RED/BLUE

День клонился к послеполуденному штилю — тому самому часу, когда Эшхейм замирает в короткой сиесте между обеденным перерывом и вечерней деловой волной. Солнце, зависшее над шпилем Примирительного Собора, заливало центральные проспекты жидким золотом, а умные тротуары, почуяв смену температуры, уже начали источать лёгкую прохладу — ту самую, которую Водники называли «комфортной», а Огневики — «терпимой». Чонгук и Тэхён вышли из восточного крыла Пантеона через служебный выход, которым пользовались только агенты — не потому, что парадный был хуже, а потому, что служебный выводил прямиком к Гранитному проспекту, главной артерии делового центра. После спарринга оба привели себя в порядок в комнатах отдыха при полигоне — в Пантеоне вообще следили за тем, чтобы агенты не покидали здание в непотребном виде, справедливо полагая, что репутация Агентства складывается не только из раскрытых дел, но и из того, как его сотрудники выглядят на публике. Чонгук шёл первым, по привычке задавая темп — быстрый, размашистый, с походкой человека, который всегда знает, куда направляется, даже если понятия не имеет. Синий плащ лежал на его плечах безупречными складками, гидрофобная ткань переливалась в солнечном свете, как рыбья чешуя. Брошь-дракон на плече мерцала ровной сапфировой синевой — все одиннадцать подвесок-накопителей были на месте и заряжены. Перчатки сидели идеально. Тэхён держался на полшага позади, двигаясь в своём обычном ритме — плавном, экономичном, без единого лишнего движения. Его сюртук был застёгнут на все пуговицы, красная перевязь лежала безупречно, цепочки броши — все до единой, включая ту, что оторвалась во время броска, — были закреплены так, чтобы не звенеть при ходьбе. Царапину на скуле он заклеил тонкой полоской медицинской руны — та почти не бросалась в глаза и должна была исчезнуть к утру. Прохожие на Гранитном проспекте — а их в этот час было немало: клерки на позднем обеде, студенты-тауматурги с рунными планшетами под мышкой, парочка Воздушников, парящая над тротуаром в лёгких антигравитационных ботинках, — провожали их взглядами. Два агента Пантеона в полной форме — зрелище не то чтобы редкое, но всегда притягательное. К тому же красная перевязь и синий плащ в непосредственной близости друг от друга автоматически делали их живой сенсацией для всякого, кто следил за внутренними новостями Агентства. Чонгук, разумеется, замечал эти взгляды. И, разумеется, получал от них удовольствие. — На нас смотрят. — сообщил он Тэхёну, не понижая голоса, — Как думаешь, это потому что мы знаменитости или потому что ты идёшь с таким лицом, будто сопровождаешь дипломатическую миссию? — Возможно, и то и другое. — отозвался Тэхён, — Дипломатическая миссия — это ты, если что. — О. — Чонгук прижал ладонь к груди, изображая глубокую признательность, — Я польщён. Сравнение с дипломатической миссией — это, наверное, лучший комплимент, который Огневик может сделать Воднику. — Я не Огневик, — поправил Тэхён. — Да? А кто? Ой, подожди. Ты Огневик, который ведёт себя как Водник. А я Водник, который ведёт себя как Огневик. Мы — ходячий кризис идентичности. — Или идеальная пара. Чонгук споткнулся на ровном месте. Восстановил равновесие с грацией, которой позавидовал бы любой Воздушник, и уставился на Тэхёна. — Ты это сейчас серьёзно? — Наполовину. — Какая именно половина серьёзна? — Та, которая говорит «идеальная». Про «пару» я ещё не уверен. Чонгук открыл рот. Закрыл. Сделал жест, который можно было интерпретировать как «я сдаюсь, ты непредсказуем», и ускорил шаг. Они миновали перекрёсток с фонтаном Четырёх Стихий — монументальным сооружением, где четыре потока воды, огня, воздуха и земли сплетались в единый столп, символизирующий Единство, — и свернули на улицу Серебряных Мастеров, известную своими ресторанами. Здесь запахи стояли такие, что даже Тэхён, известный своим аскетизмом в еде, невольно замедлил шаг. — Что ты предпочитаешь? — спросил Чонгук, оглядывая вывески, — Мы, Водники, традиционно любим морепродукты. Но я не традиционный Водник, так что могу съесть что угодно, вплоть до жареного гвоздя, если он хорошо приправлен. — Я не привередлив. — ответил Тэхён, — Но морепродукты — это действительно хороший выбор. — Потому что ты «не традиционный Огневик»? — Потому что я голоден. Голод — лучшая приправа. — Господин Ким Тэхён, — торжественно произнёс Чонгук, — Вы только что произнесли фразу, достойную народной мудрости. Я запишу. — У тебя нет планшета. — Я запишу в сердце. Тэхён не нашёлся что ответить — и это, кажется, была его первая маленькая победа в их словесной дуэли. Чонгук мысленно поставил себе галочку и толкнул дверь ресторана под названием «Морской Котёл». Заведение оказалось из тех, что называют «атмосферными»: приглушённый свет, имитирующий подводное царство, живые водоросли в аквариумах вдоль стен, тихая музыка — кажется, живое исполнение: где-то в углу перебирал струны арфы Водник-музыкант, и звуки струились, как ручей. Пол был прозрачным, с подсветкой, имитирующей толщу воды, и Чонгук, ступив на него, на мгновение испытал иррациональное желание посмотреть под ноги — нет ли там рыб. — Уютно. — прокомментировал он, — И сыро. Идеально для меня. — Влажность — шестьдесят три процента. — сообщил Тэхён, — Оптимально. — Ты... Ты можешь определять влажность без прибора? — Могу. — И температуру? — Тоже. — А курс кристаллов к эфирной единице? — Нет. Для этого есть Моро. Чонгук расхохотался и махнул рукой метрдотелю — немолодому Землевику с лицом, напоминавшим выветренный утёс. — Столик на двоих. Желательно не в центре, а то мы сегодня уже были в центре внимания. Метрдотель проводил их к угловому столику, отгороженному от основного зала живой изгородью из каких-то светящихся водорослей, и вручил меню — два тонких рунных планшета, на которых блюда отображались в виде миниатюрных иллюзий. Чонгук уставился на танцующего перед ним осьминога и восхищённо присвистнул: — Смотри, он шевелится! И пахнет! Как они это делают? — Иллюзорная проекция с ольфакторным компонентом. — ответил Тэхён, не глядя в меню, — Стандартная технология. Используется в ресторанах высшего ценового сегмента последние года три. — Ты скучный. — констатировал Чонгук, — Тебе показывают волшебство, а ты говоришь «ольфакторный компонент». — Я не скучный. Я информированный. — Это одно и то же! Ладно, давай закажем... — он пробежал глазами по меню, — Суп из гребешков с имбирём, осьминога на гриле, креветки в сливочном соусе и... О, чёрт, у них есть морской окунь, запечённый в соли. Я не могу пройти мимо морского окуня. Ты как? — Я доверяю твоему выбору. — Вот так просто? Доверяешь? — В вопросах еды — да. В вопросах боя — тоже. В вопросах опозданий — пока нет. — Я не опоздал! — Знаю. Чонгук фыркнул и сделал заказ, ловко управляясь с рунным планшетом. Пока они ждали, он откинулся на спинку стула и принялся разглядывать Тэхёна с тем бесцеремонным любопытством, которое было его визитной карточкой. — Значит, ты у нас загадочный тип. — начал он, подперев щёку ладонью, — Немногословный. С фирменным взглядом «я знаю что-то, чего не знаешь ты». Как долго ты его репетировал? Перед зеркалом? Или это природный дар? — Природный. — ответил Тэхён, не поведя бровью, — Но перед зеркалом тоже бывает. По утрам. Для разминки. — О, разминка для лица! — восхитился Чонгук, — Расскажи подробнее. Сколько подходов? По сколько повторений? У тебя есть специальная гимнастика для левой брови? Она у тебя, кстати, иногда приподнимается — это сложный элемент? — Левая бровь — продвинутый уровень. — серьёзно ответил Тэхён, — Новичкам не рекомендуется. Можно потянуть сухожилие сарказма. Чонгук поперхнулся водой. Закашлялся. Схватил салфетку. — Сухожилие сарказма. — повторил он, вытирая губы и всё ещё посмеиваясь, — Это потрясающе. Я украду это выражение и буду использовать при каждом удобном случае. Ссылаясь на тебя, разумеется. Авторские права соблюду. — Ценю. — А что насчёт улыбки? — продолжал допрос Чонгук, подаваясь вперёд, — Я пока видел примерно полторы. Полторы улыбки за целый день. Это норма? Или ты экономишь? У тебя лимит? Как с комплиментами — одна в месяц? — Улыбки не нормированы. — ответил Тэхён, и в уголках его губ действительно обозначилось что-то, что при очень богатом воображении можно было счесть за намёк на улыбку номер два, — Просто я предпочитаю не размениваться. — Ага. То есть улыбка Ким Тэхёна — это эксклюзив. Не для всех. Как закрытый клуб. И сегодня у меня вроде как пробный абонемент? — Можно и так сказать. Пробный период. Если не оправдаешь ожиданий — абонемент аннулируется. Чонгук драматично схватился за сердце. — Слышишь? Это звук разбитых надежд! Меня только что поставили на испытательный срок в Клубе Улыбок Кима Тэхёна! И что мне сделать, чтобы оправдать ожидания? Спеть? Станцевать? Сделать сальто назад прямо здесь, между столиками? — Для начала — не опрокинуть соевый соус. Чонгук опустил взгляд. Его локоть действительно находился в опасной близости от фарфорового сосудика с соевым соусом. Он медленно, с преувеличенной осторожностью, отодвинул его на безопасное расстояние. — Заметил. — констатировал он, — Ты всё замечаешь. Это немного пугает. Ты, наверное, и то, что у меня шнурок развязался, заметил? — Заметил. Но не сказал, потому что ты выглядел слишком довольным собой. Решил не портить момент. Чонгук заглянул под стол. Шнурок действительно болтался, предательски распущенный. Он выпрямился и посмотрел на Тэхёна долгим взглядом, в котором смешались возмущение, восторг и что-то похожее на зарождающееся уважение. — Ты — просто ходячий артефакт наблюдения. — заявил он, — Скрытая камера в человеческом обличье. Тебя, наверное, в допросные надо отправлять. Ты бы не спрашивал — ты бы просто смотрел, и подозреваемые сами бы признавались. От неловкости. — Пробовал. — ответил Тэхён, — Работает не со всеми. Некоторые начинают болтать без умолку, чтобы заполнить тишину. — Это я. — радостно опознал себя Чонгук, — Это точно я. Я тот, кто заполняет тишину. — Я заметил. — А тебя это не раздражает? Тэхён помолчал. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы пауза стала весомой, но не неловкой. — Нет. — сказал он наконец, — Тишина переоценена. Иногда полезно, когда кто-то говорит за двоих. Особенно если этот кто-то говорит смешные вещи. — Так я, по-твоему, смешной? — Я этого не говорил. Я сказал «вещи смешные». Не путай. — Ах, ну да, ну да. Вещи смешные, а я — просто сосуд для доставки этих вещей. Курьер юмора. Почтальон шуток. — Ты сам придумываешь себе звания быстрее, чем я успеваю их комментировать. — Это мой дар! — гордо объявил Чонгук, — Я могу найти себе титул в любой ситуации. Вот смотри: прямо сейчас я — Главный Дегустатор Морепродуктов, потому что нам несут заказ. А ты, — он театрально указал на Тэхёна палочками, — назначаешься Почётным Свидетелем Того, Как Я Это Съем. — Для этого звания тоже есть абонемент? — Нет. Это звание выдаётся бесплатно. За красивые глаза. Тэхён моргнул. Один раз. Медленно. И Чонгук готов был поклясться, что увидел, как левая бровь — та самая, продвинутого уровня, — едва заметно дрогнула. — У меня красивые глаза? — переспросил Тэхён. — О, Боже. — простонал Чонгук, утыкаясь лбом в меню, — Из всего, что я сказал, ты услышал только это? — Я слушаю выборочно. Как ты читаешь рассылку. — Туше. Три-ноль в твою пользу. Ладно, да, у тебя красивые глаза. Тёмные. Серьёзные. Как у филина. — У филина глаза жёлтые. — Значит, ты — редкий подвид. Филин-меланхолик. Занесён в Красную книгу. Охраняется государством. Принесли заказ — дымящийся суп из гребешков с имбирём, осьминога на гриле, креветки в сливочном соусе и обещанного морского окуня, запечённого в соляной корке, которую официант торжественно разбил прямо за столом. Чонгук немедленно забыл о филинах и переключился на еду с энтузиазмом человека, который полдня потратил на магические кульбиты и рукопашный бой. — Знаешь, — сказал он, уплетая креветку, — а ты ничего. Для Огневика. — Ты тоже ничего. — ответил Тэхён, аккуратно отделяя филе окуня от костей, — Для Водника. — Для Водника? — возмутился Чонгук с набитым ртом, — А давай без «для»? Просто — ты ничего. Я ничего. Мы оба ничего. Идёт? — Идёт. И Тэхён, подцепив палочками кусочек осьминога, отправил его в рот с таким видом, будто только что подписал мирный договор. Что, впрочем, было не так уж далеко от истины.

***

Пока Чонгук и Тэхён доедали морского окуня в «Морском Котле», на сорок втором этаже Пантеона, в Зале Тактического Синтеза, собрались те же действующие лица (за исключением представителей Земли и Воздуха), что и утром, — но атмосфера разительно отличалась от царившей здесь несколькими часами ранее. Напряжение ушло, уступив место чему-то среднему между научным любопытством и плохо скрываемым профессиональным восторгом. Лотар Ашер сидел в своём кресле, вытянув ноги, и вертел в пальцах незажжённую сигару — вредную привычку он бросил десять лет назад, но ритуал остался, и в минуты глубокой задумчивости глава Департамента Огня обязательно извлекал сигару из нагрудного кармана и принимался её мучить. Сегодня сигара страдала особенно сильно: Ашер то скручивал её, то разглаживал, то постукивал ею по подлокотнику, выбивая дробь, которая, знай он нотную грамоту, могла бы сойти за военный марш. — Ну, — произнёс он, не обращаясь ни к кому конкретно, — я посмотрел запись. — Мы все посмотрели запись. — отозвалась Изабель Кортес, не поднимая глаз от рунного планшета, — Дважды. Винсент перематывал самые интересные моменты и запускал в замедленном воспроизведении. Я думала, он расплачется. — Я не плакал. — возразил Моро, не отрываясь от экрана, — У меня было лёгкое увлажнение роговицы. Это физиологическая реакция на исключительные данные. — Увлажнение роговицы. — повторила Кортес с таким выражением, с каким пробуют на язык незнакомое блюдо, — Обязательно запишу в свой лексикон. Итак, Винсент, доложи результаты. Моро поднялся. Поправил очки — те самые, без оправы, которые он протирал каждые пятнадцать минут независимо от того, нуждались ли они в этом, — и развернул над столом трёхмерную голограмму. На этот раз это была не карта города и не диаграмма совместимости, а запись сегодняшнего спарринга, застывшая на моменте, где Чонгук висел в воздухе, выполняя то самое сальто назад, а Тэхён ещё даже не начал пригибаться. — Для начала — сухие цифры. — начал Моро тем бесцветным голосом, которым зачитывал статистику даже на праздничных собраниях, — Продолжительность спарринга: сорок семь минут двенадцать секунд. За это время зафиксировано тридцать восемь магических взаимодействий, из которых двадцать четыре — прямые столкновения стихий, четырнадцать — непрямые. Из тридцати восьми взаимодействий ни одно не привело к деструктивной интерференции. Повторяю: ни одного. — Это невозможно. — сказал Ашер, — То есть я понимаю, что это возможно, я только что видел это своими глазами, но... Это невозможно. Учебники придётся переписывать. — Учебники, — спокойно ответила Кортес, — подождут. Продолжай, Винсент. Моро переключил голограмму на следующий фрагмент: тот самый миг, когда Чонгук и Тэхён впервые соприкоснулись предплечьями в клинче. Изображение замерло, увеличилось, и теперь были видны мельчайшие детали: капли пота на виске Чонгука, напряжённые сухожилия на запястье Тэхёна, и — что самое важное — едва заметное свечение в точке контакта. — Вот здесь, — Моро указал на свечение, — произошло кратковременное слияние эфирных полей. Длительность: ноль целых сорок три сотых секунды. Этого недостаточно для полноценного резонанса, но достаточно, чтобы зафиксировать феномен. Они не просто совместимы — они комплементарны. Их сигнатуры не конфликтуют. Они дополняют друг друга, как две половины разорванного артефакта. — Как инь и ян, — снова вставил Ашер. — Лотар, — поморщилась Кортес, — если ты ещё раз скажешь «инь и ян», я подам рапорт о переводе тебя в Департамент Метафор. — Молчу. Моро тем временем вывел на экран график — тот самый, который он показывал утром: две синусоиды, красная и синяя, идущие в противофазе. Только теперь в точке их пересечения больше не было всплеска — там была ровная, спокойная линия, словно две волны идеально погасили друг друга, не оставив разрушительного эха. — Вероятность успешного формирования Резонанса Фламмеля-Игниса, — произнёс Моро и сделал паузу, которая, как он знал, будет мучительной для всех присутствующих, — пересмотрена до шестидесяти восьми процентов. В зале повисло молчание. Даже живой камень стен, казалось, прислушивался. Ашер перестал мучить сигару. Кортес медленно, почти благоговейно, отложила планшет. — Шестьдесят восемь. — повторил Ашер, — Утром было двенадцать. — Утром у нас не было данных. — И это только первый спарринг. — добавила Кортес, и в её голосе прорезалась интонация, которую боялись все, кто когда-либо с ней работал: интонация человека, который уже видит на три хода вперёд, — Первый. Они ещё даже не настроены друг на друга. Они не проходили противофазную синхронизацию. Они не работали с оружием. Они просто... Подрались. И уже выдали шестьдесят восемь процентов. — Если тенденция сохранится, — подхватил Моро, — после полного курса подготовки мы можем ожидать вероятность в районе восьмидесяти пяти — девяноста двух процентов. Это сделает их самой эффективной боевой парой со времён «Факела-Прилива». Возможно — эффективнее. Ашер присвистнул. Это был тот редкий звук, который издавал только он и только в моменты, когда реальность превосходила все его ожидания, вместе взятые. — А теперь — самое интересное. — сказала Кортес, — Помимо магии, посмотрите на рукопашную фазу. Кто-нибудь из вас узнал стили? — Дзюдо, тхэквондо, тайский бокс. — перечислил Моро, — Со стороны Тэхёна. Капоэйра, классический бокс, элементы тайского клинча и что-то, что я не смог идентифицировать, — со стороны Чонгука. Ещё он использовал акробатику Воздушников и низкий подкат Землевиков. По сути, мы наблюдали столкновение как минимум семи боевых школ в рамках одного спарринга. — Семи. — повторил Ашер, — Я знал, что Тэхён хорош, но чтобы настолько... — А Чонгук? — спросила Кортес, — У него в досье указаны только стандартные водные техники и базовый рукопашный бой. Откуда у него капоэйра? Моро пролистал файл. — В досье не указано. Но, судя по косвенным данным — частота посещения гимнастического зала, запросы на литературу по боевым искусствам Южного Архипелага, — он осваивал её самостоятельно. В свободное время. Без инструктора. — Без инструктора. — произнесла Кортес задумчиво, — Одиночка, который тайно учится танцевальному бою и никому об этом не говорит. Интересный мальчик. — Оба интересные. — поправил Ашер, — Ты видела, как они смотрели друг на друга после боя? Это не профессиональное уважение. Это что-то другое. Кортес переглянулась с Моро. Тот едва заметно кивнул и вывел на экран последний фрагмент записи — тот, где Тэхён протягивает Чонгуку руку. Ладонь к ладони. Ни пара, ни искр, ни драмы — только крепкое пожатие, которое длилось на полсекунды дольше, чем требовал этикет. — Вот здесь, — тихо сказала Кортес, — они перестали быть экспериментом и стали парой. — Ты так говоришь, будто это романтический фильм, — проворчал Ашер. — Это не фильм, Лотар. Это двое людей, которые всю жизнь были неправильными для своих стихий. А теперь они нашли того, кто неправильный так же, как они. Как ты думаешь, долго ли продержится платоническая дистанция? Ашер задумался. Потом вздохнул, убрал сигару обратно в карман и поднялся. — Ладно. — сказал он, — Предположим, всё пройдёт как по маслу. Они достигнут резонанса, станут лучшей парой Пантеона и справятся с любой угрозой. Но у меня остаётся один вопрос. — Какой? — спросила Кортес. — Кто будет их куратором? Повисла пауза. На этот раз — неловкая. Моро перестал печатать. Кортес посмотрела в потолок с таким видом, будто там было написано ответное слово, но на незнакомом языке. — Мы не назначили куратора. — констатировал Моро, — Потому что никто не хотел брать на себя ответственность за провал. — А теперь, — добавила Кортес, — когда провалом и не пахнет, ответственность захотят взять все. Нам придётся выбирать. И быстро. — У меня есть кандидат. — подал голос Моро, — Но он вам не понравится. — Кто? — Я. Ашер уставился на него. Кортес медленно, очень медленно, улыбнулась. — Ты — аналитик, Винсент. Ты не был в поле пятнадцать лет. С чего ты вдруг решил стать куратором? — Потому что, — ответил Моро, снимая очки и впервые за весь вечер глядя на них без защиты линз, — если эта пара провалится, никто не сможет понять причину лучше меня. А если они справятся — никто не напишет отчёт лучше меня. В любом случае, я хочу быть в центре событий. — Амбициозно. — хмыкнул Ашер, — Не знал, что ты амбициозен. — Я не амбициозен. Я просто не люблю, когда что-то происходит без моего ведома. Кортес поднялась. Подошла к панорамному окну, за которым Эшхейм уже зажигал вечерние огни — фонари-элементали просыпались цепочками, проспекты наливались светом, далёкий шпиль Примирительного Собора мерцал в закатных лучах. — Хорошо, Винсент. — сказала она наконец, — Будешь куратором. Но при одном условии. Ты перестанешь называть их «объектами» и «единицами анализа». У них есть имена. Ким Тэхён и Чон Чонгук. Выучи их. — Я знаю их имена, — обиделся Моро. — Знать и использовать — разные вещи. И ещё, — она обернулась, и аквамарин на её шее сверкнул алым от заката, — не вздумай проиграть их в тотализаторе. — Я не играю в тотализатор, — оскорблённо ответил Моро. — Знаю. Именно поэтому ты и подходишь. Ашер, наблюдавший эту сцену с видом человека, которому только что продали страховку на случай извержения вулкана в пустыне, наконец направился к выходу. — Значит, решено. — бросил он через плечо, — Куратор — Моро. Вероятность — шестьдесят восемь процентов. Ставки приняты. Всем спасибо, все свободны. — Кесслер проиграл пятьдесят кристаллов. — сообщил Моро, тоже поднимаясь, — Варгас, кажется, собирается оспорить своё пари в дисциплинарном порядке. — Пусть оспаривает. — отмахнулась Кортес, — Через месяц она будет спорить не о пятидесяти кристаллах, а о том, кто первым предложил эту идею. И каждый захочет быть тем самым.

***

Из «Морского Котла» они вышли, когда солнце уже начало клониться к шпилям старого города, окрашивая стёкла небоскрёбов в оттенки расплавленной меди и розового золота. Вечерний Эшхейм дышал иначе, чем дневной: ритм замедлялся с делового стаккато до расслабленного легато, уличные фонари ещё не зажглись, но уже подрагивали в предвкушении, а воздух, пропечённый за день и теперь остывающий, пах озоном от далёкой грозы и цветущим жасмином из парка Элементалей. — Домой? — спросил Чонгук, остановившись на перекрёстке и неопределённо качнувшись то ли в сторону «Аква-Тауэр», то ли в сторону набережной. Тэхён посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят не на человека, а на уравнение с несколькими неизвестными, — и вместо ответа спросил: — Ты когда-нибудь видел Игнисфлюм на закате? — В смысле — видел ли я реку? — уточнил Чонгук, — Ну, я в ней сегодня стоял по колено, ловя отступника. Это считается? — Нет. Стоять в реке по работе и стоять у реки без работы — принципиально разные вещи. Первое — обязанность. Второе — привилегия. Чонгук склонил голову набок, переваривая эту неожиданную эскападу в несвойственный Тэхёну лиризм, и хмыкнул: — Ладно. Веди. Покажешь мне эту свою привилегию. Набережная Игнисфлюма в этот час была почти безлюдна — только редкие пары, гуляющие под руку, да одинокий Воздушник, запускавший в небо светящегося бумажного змея, который на ветру рассыпа́лся искрами и снова собирался в причудливый узор. Река, широкая и тёмная, несла свои воды медленно, величественно, словно сознавая, что она — главная артерия города, его жидкая история, его память, замкнутая в русле. Закатное небо опрокидывалось в воду, и от этого казалось, что под поверхностью течёт не вода, а расплавленное золото, остывающее с каждой минутой. Тэхён остановился у гранитного парапета, положил на него ладони — без перчаток, которые он предусмотрительно снял и сунул в карман сюртука, — и посмотрел на реку. Цепочки его броши тихо звякнули, когда он наклонился вперёд. — Я прихожу сюда, когда нужно подумать. — сказал он, — Здесь эфир течёт ровнее. Может, из-за воды. Может, из-за того, что река старше города. Не знаю точно. Чонгук встал рядом, облокотившись на парапет спиной — так, чтобы смотреть не на воду, а на силуэт Тэхёна в закатных лучах. Синий плащ он перебросил через плечо, и теперь тот свисал до самой земли, почти касаясь гранитных плит. — Знаешь, — произнёс Чонгук задумчиво, — я думал, ты сейчас скажешь что-нибудь в духе «влажность тридцать процентов, температура падает по адиабатическому градиенту, рекомендую застегнуться». — Не дождёшься. — А я уже начал надеяться. Тэхён не ответил, но уголок его губ дрогнул — почти неуловимо, как рябь на воде от упавшего листа. Чонгук заметил. Мысленно записал в свой внутренний реестр побед: «Микроулыбка номер два, внеполигонная». — Давно ты в Эшхейме? — спросил он. — Шесть лет. С тех пор как закончил Академию. — И всё это время один? Тэхён помолчал. — Один — не значит одинок, — ответил он наконец. — Это ты сейчас процитировал какой-нибудь гримуар? — Нет. Придумал только что. — Ого. Собственная мудрость. Слышишь этот звук? — Чонгук изобразил фанфары, — Это рождается афоризм. Записывай скорее, пока не забыл. — У меня хорошая память. — Да, я заметил. Ты вообще ничего не забываешь, да? Лица, имена, цитаты, влажность, температуру, курс кристаллов... — Курс — нет. Для этого есть Моро. — Ах да, Моро. Наш непризнанный благодетель. Кстати, о нём. Как думаешь, его назначат нашим куратором? Тэхён задумался. Вопрос был неожиданным, но не праздным — они оба знали, что куратор будет назначен рано или поздно, и от того, кто именно им станет, зависело многое: расписание тренировок, допуск к полевым операциям, уровень бюрократического геморроя, наконец. — Вероятность высока. — сказал он, — Моро был единственным, кто не делал ставок. И единственным, кто смотрел запись с полигона, а не обсуждал наши шансы в курилке. — Подожди. — Чонгук выпрямился, — Запись? Какую запись? — Полигон три-бис оснащён обсидиановыми датчиками с функцией записи. Всё, что мы там делали, сохранено и доступно для просмотра. Ты не знал? Выражение лица Чонгука стремительно менялось — от удивления к осознанию и от осознания к ужасу. — То есть моё сальто... Мой «торнадо-кик»... То, как ты меня уронил через бедро... Это всё видели?! — И пересматривали. Моро упоминал замедленное воспроизведение. Чонгук застонал. Сполз по парапету вниз, сел на корточки и закрыл лицо ладонями. — Я сгорю со стыда. Просто сгорю. Ты, как Огневик, можешь мне помочь? Подожги меня прямо здесь. Я готов. — Ты драматизируешь. — заметил Тэхён, глядя на него сверху вниз с тем самым выражением, которое Чонгук уже начинал распознавать: лёгкое веселье, запрятанное под невозмутимостью, — Это была хорошая драка. Пусть смотрят. — Хорошая? Хорошая?! Меня швырнули через бедро, как мешок с песком, и теперь это будет в архиве! Навечно! Наши потомки увидят это! Будущие поколения агентов будут изучать это как учебный материал! «Урок номер семь: как эффектно приземлиться на лопатки в исполнении Чон Чонгука». — По моим подсчётам, это был урок номер четыре. — поправил Тэхён, — Урок номер семь — как делать сальто назад и не сломать себе шею. Чонгук отнял ладони от лица и уставился на Тэхёна снизу вверх. — Ты сейчас пытаешься меня утешить? — Пытаюсь. Получается? — Нет. Но я ценю попытку. — Вставай. — Тэхён протянул ему руку — точно так же, как на полигоне, — Здесь холоднее, чем ты думаешь. Камень уже остыл. Чонгук принял руку и поднялся. На этот раз он задержал ладонь Тэхёна в своей на долю секунды дольше необходимого — просто чтобы проверить, будет ли реакция. Реакции не было. Только тепло. — Ты горячий, — заметил он. — Я Огневик. — Нет, я имею в виду — у тебя руки горячие. Это приятно. Тэхён ничего не ответил. Он высвободил ладонь медленно, не отдёргивая, и снова повернулся к реке. Но Чонгук готов был поклясться, что в этот момент кончики его ушей — тех самых, которые обычно были скрыты под безупречно уложенными волосами, — слегка порозовели. — У тебя уши горят, — сообщил Чонгук. — Это закат, — ответил Тэхён, не оборачиваясь. — Закат. Розовый. На левом ухе. — Солнце садится слева. — Солнце, — повторил Чонгук с наслаждением, — село полчаса назад. Там, — он указал на запад, где над горизонтом догорала последняя полоска света, — солнца уже нет. — Значит, фонари. — Фонари ещё не зажглись. Тэхён обернулся — резко, как будто его поймали на месте преступления, — и встретил взгляд Чонгука. Взгляд дерзкий, тёплый, искрящийся неуместным весельем, которое бесило его и одновременно заставляло чувствовать... Что-то. — Ладно. — сказал он, — Сдаюсь. Это не закат. — А что? — Реакция на температурный градиент. Чонгук моргнул. Потом расхохотался — громко, искренне, с запрокинутой головой, так что эхо прокатилось над рекой и вспугнуло чаек. — Реакция на температурный градиент! — простонал он, отсмеявшись, — Ты невозможен, Ким Тэхён! Тебя целуют, а ты, спорим, говоришь «контактный теплообмен»! — Меня пока не целовали. — ответил Тэхён, и в его голосе прорезалась та самая нота, которую Чонгук ещё не слышал, — нечто среднее между иронией и любопытством, — Но когда поцелуют — обязательно сообщу, какой термин использовал. Чонгук поперхнулся воздухом. Закашлялся. И понял, что проиграл этот раунд вчистую. Четыре-ноль в пользу Огня. Спустя некоторое время фонари наконец зажглись — сначала один, потом другой, потом целая цепочка вдоль всей набережной. Микроскопические огненные элементали, спавшие днём в своих стеклянных темницах, просыпались и разгорались ровным, тёплым светом. Река из расплавленного золота превратилась в тёмное зеркало, усеянное отражениями огней. Где-то вдалеке заиграла музыка — кажется, в парке Элементалей начинался вечерний концерт. — Красиво. — сказал Чонгук, глядя на реку, — Ты был прав. Это совсем другое, чем стоять в ней по колено. — Я редко ошибаюсь. — О, да неужели? А как же «реакция на температурный градиент»? — Это не было ошибкой. Это было уклонение от ответа. — Уклонение! — Чонгук покачал головой, — Ты даже в этом щепетилен. Тэхён помолчал, глядя на воду, а потом задал вопрос, который, судя по всему, вертелся у него на языке уже несколько часов — а может, и с самого Совета: — Почему ты никогда не работал в паре? Я читал твоё досье. Тебе предлагали напарников. Минимум четырежды. И каждый раз ты отказывался. Почему? Чонгук оживился — так оживляется артист, которого попросили исполнить коронный номер. Он развернулся к Тэхёну, опёрся локтями на парапет и с видом заправского сказителя приготовился повествовать. — О, это целая эпопея! Сагу можно писать. В трёх томах. С иллюстрациями. Ты уверен, что хочешь это услышать? Предупреждаю: после этого ты, возможно, откажешься быть моим напарником. — Рискну. — Ну смотри, сам напросился. — Чонгук откашлялся и начал загибать пальцы, — Напарник номер один — Водник, между прочим, из моего же Департамента. Решили, что две Воды — это удвоенная мощь. Логично? Логично. На бумаге. — А на практике? — А на практике выяснилось, что он — убеждённый пацифист. Он не отказывался драться, нет. Он просто перед каждым заклинанием проводил медитативный ритуал. Минута молчания, глубокое дыхание, обращение к духу воды. Представляешь? Мы выезжаем на вызов, Отступник уже разносит витрину ювелирного, а мой напарник садится в позу лотоса и начинает дышать. «Чонгук, — говорит, — агрессия порождает агрессию. Вода должна течь, а не бить». Я ему: «Вода должна бить! Мы — боевой отряд!» А он мне: «Ты не в гармонии с собой». Тэхён слушал с непроницаемым лицом, но в глазах у него плясали те искры — признак глубоко запрятанного веселья. — И чем закончилось? — Я поймал Отступника в одиночку, пока он медитировал. Потом вернулся, а он говорит: «Я рад, что ты нашёл свой путь». Мой путь был — не прибить его на месте. Это была первая и последняя наша совместная операция. — Допустим. — кивнул Тэхён, — А второй? — О, второй! — Чонгук драматично закатил глаза, — Второй был Воздушник. Решили, что Вода и Воздух — классика, синергия шторма, всё такое. И знаешь, что? Он действительно был хорош. Быстрый, манёвренный, ветер поднимал такой, что Отступники с ног валились. Одна проблема. — Какая? — Он был в меня влюблён. Тэхён приподнял бровь — ту самую, левую, продвинутого уровня. — Влюблён? — По уши. Безнадёжно. С первого взгляда. Он мне серенады пел, Тэхён. Серенады. Под окнами. В три часа ночи. Ветер поднимал, чтобы доставить мне записки на балкон пятьдесят второго этажа. Я живу на пятьдесят втором, представляешь? Он гонял воздушные потоки так, что у меня в квартире сквозняк был даже при закрытых окнах. А однажды он устроил торнадо в виде сердца. Сердца! Над Пантеоном! — Это серьёзное нарушение протокола, — заметил Тэхён, и уголок его рта предательски дрогнул. — Серьёзное нарушение?! — взвился Чонгук, — Это был позор! Весь Департамент Воды ржал надо мной месяц! Меня до сих пор иногда спрашивают: «Ну как, Чонгук, когда свадьба? Торнадо в виде кольца уже было?» Я не мог с ним работать. Просто не мог. Он смотрел на меня томным взглядом, когда я пытался сформулировать тактику боя. Ты пробовал планировать задержание, когда твой напарник шепчет тебе на ухо: «Твои глаза — как омут»? Тэхён издал странный звук — что-то среднее между кашлем и смехом. Чонгук торжествующе ткнул в него пальцем: — О! Ты смеёшься! Я слышал! Это был смех! — Я подавился воздухом. — Воздухом, как же! Это был смех, и я зафиксировал. Но я продолжу. — Чонгук загнул следующий палец, — Напарник номер три. Землевик. Решили, что Вода и Земля — это стабильность, защита, несокрушимая мощь. И знаешь, что? — Он был медленным? — Он был никаким! Вообще! Представь себе человека, чья единственная тактика — закопаться в землю и ждать. Просто ждать. Мы выезжаем на вызов, и он говорит: «Давай займём оборонительную позицию». Я говорю: «Мы в нападении, мы должны нападать!» А он: «Лучшая атака — это хорошая защита. Подождём, пока противник устанет». И закапывается! Я стою перед Отступником, пытаюсь его задержать, а мой напарник сидит в окопе и ждёт, пока противник устанет. Противник не устал. Устал я. Я поймал его сам, пока Землевик всё ещё сидел в своём окопе и анализировал обстановку. — Анализировал? — Он назвал это «стратегическим выжиданием». Я назвал это «трусостью». Мы не сошлись во мнениях. Он подал рапорт о моём «неуставном поведении», я подал рапорт о его «тактической бесполезности». Оба рапорта удовлетворили. Его перевели в архив, меня оставили одиночкой. Тэхён помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил: — Кто четвёртый? — А, четвёртый! — Чонгук помрачнел, — Четвёртого даже не успели назначить. Я пришёл на собеседование, увидел потенциального напарника, и мы друг другу не понравились с первой секунды. Знаешь, бывает такое — мгновенная, иррациональная антипатия? Ты смотришь на человека и понимаешь: мы не сработаемся. Вообще. Никогда. Даже если бы наши стихии были идеально совместимы. — И кто это был? — Огневик. Из твоего Департамента, кстати. Он на меня посмотрел как на плесень. А я на него — как на пожар, который нужно потушить. Мы обменялись буквально тремя фразами, после чего я пошёл к Кортес и сказал: «Если Вы поставите меня с ним в пару, я уволюсь. Без шуток. Напишу заявление и уйду выращивать водоросли на Южном Архипелаге». Она почему-то поверила. — И что это был за Огневик? Чонгук назвал имя. Тэхён понимающе кивнул: — Хорошо, что ты отказался. Он — идиот. — Вот! Спасибо! — Чонгук вскинул руки, словно только что выиграл судебный процесс, — Хоть кто-то меня понимает! Его все хвалили — «подающий надежды», «мощный дар», «прекрасные показатели». А я смотрел на него и думал: он же пустой. Как барабан. Громко, но внутри ничего. — Поэтому ты и не работал в паре. Ты не отказывался от партнёров — ты отказывался от плохих партнёров. Чонгук замер. Потом медленно, очень медленно, повернулся к Тэхёну. — Знаешь, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было ни капли шутовства, — ты первый, кто это понял. Все остальные говорили: «Чонгук слишком гордый», «Чонгук не умеет работать в команде», «Чонгук — одиночка по природе». А ты взял и перевернул. — Это очевидно. — пожал плечами Тэхён, — Я читал твоё досье. Ты не конфликтовал с коллегами вне операций. Ты не нарушал субординацию. Ты успешно выполнял задания в одиночку. Из этого следует, что проблема была не в тебе, а в тех, кого тебе предлагали. — Ты прочитал моё досье. — повторил Чонгук, — И сделал вывод. И даже не сказал мне. — А зачем? Ты бы всё равно спросил. И я бы ответил. Чонгук покачал головой, но теперь в этом жесте не было ни насмешки, ни бравады. Было что-то другое — тёплое, почти благодарное. — Знаешь, — сказал он, — из всех напарников, которых мне предлагали, ты первый, кто читал досье. Остальные даже не интересовались. Им говорили «Чонгук — одиночка», и они уже шли с предубеждением. А ты... Ты просто прочитал. — А что там было написано? — В смысле — в досье? — Нет. — Тэхён посмотрел на него долгим взглядом, — Что было на самом деле? Чонгук моргнул. Вопрос был простым, но ответ на него — нет. Он не привык отвечать на такие вопросы. Не привык, что кто-то вообще спрашивает. — На самом деле, — медленно произнёс он, — мне просто не везло. Я не против работать в паре. Но я не хочу работать с кем попало. Я хочу работать с тем, кто... — он замялся, подбирая слово, — Вывозит. — Вывозит? — Да. Вывозит мой темп. Мой характер. Мои дурацкие шутки. Мои сальто на полигоне. Всё это. — он обвёл рукой себя, словно демонстрируя товар на витрине, — Меня сложно вывозить. Я это знаю. Я шумный, я дерзкий, я спорю, я делаю всё по-своему. И за всю историю моей карьеры нашёлся только один человек, который не попытался меня переделать. И этот человек — ты. Тэхён выслушал эту тираду молча. Потом кивнул — коротко, скупо, как всегда. — Я не пытаюсь тебя переделать. — сказал он, — Мне нравится, какой ты есть. Чонгук замер. Открыл рот. Закрыл. И вдруг — впервые за весь вечер — не нашёлся что ответить. — Ладно. — выдавил он наконец, и голос его звучал подозрительно хрипло, — Ладно. Пять-ноль в твою пользу. Но я отыграюсь. Вот увидишь. — Пять-ноль? — переспросил Тэхён, — Откуда такое число? Я не припомню, чтобы мы вели счёт. И уж тем более — чтобы я вёл с таким отрывом. Чонгук осознал, что только что выдал себя с головой, и предпринял отчаянную попытку спасти положение. Попытка, как и большинство его импровизаций, была не то чтобы элегантной, но — энергичной. — Ну, — он сделал неопределённый жест рукой, словно рисовал в воздухе абстрактную картину, — это метафора. — Метафора? — Тэхён скрестил руки на груди и прислонился бедром к парапету. В позе его читалась готовность ждать объяснений столько, сколько потребуется, — Обычно метафоры не выражаются в конкретных числах. «Пять-ноль» — это счёт. В футболе, в теннисе, в спаррингах. Что ты считал, Чонгук? Чонгук открыл рот. Закрыл. Снова открыл — и издал звук, который в другой ситуации он сам бы назвал «жалким лепетом». — Я не считал. То есть считал. Но не специально. Оно само. Это... Ну... Подсознательная калькуляция. — Подсознательная калькуляция. — повторил Тэхён с каменным лицом, но глаза его мерцали, как угли, в которые только что плеснули кислородом, — Впечатляющий термин. Ты не хочешь расшифровать, какие именно пять пунктов ты мне присудил? — Нет. — Совсем нет? — Абсолютно. Категорически. Это закрытая информация. Внутренняя статистика. Не подлежит разглашению. — Даже напарнику? — Особенно напарнику! — Чонгук скрестил руки на груди, зеркально повторяя позу Тэхёна, — Знаешь, есть такое понятие — «коммерческая тайна». Вот это она и есть. — Коммерческая тайна. У тебя. От меня. — Да! — Мы не ведём коммерческую деятельность. — Мы ведём боевую! Это ещё секретнее! Тэхён выдержал паузу. Медленную. Мучительную. Такую, от которой у Чонгука начал дёргаться глаз, а ладони сами собой сжались в кулаки — не от злости, а от нервного напряжения, которое бывает, когда тебя загнали в угол и ты точно знаешь, что выход есть, но он почему-то заколочен досками. — Хорошо. — сказал Тэхён наконец, — Не хочешь — не говори. Но я всё равно узнаю. — Каким образом?! — Ты проболтаешься. Рано или поздно. Ты всегда болтаешь лишнее, когда возбуждён. А счёт пять-ноль тебя явно возбуждает — ты до сих пор красный. — Я не красный! Это закат! — Закат, — с расстановкой произнёс Тэхён, — зашёл сорок минут назад. Ты сам мне об этом сообщил. С подробной географической привязкой. Чонгук застонал и закрыл лицо ладонями. Вот так всегда: сначала ты побеждаешь в словесной дуэли, а потом сам себе роешь яму собственным же остроумием.

***

Фонари на набережной горели уже в полную силу, отбрасывая на воду длинные дрожащие дорожки. Река молчала. Город засыпал. А два мага, Огонь и Вода, всё стояли у парапета, и между ними медленно, как закатное золото в тёмной воде, растворялось то, что ещё утром было настороженностью. И на её месте проступало что-то иное — пока ещё не названное, но уже необратимое.