RED/BLUE

В квартиру они вошли не так, как обычно возвращались после патруля — уставшие, вымотанные, едва переставляя ноги. И не так, как возвращались после удачной операции — на адреналине, с громкими голосами и желанием немедленно всё обсудить. Они вошли медленно, почти церемонно, словно каждый шаг через порог был частью ритуала, который они оба начали ещё в «Элизиуме» и теперь продолжали здесь. Дверь закрылась с тихим, мягким щелчком, отсекая внешний мир. Чонгук, не говоря ни слова, принялся расстёгивать запонки — те самые, аквамариновые, подаренные Тэхёном на день рождения, — и делал это с неожиданной для себя самого аккуратностью, потому что пальцы дрожали от предвкушения, но он не хотел испортить момент спешкой. Тэхён стоял рядом, снимая пиджак — серый, который Чонгук мысленно проклял и благословил одновременно, — и делал это с той же плавной, экономной грацией, с какой делал всё в своей жизни. Их взгляды встретились, и Чонгук вдруг усмехнулся — не дерзко, не вызывающе, а как-то... По-особенному интимно, словно они были посвящены в одну тайну, недоступную больше никому в этом мире. — Что? — спросил Тэхён. — Ничего. — ответил Чонгук, и улыбка его стала шире, — Просто подумал, что мы как два идиота, которые год ходили вокруг да около, а теперь вот — расстёгиваем запонки. Это смешно. — Смешно. — согласился Тэхён, и в его голосе тоже послышалась улыбка, которую Чонгук тоже коллекционировал и которой сегодня, кажется, суждено было пополнить коллекцию до рекордной отметки, — Но я рад, что мы наконец... Расстёгиваем запонки. Вместе. — Я тоже, — тихо сказал Чонгук. Они разделись до пояса, не торопясь, и Чонгук, бросая рубашку в корзину — сегодня он даже не швырнул её мимо, что само по себе было знаком особого настроения, — первым направился в душ. Тэхён остался в спальне, и Чонгук, стоя под горячими струями воды, слышал, как он ходит по комнате — тихо, почти неслышно, словно большой кот. Вышел Чонгук быстро — не хотел затягивать. Обернул бёдра полотенцем, провёл ладонью по запотевшему зеркалу, мельком взглянул на себя и решил, что выглядит нормально, — не идеально, но нормально, а Тэхёну, кажется, нравилось и так. Он прошёл в спальню, сел на край кровати, на которой они спали вместе уже год, но сегодня она ощущалась иначе: не просто место для сна, а... Он не стал додумывать мысль. Просто сел и стал ждать. Душ затих через несколько минут. Чонгук услышал, как открылась дверь ванной, как в коридор выплеснулся пар, как босые ноги Тэхёна прошелестели по полу. А потом Тэхён вошёл в спальню — и Чонгук забыл все слова. Забыл, как дышать. Забыл, какой сегодня день недели. Забыл собственное имя. Всё, что он мог, — это смотреть. Тэхён стоял в дверном проёме, и на бёдрах у него было полотенце — низко, свободно, — а всё остальное было открыто. Капли воды ещё блестели на плечах, стекали по груди, по животу, по узкой дорожке вниз, и свет от торшера — того самого, с притихшим элементалем, — играл на мокрой коже, превращая её в подобие жидкого золота. Рубашка и пиджак скрывали многое — Чонгук знал это и раньше, но одно дело знать, а другое — видеть. Тэхён был сложен как боевой маг, который годами тренировался с нагинатой: поджарый, рельефный, с чёткими линиями мышц, которые не выпячивались, а проступали при каждом движении, словно напоминая: этот человек — оружие. Но сейчас, в этом свете, с этими каплями воды, с этим мягким, чуть смущённым, но решительным выражением лица, он был ещё и самым красивым человеком, которого Чонгук когда-либо видел. — Ты... — начал Чонгук и осёкся. Все заготовленные шутки, все дразнилки, все дерзкие комментарии, которые он обычно использовал, чтобы скрыть волнение, испарились, — Ты просто... Я не могу... Тэхён шагнул к кровати. Один шаг. Потом второй. Движения его были плавными, как всегда, но в них появилось что-то новое — кошачья, тягучая грация, от которой у Чонгука по спине пробежала дрожь. Он остановился в шаге от кровати и посмотрел на Чонгука сверху вниз. — Ты говорил, что хочешь меня поцеловать. — произнёс он, и голос его, низкий и бархатный, вибрировал где-то глубоко в груди, — Всё ещё хочешь? Чонгук медленно поднялся. Полотенце на его бёдрах держалось из последних сил — и, кажется, исключительно силой магии. Он шагнул к Тэхёну, сокращая расстояние до нуля, и положил ладони на его грудь — туда, где сердце билось часто-часто, опровергая миф о том, что Ким Тэхён невозмутим всегда и везде. — Я хочу тебя поцеловать с того самого дня, как увидел тебя в Зале Совета в твоей красной перевязи и ты посмотрел на меня. — сказал он, — И с тех пор это желание только росло. Так что да. Я всё ещё хочу. Очень. И он поцеловал его. Не так, как целовал обычно — осторожно, нежно, боясь спугнуть. А так, как хотел целовать уже год: глубоко, жадно, с привкусом собственного голода, который он наконец-то мог утолить.

***

Поцелуй обрушился на них, как летний ливень — внезапно, жадно, без предупреждения. Чонгук целовал не так, как целовал последние полтора года, — осторожно, бережно, спрашивая разрешения каждым движением губ. Сегодня он целовал так, как хотел всегда: глубоко, голодно, с откровенным, почти звериным желанием, которое он слишком долго сдерживал. Его губы впивались в губы Тэхёна снова и снова, язык скользил внутрь, исследуя, требуя, забирая, и в этом поцелуе не было ни капли нежности — только страсть, только голод, только год ожидания, который наконец прорвался наружу. Тэхён отвечал. Не сдерживался, не замирал, не уходил в себя. Отвечал так, как Чонгук и мечтать не смел: с той же жадностью, с той же силой, с той же откровенной, неприкрытой потребностью. Его язык встретил язык Чонгука на полпути, и они сплелись в горячем, влажном танце, в котором не было ни ведущего, ни ведомого — только двое, наконец нашедшие общий ритм. Тэхён не осаживал его, не смягчал напор, не намекал на то, что нужно замедлиться. Он давал волю — и себе, и Чонгуку, — и от этого осознания у Чонгука подогнулись колени. Чонгук поднял руки и взял лицо Тэхёна в ладони — нежно, но крепко, так, чтобы тот не мог отстраниться, даже если бы захотел. Пальцы легли на скулы, большие пальцы — на подбородок, фиксируя, удерживая, заявляя права. Тэхён не пытался отстраниться. Он позволил держать себя, позволил направлять, позволил этому поцелую длиться и длиться, пока воздух в лёгких не кончился окончательно. Когда они наконец оторвались друг от друга — одновременно, словно по безмолвному сигналу, — между их губами протянулась тонкая, мерцающая в свете торшера ниточка слюны. Она задрожала, натянулась до предела и лопнула, оставив на нижней губе Тэхёна влажный след. Оба тяжело дышали. Грудь Тэхёна вздымалась часто-часто, и капли воды, ещё не успевшие высохнуть после душа, дрожали на его ключицах в такт дыханию. Чонгук улыбнулся. Не дерзко, не вызывающе, не с тем привычным прищуром. Он улыбнулся широко и искренне — так, как улыбаются люди, которые только что получили то, о чём мечтали годами, и обнаружили, что реальность превзошла все ожидания. Его глаза, всё ещё отливавшие сапфировой синью, сияли, и в них читалось столько счастья, что Тэхён, глядя на него, забыл, как дышать — во второй раз за этот вечер. — Что? — спросил он тихо, и его голос, охрипший после поцелуя, прозвучал почти уязвимо. — Ничего. — ответил Чонгук, всё ещё улыбаясь, — Просто ты. И я. И это... Я ждал так долго. И это оказалось лучше, чем я представлял. Тэхён, всё ещё тяжело дыша, поднял руку и коснулся пальцами уголка губ Чонгука — туда, где всё ещё блестела влага. — Твоя улыбка. — сказал он, — Она... Мне нравится. Очень. — Ты говоришь это так, будто впервые её видишь, — усмехнулся Чонгук. — Нет. — Тэхён покачал головой, — Я вижу её каждый день. Но сейчас она другая. Сейчас она — моя. Чонгук накрыл его ладонь своей. — Она всегда была твоей. — сказал он, — С самого первого дня. Просто ты не замечал. — Теперь замечаю. Чонгук не ответил словами. Вместо этого он мягко, почти невесомо притянул Тэхёна к себе, и они сошлись в объятии, которое не имело ничего общего с тем голодным, жадным поцелуем минутой ранее. Это было другое. Медленное, глубокое, как течение Игнисфлюма в час заката. Тёплое, как эфирный резонанс, который больше не нуждался в настройке. Их ладони легли на поясницы друг друга — ладонь Чонгука скользнула ниже, очерчивая изгиб спины Тэхёна, а пальцы Тэхёна, всё ещё прохладные после душа, прошлись вдоль позвоночника Чонгука, заставляя того вздрагивать от каждого прикосновения. Они поглаживали друг друга медленно, изучающе, словно заново открывая тела, которые уже знали наизусть, но никогда не касались так — без спешки, без цели, просто чтобы чувствовать. Чонгук коснулся губами виска Тэхёна — того самого, где билась тонкая, едва заметная жилка. Задержался там на секунду, вдыхая запах его кожи, всё ещё хранившей аромат геля для душа и чего-то более глубокого, личного, что не описать словами. Тэхён ответил поцелуем в нос — коротким, почти невесомым, но от этого не менее интимным, — и Чонгук тихо рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается тепло. — В нос? — прошептал он, — Серьёзно? — В нос, — подтвердил Тэхён и, склонив голову, поцеловал его снова — на этот раз в губы, но не глубоко, а мягко, словно пробуя на вкус само мгновение. Они стояли так, покачиваясь в ритме, который существовал только для них двоих. Ладони Чонгука, скользнув с поясницы на бёдра Тэхёна, сжали их — не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал. Почувствовал и ответил тем же: его пальцы прошлись по бокам Чонгука, задержались на талии и сжали в ответ, и в этом безмолвном диалоге тел было больше слов, чем они произнесли за весь вечер. — Как ты хочешь? — тихо спросил Чонгук, и его дыхание, горячее и частое, коснулось скулы Тэхёна, — Сверху? Снизу? Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Поэтому — как ты хочешь. Тэхён замер на секунду. Потом его руки, лежавшие на бёдрах Чонгука, чуть сжались. — Я... — он замолчал, подбирая слова, и Чонгук терпеливо ждал, — Я не уверен, что хочу... Снизу. Не сегодня. Может быть, потом. Но сейчас — я не знаю. Я никогда... — Хорошо. — перебил его Чонгук, и его голос прозвучал так мягко, как редко звучал в других обстоятельствах, — Хорошо. Не сегодня. Не снизу. Как скажешь. С тобой, — он провёл носом по его скуле, медленно, ласково, как кот, который трётся о хозяина, — в любой позиции. Снизу, сверху, стоя, сидя, на полу, на кровати, на полигоне, где угодно. Главное — с тобой. Тэхён выдохнул — резко, шумно, словно из него выбило воздух. Его пальцы, впившиеся в бёдра Чонгука, сжались крепче, и он, не говоря ни слова, притянул его к себе так сильно, что между их телами не осталось ни миллиметра пространства. Чонгук успел заметить, как янтарные искры в его радужке вспыхнули ярче — верный признак того, что контроль над Огнём, о котором Тэхён говорил в ресторане, окончательно ускользает, — прежде чем его губы снова накрыли губы Чонгука. Этот поцелуй был другим. Не голодным, как первый. Не нежным, как те, что они делили раньше. В нём была сила — сдержанная, обузданная, но ощутимая. В нём был ответ на всё, что Чонгук только что сказал. «С тобой в любой позиции» — сжатие пальцев на бёдрах. «Как скажешь» — рывок навстречу. «Главное — с тобой» — язык, скользнувший между губ с решимостью, которой Чонгук не ожидал, но которую принял с восторгом. Тэхён впивался в него, как впиваются в источник воды после долгой жажды. Его руки, больше не сдерживаемые никакими внутренними барьерами, блуждали по спине Чонгука, по плечам, по шее, зарывались в волосы на затылке. Чонгук отвечал тем же — и их поцелуй становился всё глубже, всё откровеннее, всё ближе к той черте, за которой начиналось нечто, чего они оба ждали больше года. Когда они наконец оторвались друг от друга — на этот раз без ниточки слюны, просто потому что оба дышали слишком тяжело, чтобы замечать такие мелочи, — Чонгук, всё ещё улыбаясь, провёл большим пальцем по нижней губе Тэхёна, стирая с неё влагу. — Значит, сверху, — сказал он, и это не было вопросом. — Значит, сверху. — подтвердил Тэхён, и его голос, низкий и охрипший, звучал так, словно он только что пробежал марафон, — Но это не значит, что я уступлю. — Никогда не думал, что ты уступишь. — ответил Чонгук, и его улыбка стала шире, — Я на это и рассчитывал.

***

Полотенца спали сами собой — не было ни драматичного момента, ни нарочитого жеста, ни даже паузы, чтобы осознать происходящее. Просто ткань, ослабившая хватку на бёдрах в самый неподходящий момент, поддалась силе тяжести и скользнула вниз, оставив обоих обнажёнными друг перед другом. Чонгук успел заметить это краем глаза — как два комка белой ткани оседают на полу, — но внимание его было занято совсем другим. Губы Тэхёна. Его руки. Его дыхание, частое и горячее. Они целовались не переставая, слепо и жадно, двигаясь к постели в полу-танце, полу-борьбе. Чонгук, не разрывая поцелуя, аккуратно, но настойчиво толкнул Тэхёна в грудь. Тот, поняв его без слов — как понимал всегда, — опустился на постель, и Чонгук последовал за ним, нависая сверху и продолжая целовать — глубоко, мокро, с привкусом вина и желания, которое теперь не нужно было скрывать. Матрас прогнулся под их общим весом, и Тэхён, оказавшись на спине, запустил пальцы в волосы Чонгука, притягивая его ближе, не давая оторваться ни на секунду. Их тела соприкоснулись по всей длине — грудь к груди, живот к животу, — и от этого контакта, полного, обнажённого, электрического, у обоих вырвался синхронный, почти беззвучный стон. Чонгук оторвался первым. С трудом. Словно вынырнул с глубины. Его губы, припухшие и влажные, блестели в мягком свете торшера, а глаза — сапфировая синь, всё ещё не угасшая, — скользнули по телу Тэхёна. По его плечам. По животу. Ниже. И замерли ровно на секунду — ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы осознать: вот он, Ким Тэхён, во всей своей красоте, и в их желании нет ни капли стеснения или неловкости, только доверие. Чонгук улыбнулся — широко, счастливо, с оттенком облегчения, которое бывает, когда ожидание наконец заканчивается, — и протянул руку к тумбочке. — Знаешь, — произнёс он, и его голос, хриплый и низкий, звучал почти буднично, если бы не лёгкая дрожь в пальцах, — у меня для тебя новость. К твоему сведению. Для меня это такой же первый раз, как и для тебя. Он выдавил на пальцы прозрачный, вязкий лубрикант и принялся растирать его, разогревая — медленно, методично, словно делал это уже сотню раз, хотя на самом деле научился по инструкции, которую прочитал два месяца назад и с тех пор прокручивал в голове. Тэхён, всё ещё полулежащий на подушках, приподнялся на локтях и смотрел на него с тем выражением, которое Чонгук не мог расшифровать: удивление пополам с недоверием и чем-то ещё, более глубоким. — Ты... — начал Тэхён. — Я. — подтвердил Чонгук, не давая ему закончить, — Все эти разговоры про «решать проблему в душе» — это только про душу. В реальности, — он обвёл свободной рукой пространство между ними, — я такой же девственник, как и ты. Просто я громче об этом молчу. Тэхён моргнул. Потом на его губах медленно, очень медленно, расцвела улыбка — не та, которую Чонгук коллекционировал, а новая, ещё неизвестная. Улыбка облегчения, смешанного с иронией. — Ты мог бы сказать раньше. — И испортить момент? — Чонгук хмыкнул, продолжая разогревать лубрикант, — Нет уж. Я хотел, чтобы ты думал, что я опытный и загадочный. А теперь, когда ты уже согласился... — он наклонился и поцеловал Тэхёна в уголок губ, — Можешь узнать страшную правду. Никакого опыта. Никаких бывших. Только ты. С первого дня. Он отстранился и посмотрел Тэхёну прямо в глаза. Ладонь со смазкой замерла в воздухе. — И ещё. — продолжил он, и его голос, всё ещё хриплый, приобрёл интонацию, которую он обычно использовал, когда говорил о чём-то серьёзном, но пытался замаскировать серьёзность под привычную дерзость, — Поскольку я девственник, соответственно, как актив и как пассив — во всех смыслах, во всех позициях, во всех мыслимых и немыслимых конфигурациях, — техник высокого уровня от меня не жди. Я не читал пособий. Не смотрел обучающих голограмм. Не консультировался с Моро, хотя, уверен, у него есть статистика по этому вопросу. Тэхён тихо фыркнул, но Чонгук ещё не закончил. — Я знаю только то, что знаю. И я хочу, чтобы тебе было хорошо. Поэтому, — он посмотрел на него прямо, без тени улыбки, — если будет некомфортно — говори. Если я сделаю что-то не так — говори. Если захочешь остановиться — говори. Не молчи. Ты умеешь молчать, я знаю, я два года учусь читать твоё молчание, но здесь оно не поможет. Здесь нужны слова. Обещаешь? Тэхён смотрел на него несколько долгих секунд. Потом на его губах расцвела редкая, коллекционная улыбка — на этот раз с оттенком чего-то очень тёплого, почти отеческого, хотя отеческим это быть никак не могло. — Чонгук, — произнёс он с мягкой, доброй усмешкой, которая бывала у него только в самые интимные моменты, — я понял. Расслабься. Он сел — одним плавным движением, от которого мышцы его живота напряглись, а свет торшера скользнул по груди и плечам, — и взял лицо Чонгука в свои ладони. Тепло его пальцев растеклось по скулам Чонгука, и тот невольно прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение, которое он даже не осознавал, начинает отпускать. — Я понял. — повторил Тэхён мягко, — Ты — девственник. Я — девственник. Никаких техник высокого уровня. Если что-то не так — я скажу. Словами. Вслух. Но, — он сделал паузу и чуть склонил голову набок, — я не думаю, что с тобой мне может быть некомфортно. С тобой мне всегда комфортно. Даже когда ты храпишь. Даже когда ты разбрасываешь носки. Даже сейчас. Так что просто... Доверься. И я доверюсь. Хорошо? Чонгук открыл глаза. Посмотрел на Тэхёна — на его спокойное, уверенное лицо, на тёплые ладони, всё ещё державшие его за щёки, на янтарные искры, которые снова начинали просыпаться в глубине радужки. И вдруг улыбнулся — но не мягко и не застенчиво. А пошло. Широко. С тем самым прищуром, который означал, что Чон Чонгук только что вспомнил, кто он такой. — Умеешь же ты заводить, — произнёс он низко, и его рука, та самая, с всё ещё блестевшей на пальцах смазкой, двинулась вниз по собственному животу. Он снова наклонился к Тэхёну и накрыл его губы своими — глубоко, влажно, с той самой жадностью, которую больше не нужно было сдерживать, — но теперь в поцелуе появилось что-то новое. Двойной фокус. Губы Чонгука, скользящие по губам Тэхёна, отвлекали, дразнили, требовали ответа, — а его пальцы в это время, смоченные лубрикантом, скользнули дальше вниз и коснулись собственного входа. Он вводил их медленно, по одному, разрабатывая сфинктер с той же сосредоточенностью, с какой когда-то отрабатывал «Свечу и Лужу». Дыхание его сбилось — но поцелуй не прервался. Тело напряглось — но он заставил себя расслабиться. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Это странно, это ново, это немного больно», — но она тут же растворилась в ощущении губ Тэхёна, в тепле его ладоней, в том, как он тихо, едва слышно, застонал ему в рот, почувствовав, что происходит. Чонгук оторвался от поцелуя ровно на секунду — ровно на столько, чтобы выдохнуть низким, дрожащим голосом: — Не смотри на меня так. Я пытаюсь сосредоточиться. — Я не смотрю, — ответил Тэхён, но его глаза, потемневшие и полные желания, говорили об обратном. — Врёшь. Ты смотришь. И это заводит меня ещё больше... Поэтому продолжай. И он снова поцеловал его. И пальцы его, скользнув глубже, начали двигаться в ритме, который они оба только начинали узнавать.

***

Чонгук честно пытался отвлечь себя поцелуями. Он вкладывал в них всё, что у него было: жадность, нежность, желание, — и Тэхён отвечал с той же отдачей. Их губы сплетались снова и снова, языки скользили в мокром, горячем танце, и на несколько секунд Чонгуку даже удавалось забыть о том, что его собственные пальцы, смоченные лубрикантом, всё ещё двигаются внутри него — старательно, методично, но без какого-либо намёка на удовольствие. Это было не больно. Скорее — странно. Незнакомо. Клинически необходимо, как разминка перед тренировкой. Мышцы поддавались неохотно, тело сопротивлялось вторжению, и сколько бы Чонгук ни пытался убедить себя, что это первый шаг к чему-то большему, — наслаждения в этом не было. Тэхён заметил. Разумеется, заметил. Он всегда замечал всё — каждую дрогнувшую жилку, каждое сбитое дыхание, каждую тень, пробегавшую по лицу. И сейчас, когда Чонгук в очередной раз чуть нахмурился, не прерывая поцелуя, Тэхён мягко отстранился и посмотрел на него. — Ты напряжён. — сказал он, — Это неприятно? — Это... — Чонгук осёкся, подбирая слово, — Неестественно. Я не могу расслабиться. Пальцы — они мои, но ощущение такое, будто я сам себе чужой. Это странно. Но я справлюсь. Тэхён помолчал. Потом его ладонь, лежавшая на плече Чонгука, скользнула ниже — по предплечью, к запястью, — и остановилась. — Можно я попробую? — спросил он, и голос его прозвучал так серьёзно, так сосредоточенно, словно он спрашивал разрешения на сложнейший ритуал, а не на прикосновение. Чонгук усмехнулся — коротко, с оттенком присущей ему дерзости. — Только ты, — сказал он, — в такой ситуации можешь спросить «можно ли». Ты вообще понимаешь, что мы сейчас... — Понимаю. — перебил Тэхён, и его глаза, потемневшие и серьёзные, смотрели на Чонгука с непоколебимой прямотой, — Поэтому и спрашиваю. Можно? Улыбка Чонгука стала мягче. Он кивнул. — Конечно. Всегда. Ты — можно. Тебе — всё. Тэхён не стал терять время. Его пальцы, всё ещё хранившие жар Огня, коснулись бедра Чонгука — легко, почти невесомо, — а затем скользнули ниже. Смазка, которую он взял с ладони Чонгука, холодила кожу, но его прикосновение было тёплым. Первое касание — осторожное, изучающее, словно он прикасался не к телу любовника, а к редкому гримуару, страницы которого можно повредить неловким движением. Чонгук, всё ещё сидевший на коленях над ним, замер. Мышцы его инстинктивно напряглись, и он, чувствуя, как палец Тэхёна медленно, очень медленно входит внутрь, крепко обнял его за плечи — не для того, чтобы остановить, а чтобы заземлиться. Удержаться. Не отстраниться. — Дыши. — тихо посоветовал Тэхён, — Ты задерживаешь дыхание. Чонгук выдохнул — резко, шумно, — и заставил себя расслабиться. Палец Тэхёна, в отличие от его собственного, ощущался иначе. Не как инструмент. Не как необходимость. Как прикосновение. Как продолжение того, что между ними было. Тэхён двигался медленно, давая время привыкнуть, и Чонгук, уткнувшись лицом в его плечо, дышал часто и прерывисто, пытаясь привыкнуть к ощущению чужого присутствия внутри себя. Это всё ещё было странно. Но уже не неприятно. Просто — ново. А потом Тэхён чуть изменил угол. Это было как удар молнии — не болезненный, а ослепительный. Волна жара прокатилась от позвоночника к кончикам пальцев, и Чонгук, сам того не ожидая, громко, совершенно неконтролируемо застонал. Звук вырвался из его горла прежде, чем он успел его подавить, — низкий, протяжный, полный такого неприкрытого наслаждения, что Чонгук сам испугался его силы. Тэхён замер. Его палец всё ещё был внутри, и он, кажется, даже дышать перестал. А потом — Чонгук увидел это, подняв глаза, — на его губах расцвела улыбка. Не та, коллекционная. Не та, редкая. А совершенно новая — довольная, почти мальчишеская, с оттенком гордости и лёгкого удивления. — Кажется, я что-то нашёл, — произнёс он, и его голос, низкий и бархатный, вибрировал от сдерживаемого смеха. Чонгук, всё ещё не оправившийся от шока, уставился на него. — Ты... — выдавил он, и его голос, охрипший и дрожащий, звучал совершенно не так, как он рассчитывал, — Ты что... Как ты... — Простата. — спокойно ответил Тэхён, — Я читал. Анатомический атлас. Глава семнадцатая, раздел «Мужская репродуктивная система». Там было про чувствительную точку. Я подумал, что это может пригодиться. Чонгук моргнул. Раз. Другой. А потом — расхохотался. Громко. Искренне. С запрокинутой головой и всё ещё дрожащим телом. — Ты... — простонал он сквозь смех, — Ты читал анатомический атлас?! Главу семнадцатую?! Перед тем, как... — Я готовился. — ответил Тэхён с той же невозмутимостью, — Я хотел, чтобы тебе было приятно. Получилось? Чонгук, всё ещё смеясь, наклонился и поцеловал его — коротко, почти целомудренно, в лоб. — Получилось. — сказал он, — Мне нравится. Очень. А теперь, пожалуйста, будь добр, повтори это ещё раз. И желательно — не один раз.

***

В какой-то момент — Чонгук не смог бы сказать, когда именно это произошло, потому что время в этой спальне текло по своим, одному ему ведомым законам, — он поймал собственный ритм. Пальцы Тэхёна внутри него двигались уже увереннее, и боль, вернее, не боль даже, а тот странный дискомфорт, который сопровождал первые минуты, уступил место чему-то новому. Чему-то, что заставляло его подаваться бёдрами навстречу, насаживаться глубже, искать тот самый угол, который Тэхён нашёл словно по наитию — или по анатомическому атласу, что в случае Ким Тэхёна было практически одним и тем же. Он двигался, уже не контролируя себя, и где-то на периферии сознания — периферии, которая ещё сохраняла остатки рациональности, — заметил то, от чего дыхание перехватило во второй раз за этот вечер. Их члены. Его собственный — твёрдый, налитой, с блестящей от предэякулята головкой — и член Тэхёна, такой же возбуждённый, такой же истекающий, упирались друг в друга при каждом движении. Они тёрлись — влажно, скользко, — и от этого трения, от этого контакта двух одинаково пульсирующих желанием тел, Чонгук чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. Они были одного размера — это он заметил ещё раньше, но сейчас, когда две головки, блестящие от смазки и предэякулята, соприкасались вновь и вновь, это сходство казалось ему почти символическим. Почти поэтическим. Почти невыносимым. — Тэхён. — простонал он, и голос его, сорванный и хриплый, прозвучал как мольба, — Я больше не могу. Я больше не могу ждать. Хватит. Я готов. Я хочу тебя. Сейчас. Он не дал Тэхёну ответить. Вместо этого он упёрся ладонями в его грудь — туда, где сердце колотилось часто-часто, опровергая миф о невозмутимости Огня, — и толкнул. Мягко, но решительно. Тэхён, не ожидавший этого движения, опустился на спину, и его волосы рассыпались по подушке тёмным веером. Чонгук навис над ним, всё ещё сжимая его плечи, и на секунду замер, просто глядя. На его губы, припухшие от поцелуев. На цепочку амулета, сбившуюся набок. На глаза, в которых янтарные искры плясали в ритме его собственного сердцебиения. Их члены, оба истекающие предэякулятом, соприкоснулись снова — на этот раз без посредничества пальцев, просто от близости тел. Головки, влажные и горячие, скользнули друг по другу, и Чонгук застонал — низко, протяжно, не в силах больше сдерживаться. Он попытался насадиться — раз, другой, — но член Тэхёна, скользкий от смазки и собственной влаги, ускользал, не попадая в нужное место, головка проходилась по промежности, задевала яички, но внутрь не входила, и Чонгук, стиснув зубы, издал звук, средний между рычанием и скулежом. Он чуть ли не мучился — от нетерпения, от желания, от той последней, тонкой грани, которая отделяла его от того, чтобы наконец ощутить Тэхёна внутри себя полностью, — и руки его дрожали, когда он в очередной раз попытался направить член партнёра в себя. Тэхён смотрел на него снизу вверх, и в его глазах, потемневших от желания, плясало что-то новое — не просто страсть, а откровенное, почти собственническое удовольствие от зрелища. Чонгук, всегда дерзкий, всегда ведущий, всегда знающий, что делать, сейчас был растерян, нетерпелив и отчаянно, до дрожи голоден — и всё это из-за него. Из-за Тэхёна. Осознание этого наполняло Тэхёна каким-то особым, глубоким удовлетворением — не физическим, а чем-то иным, более интимным, более личным, — и он позволил себе задержать этот момент ещё на секунду. Всего на секунду. А потом, когда Чонгук в третий раз тихо, почти жалобно застонал от неудачи, Тэхён приподнялся на локтях и спросил — тихо, но отчётливо: — Ты уверен? Чонгук, чьи глаза сейчас напоминали два тёмных омута, в которых плескалась сапфировая синь, посмотрел на него. Не раздражённо. Не насмешливо. А с той особенной, обнажённой прямотой, которая бывает только на пределе. Вместо ответа он взял член Тэхёна у основания — крепко, но не грубо, — и направил в себя. Одно движение бёдрами вниз. Одно слитное, точное, наконец-то правильное движение — и головка вошла. Чонгук застонал — громко, протяжно, с той интонацией облегчения и наслаждения, которая не нуждается в переводе. Тэхён, почувствовав, как его плоть сжимается горячей, тугой теснотой, ответил таким же стоном — низким, грудным, вырванным из самого нутра. Чонгук не остановился. Он продолжил опускаться — медленно, мучительно медленно, давая себе время привыкнуть, давая Тэхёну время прочувствовать каждый сантиметр, — и их стоны слились в один. Два голоса. Две стихии. Одно движение. Когда он наконец опустился до конца и их тела соприкоснулись полностью — член Тэхёна внутри него, его собственный член, прижатый к животу Тэхёна, — они замерли. Оба. Дышали тяжело. Смотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё: год ожидания, признание в ресторане, поцелуй у двери, пальцы, смоченные лубрикантом, глава семнадцатая анатомического атласа, и бесконечная, всепоглощающая нежность, которая не исчезла даже сейчас, даже в самый разгар. А потом Чонгук двинулся — и стонать они начали снова.

***

Чонгук начал двигаться — сначала медленно, почти осторожно, привыкая к ощущению наполненности. Его бёдра поднимались и опускались в ритме, который он задавал сам, и каждый раз, когда член Тэхёна входил до конца, из его груди вырывался низкий, гортанный стон. Это было неописуемо — чувствовать его внутри себя, чувствовать, как их тела наконец-то стали одним целым. Год ожидания, год сдерживаемых желаний — всё это плавилось сейчас в жарком, влажном танце двух тел. Тэхён смотрел на него снизу вверх, и его руки лежали на бёдрах Чонгука, не направляя, не удерживая — просто чувствуя. Чонгук двигался всё увереннее, всё быстрее, его голова запрокинулась, открывая шею, по которой стекали капельки пота, и Тэхён, глядя на него, думал, что никогда не видел ничего прекраснее. Чонгук, обычно такой громкий, такой дерзкий, сейчас был полностью открыт — уязвимый, страстный, его собственный, — и осознание этого отзывалось где-то глубоко в груди Тэхёна тёплой, пульсирующей волной. Ритм нарастал. Чонгук насаживался всё быстрее, его стоны становились громче, сбивчивее, и Тэхён чувствовал, как его собственное возбуждение поднимается к той точке, откуда уже нет возврата. Но ему хотелось большего. Ему хотелось быть не просто принимающим партнёром — ему хотелось вести. И когда Чонгук в очередной раз опустился на него, Тэхён мягко, но настойчиво перехватил инициативу. Одним слитным движением — Чонгук даже не успел понять, как это произошло, — Тэхён поменял их местами. Чонгук оказался на спине, раскинув руки по подушке, а Тэхён навис над ним, всё ещё оставаясь внутри. На секунду он замер, давая Чонгуку время привыкнуть, а самому — насладиться картиной. Чонгук под ним — растрёпанный, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами и сапфировой синью в глазах — был великолепен. И полностью, безраздельно принадлежал ему. — Теперь моя очередь, — произнёс Тэхён, и голос его, низкий и бархатный, прозвучал не как угроза, а как обещание. Он начал двигаться — медленно, но с каждым толчком всё глубже, всё увереннее. Чонгук вскрикнул, когда член Тэхёна снова задел простату, и этот звук — высокий, срывающийся, полный наслаждения — стал для Тэхёна лучшей наградой. Он втрахивал Чонгука в кровать размеренными, сильными движениями, и его ритм, в отличие от хаотичного, нетерпеливого ритма Чонгука, был выверенным, точным, как всё, что он делал. И от этого методичного, неумолимого движения Чонгук терял остатки разума. — Тэхён... — простонал он, цепляясь пальцами за его плечи, — Боги... Да... Ещё... Тэхён наклонился и поцеловал его — глубоко, влажно, поглощая его стоны, — не сбавляя ритма. Кровать поскрипывала в такт их движениям. Элементаль в торшере, давно уже переставший притворяться спящим, тихо мерцал, отражая их тени на стене. Медленно, неотвратимо, как прилив, накатывающий на берег, оба начинали подходить к краю. Чонгук чувствовал это каждой клеткой — напряжение, скручивающееся в низу живота, нарастало с каждым толчком, и он уже почти не контролировал ни стоны, ни слова, срывавшиеся с губ. Но было кое-что ещё. Кое-что, что просачивалось сквозь пелену наслаждения и заставляло его сознание балансировать на грани между экстазом и паникой. Тэхён нагревался. Сначала это было почти незаметно — лёгкое, приятное тепло, исходившее от его кожи. Но с каждым движением, с каждым ударом сердца, которое Чонгук чувствовал не только своим телом, но и — каким-то шестым, эфирным чувством — телом Тэхёна, температура росла. Ладони Тэхёна, державшие его за бёдра, стали горячими, как камни, прокалённые полуденным солнцем. Грудь, прижимавшаяся к его груди, пылала, словно внутри Тэхёна разожгли печь. И член — его член, всё ещё двигавшийся внутри Чонгука размеренными, глубокими толчками, со сводящей с ума методичностью, — словно раскалённый стержень проникал в самую глубь, и от этого жара, от этого невозможного, запредельного ощущения Чонгук уже не стонал — он всхлипывал. — Тэхён... — выдохнул он, и голос его прозвучал слабо, сдавленно, — Ты... Ты горишь... Тэхён не ответил словами. Вместо этого он наклонился ещё ниже, и его губы, горячие, как расплавленный воск, коснулись шеи Чонгука — туда, где бешено бился пульс. Чонгук зажмурился. Ему казалось, что он лежит не в постели, а где-то посреди пустыни, накрытый чужим торсом, рельефным, влажным от пота, как раскалённым куполом, и воздух вокруг него плавится, и каждый вдох обжигает лёгкие. Мало того что внутри него двигалось нечто, что ощущалось как жидкий огонь, — так ещё и снаружи, со всех сторон, его обступал жар, от которого некуда было деться. Каждый толчок, каждое движение отдавалось жаром где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда Тэхён втрахивал его снова и снова, и от этого жара по позвоночнику растекалось что-то среднее между болью и наслаждением — настолько острое, настолько всепоглощающее, что Чонгук не мог понять, хочет ли он, чтобы это прекратилось, или чтобы длилось вечно. Он, Водник, привыкший к прохладе, к течению, к влажности, сейчас был заперт в топке, и единственным якорем, удерживавшим его в реальности, был голос Тэхёна — низкий, срывающийся, полный той же самой страсти, которая сейчас грозила испепелить их обоих. — Прости... — прошептал Тэхён, и Чонгук, даже сквозь жар, даже сквозь туман в голове, услышал в этом шёпоте отголосок вины, — Я не могу... Огонь... Он выходит... Он отзывается на тебя. Ты так близко. Я пытаюсь сдерживать, но... — Не смей. — выдохнул Чонгук, перебивая, и его пальцы, вцепившиеся в плечи Тэхёна, сжались крепче, — Не смей извиняться. Это ты. Это твоя магия. Я хочу её. Я хочу тебя. Всего. Я выдержу. Только не останавливайся. Пожалуйста. Не останавливайся. И Тэхён, услышав это, застонал — низко, гортанно, — и его ритм, до этого выверенный и точный, сорвался. Жар, исходивший от него, стал ещё сильнее, но Чонгук больше не пытался от него укрыться. Он принимал его. Впускал в себя. И этот жар, смешиваясь с его собственной прохладой, создавал что-то третье — то, что не имело названия ни в одном гримуаре, ни в одном анатомическом атласе. То, что было только их. Оргазм настиг их почти одновременно. Тэхён рухнул первым — его тело, напряжённое до предела, выгнулось дугой, и он, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чонгука, издал низкий, утробный стон. Чонгук почувствовал, как член внутри него пульсирует, как горячая, обжигающая волна заполняет его изнутри — и это ощущение, это осознание, что Тэхён кончает в него, кончает из-за него, стало последней каплей. Его собственный оргазм обрушился следом — мощный, ослепительный, вырвавший из груди крик, который он даже не пытался сдержать. Сперма, горячая и вязкая, выплеснулась на его живот и грудь Тэхёна, смешиваясь с потом и той влагой, что уже блестела на их коже. Мир на несколько бесконечных секунд сузился до одной-единственной точки — точки, где их тела всё ещё были соединены, — а потом взорвался и рассыпался на тысячи осколков. Когда всё закончилось, Тэхён, всё ещё дрожа, перекатился на спину — тяжело, без обычной грации, как человек, у которого не осталось сил даже на то, чтобы двигаться красиво. Его грудь вздымалась часто-часто, глаза, всё ещё отливавшие янтарём, смотрели в потолок, и на губах его застыла улыбка — единственная в своём роде. Чонгук, преодолевая сопротивление собственного тела, которое сейчас ощущалось как чужая, неподъёмная оболочка, повернулся на бок — медленно, морщась от приятной, тянущей боли в мышцах, — и лёг лицом к Тэхёну. Их плечи соприкоснулись. Дыхание всё ещё было рваным, сердце колотилось где-то в горле, и по телу то и дело пробегали остаточные волны дрожи — отголоски только что пережитого оргазма, слишком мощного, чтобы уйти бесследно. Они лежали так несколько секунд — просто глядя друг на друга, просто дыша, — и Чонгук чувствовал, как жар Тэхёна, всё ещё не угасший до конца, мягко обволакивает его, смешиваясь с его собственной прохладой. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, и голос его, охрипший и сорванный, прозвучал как самое искреннее, что он когда-либо произносил. Тэхён повернул голову. Посмотрел на него — долгим, тёплым взглядом, в котором больше не было ни стеснения, ни сдержанности, ни того вечного «я не знаю, как реагировать». Только покой. И счастье. — Я тоже тебя люблю. — ответил он, — Всегда. Чонгук улыбнулся — широко, счастливо, — и закрыл глаза. Где-то рядом с тумбочкой тихо погас элементаль в торшере, решивший, что на сегодня зрелищ достаточно. За окном, над Игнисфлюмом, занимался первый, ещё робкий рассвет.