Уголовная катастрофа

Следующие две недели превратились для Регины в испытание на прочность. Эльвира Чудик существовала ей назло — в этом Регина не сомневалась. Ни один человек не мог быть настолько неуправляемым без злого умысла. Это был не просто характер. Это была война. Война за внимание. За власть. За возможность смотреть на Регину с вызовом и видеть, как та краснеет. А Регина краснела. Это было унизительно. На второй лекции она посадила Эльвиру на первую парту. Прямо перед собой. «Так будет легче контролировать», — сказала она себе. «Так она не сможет прятаться в последнем ряду и строить рожи», — повторила она вслух, когда Эльвира спросила, зачем её переселили. — Так вам будет легче меня контролировать? — уточнила Эльвира, переселяясь. — Так вам будет легче слышать, — отрезала Регина. — И, надеюсь, меньше говорить. Эльвира усмехнулась и написала тест за пятнадцать минут. Потом сидела и рисовала на полях чёрные цветы. Регина проверяла тест позже, в своём кабинете, в тишине. Из двадцати вопросов Эльвира ошиблась только в одном. И то — потому что задание было сформулировано двусмысленно. Даже сама Регина признала это, хотя вслух, конечно, не сказала. «Она гений, — подумала Регина, откладывая листок. — Настоящий, природный гений. Не зубрилка, не ботаник, а живой, острый, опасный ум. И это бесит ещё больше». Потому что если бы Эльвира была глупой, всё было бы просто. Глупых можно игнорировать. Глупых можно выгнать. Но гения, который смотрит на тебя разноцветными глазами и задаёт вопросы, на которые нет ответов в учебнике — такого не выгнать. С ним можно только воевать. Или… Регина оборвала мысль на полуслове. «Или что? — спросила она себя жёстко. — Или полюбить? Ты сошла с ума, Рейман. Она твоя студентка. И девушка. И моложе на десять лет. И вся — сплошной вызов». Регина выбросила эту мысль в мусорное ведро вместе с чёрным маркером, который перестал писать. Но мысль вернулась. На следующей лекции, когда Эльвира надела не толстовку, а тонкий чёрный свитер, который облегал её плечи и подчёркивал ключицы. Регина смотрела на эти ключицы минуту. Может быть, две. Потом одёрнула себя и вызвала другого студента. — Назовите отличия прямого умысла от косвенного. Студент мямлил. Эльвира слушала, и на её губах играла усмешка. Регина боялась, что она снова поднимет руку. Но Эльвира молчала. Только смотрела. Тем же взглядом — тяжёлым, тёплым, раздевающим. Регина закончила лекцию на двадцать минут раньше. Сказала, что заболела голова. Это была ложь. Просто она больше не могла выдерживать этот взгляд. В коридоре её перехватила Светлана Павловна, завкафедрой. — Ты какая-то дерганая в последнее время, — сказала старая женщина, глядя поверх очков. — Чудик достаёт? — Она не достаёт, — ответила Регина. — Она мешает учебному процессу. — Мешает или заставляет тебя сомневаться? Регина промолчала. Потому что ответ был — да. Эльвира заставляла её сомневаться. В методах. В тоне. В том, почему она вообще стала преподавателем. В том, жива ли она ещё внутри или уже давно мумифицировалась в этом костюме и должности. Светлана Павловна вздохнула. — Ты знаешь её историю? — Какую историю? — Чудик. Девочка из неблагополучной семьи. Отец погиб, когда ей было пятнадцать. Мать винит её. Говорят, с тех пор у неё началась седина — эти белые пряди от стресса, не от краски. И гетерохромия, говорят, тоже результат травмы — упала, ударилась головой. Она прошла через ад, Регина. Не будь с ней слишком жёсткой. Регина смотрела на Светлану Павловну и не могла вымолвить ни слова. «Белые пряди от стресса. Отец погиб. Мать винит». Внутри что-то оборвалось. То самое чувство, которое она так долго душила, вдруг вырвалось на свободу. — Я не знала, — тихо сказала Регина. — Никто не знает, — ответила Светлана Павловна. — Потому что она не жалуется. Она просто… бунтует. Может, ей нужен кто-то, кто не сломается. Кто выдержит её бунт и останется. Регина кивнула и ушла в кабинет. Она просидела там до вечера. Не проверяла работы. Не готовила лекции. Просто смотрела в окно и думала о пятнадцатилетней девочке с седеющими волосами и разноцветными глазами, которую мать обвинила в смерти отца. И о том, что сама Регина в пятнадцать была счастливой. У неё были родители (пока отец не ушёл, мать не озлобилась), были друзья, были оценки. Никто не умирал. Никто не винил. — Кто ты, Эльвира Чудик? — прошептала Регина в темноту кабинета. Ответа не было. Но что-то изменилось. Внутри, глубоко, там, где она годами поддерживала порядок и тишину, появилась трещина. И в эту трещину пробивался свет.

***

Эльвира не спала третью ночь подряд. Она лежала на диване в своей пустой квартире, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую лекцию, каждое слово, каждый взгляд Регины Эдуардовны. — Это пройдёт, — сказала она себе. — Это просто увлечение. Скучно было. Она первая, кто ответил на провокацию. Это адреналин. Но адреналин не заставляет смотреть на профиль преподавательницы и думать: «Какая у неё шея. Интересно, она мягкая или напряжённая всегда?» Адреналин не заставляет перечитывать конспекты по уголовному праву в три часа ночи, потому что это писала она. Потому что в этих сухих параграфах мелькнула её рука, её мысли, её стальные пальцы, которые, наверное, никогда никого не гладили. — Ты больная, — сказала Эльвира потолку. — Ты влюбилась в преподавательницу. В холодную, железную, безупречную преподавательницу, у которой, наверное, даже трусы выглажены и подписаны по дням недели. Она засмеялась. Смех получился горьким. Потом встала, налила себе чай (заварник был пуст, пила кипяток) и села к окну. За окном была ночь. Светились редкие фонари. Где-то далеко лаяла собака. Эльвира думала о том, почему она такая. Почему не может просто выучить предмет, сдать экзамен и забыть. Почему всегда должна лезть в драку. Почему не может тихо сидеть на первой парте и не смотреть на то, как падает свет на короткие чёрные волосы. «Потому что ты никогда не получала внимания, — ответил внутренний голос. — Потому что мать не замечала, отец умер, друзей нет. А она заметила. С первого взгляда. И теперь ты хочешь, чтобы она замечала тебя всегда. Даже если для этого придётся её бесить». Эльвира закрыла глаза. Представила Регину. Не на кафедре — у доски, когда никто не видит. Как она поправляет воротник блузки. Как сжимает маркер. Как хмурится, когда студент не может ответить. «Я хочу тебя, — прошептала она в темноту. — Я хочу тебя всю. Твою холодность. Твои карие глаза. Твой ледяной голос. Я хочу растопить тебя». Она знала, что это невозможно. Что между ними — пропасть. Возраст, статус, пол, прошлое, будущее. Всё против. Но когда Эльвира засыпала под утро, она улыбалась. Потому что завтра снова увидит её. И это было единственным, что имело значение.