Уголовная катастрофа

Она не должна была этого говорить. Регина знала это ещё до того, как слова сорвались с губ. Но остановиться уже не могла. Эльвира сидела на первой парте, подавшись вперёд, и её разноцветные глаза горели. Они горели так, будто она собиралась спалить дотла всё, что Регина строила годами. Тема лекции была «Соучастие в преступлении. Организатор. Подстрекатель. Пособник». Регина рассказывала ровно, чётко, как всегда. Но Эльвира смотрела не на доску — на неё. И в этом взгляде было что-то новое. Не просто вызов. Не просто желание задеть. А что-то тёмное, горячее, от чего у Регины пересыхало в горле. — …организатор несёт ответственность за все преступления, совершённые группой, даже если он непосредственно в них не участвовал, — говорила Регина, стараясь не встречаться глазами с рыжей девушкой на первой парте. — А если организатор — жертва? Голос Эльвиры прозвучал тихо, но в аудитории стало так тихо, что слышно было, как муха жужжит под потолком. Регина замерла. — Что вы имеете в виду, Чудик? — Если человек стал организатором не по своей воле. Если его шантажировали, угрожали, заставляли. Если он — просто инструмент в руках настоящего преступника, но по закону он — главный. Это справедливо? Регина медленно опустила указку. Она чувствовала, как все студенты смотрят то на неё, то на Эльвиру. Ждут. Как в зале суда перед оглашением приговора. — Закон не оперирует понятием «справедливость», Чудик. Закон оперирует составом. Если есть умысел, если есть действие — есть ответственность. — А если умысла нет? Если человек действовал под страхом смерти? — Статья 40. Физическое принуждение. — А если принуждение психическое? Если ему сказали: «Ты организуешь это, или мы убьём твою семью»? Он что, должен был позволить убить своих близких? Эльвира встала. Регина впервые видела её такой — не ленивой, не усмехающейся. Злой. И одновременно… отчаянной. Будто она говорила не о гипотетическом преступнике, а о ком-то, кто был ей очень близок. — По закону, — сказала Регина, и каждое слово давалось ей с трудом, — он виновен. По справедливости — нет. Но суды работают по закону. — Значит, закон не защищает слабых, — Эльвира сделала шаг вперёд, к кафедре. — Закон защищает тех, у кого есть деньги, связи и адвокаты. А простые люди, которые попали в жернова, — они виноваты всегда. Как вы, Регина Эдуардовна. Вы всегда на стороне сильных. Регина почувствовала, как кровь приливает к лицу. Никто — никто! — никогда не позволял себе такого в её присутствии. Ни студенты, ни коллеги, ни судьи. Она пять лет строила репутацию железной, непрошибаемой, беспристрастной. А эта девчонка с разноцветными глазами только что назвала её адвокатом богатых и жестоких. — Вон из аудитории, Чудик, — сказала Регина. Голос прозвучал ровно — но это стоило ей нечеловеческих усилий. — Немедленно. Эльвира не двинулась с места. Она стояла, скрестив руки на груди. Смотрела. В её сером глазу отражался свет ламп, в голубом — тень. — Вы выгоняете меня, потому что я сказала правду? — тихо спросила она. — Я выгоняю вас, потому что вы нарушаете порядок. — Нет, — Эльвира покачала головой. Белая прядь упала на лицо. — Вы выгоняете меня, потому что я задела вас за живое. Потому что вы знаете — я права. Закон несовершенен. И вы это знаете. Но вам легче делать вид, что всё в порядке, чем признать, что система сломана. — Чудик, я сказала — вон! — Регина уже не сдерживала голос. Он звенел, как натянутая струна. Эльвира кивнула. Спокойно, будто только что сама поставила точку в важном споре. Собрала вещи — медленно, не спеша. Застегнула рюкзак. Поправила серьгу-цепочку. На пороге обернулась. — Вы сильный преподаватель, Регина Эдуардовна. — Её голос был тихим, но в нём не было насмешки. Почти нежность. — Но это не значит, что вы всегда правы. Дверь закрылась. Аудитория молчала. Регина стояла у кафедры, сжимая указку так, что побелели костяшки. Ей нужно было продолжить лекцию. Нужно было сказать хоть что-то. Перевести тему. Пошутить. Но язык не поворачивался. — На сегодня всё, — сказала она наконец. — Следующее занятие — в среду. Готовьтесь к контрольной. Студенты выходили, перешёптываясь. Кто-то сочувственно посмотрел на Регину, кто-то — с любопытством. Она не видела никого. Она видела только пустую первую парту. А после лекции пошла к Светлане Павловне. Чтобы написать докладную. Чтобы выгнать Эльвиру Чудик с курса. Чтобы никогда больше не видеть эти глаза. Она зашла в кабинет завкафедрой. Открыла рот. И не сказала ничего. — Передумала? — спросила Светлана Павловна, не поднимая головы от бумаг. — Нет, — соврала Регина. — Я просто… решаю, как лучше сформулировать. Она вышла. Вернулась в свой кабинет. Села за стол. Открыла чистый лист. И просидела так до вечера. Докладная так и не была написана.

***

Эльвира вылетела из университета, как пробка из бутылки шампанского. Бежала по улице, не разбирая дороги, налетела на какого-то мужчину, извинилась сквозь зубы. Свернула в арку, прислонилась к стене и задышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце колотилось так, что она слышала его стук в висках. — Ты дура, — прошептала она. — Ты конченная дура. Только что тебя могли отчислить. Ты бы осталась без диплома. Без будущего. Без ничего. Но внутри, на самом дне, там, где заканчивался разум, начиналась правда, — она была счастлива. Регина покраснела. Регина повысила голос. Регина сжала указку так, что побелели костяшки. Значит, не всё равно. Значит, она зацепила. Значит, эта железная женщина не такая уж железная. Под бронёй — живое, горячее, ранимое. — Она меня видит, — прошептала Эльвира. — По-настоящему видит. Она достала сигареты. Руки дрожали. Прикурила с третьей попытки. Затянулась — глубоко, до кашля. Что дальше? Она не знала. Но знала одно: она не отступит. Даже если Регина выгонит её с курса. Даже если придётся пересдавать все экзамены. Даже если — самое страшное — она никогда не сможет быть с ней. Она будет рядом. Будет смотреть. Будет провоцировать. Потому что только так эта женщина просыпается. Только так она перестаёт быть доцентом Рейман и становится живой. А другой она Эльвире не нужна. Она докурила, затушила сигарету о стену (стыдно, но кому какое дело) и побрела домой. В квартире было темно и холодно. Она не включала свет — села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в окно. За окном светились чужие окна. В каких-то ужинали семьями. В каких-то смотрели телевизор. В каких-то, может быть, тоже кто-то любил и не мог признаться. Эльвира достала телефон. Открыла фотографию Регины — ту, что сделала тайком на первой лекции. Регина пишет на доске, профиль, свет падает на скулы. — Что ты со мной делаешь? — прошептала Эльвира. — Я никогда никого не боялась. А тебя боюсь. Боюсь, что ты меня прогонишь. Боюсь, что не прогонишь. Боюсь, что ты полюбишь меня в ответ — а я не справлюсь. Она закрыла глаза и представила: Регина рядом. Не на кафедре, не в костюме. Дома. В свитере. Волосы растрёпаны. Улыбается. Больно. Сладко. Невозможно. — Что ж, Чудик, — сказала она себе. — Живи с этим.