RED/BLUE

Второй год их отношений начался не с фанфар и не с торжественных клятв. Он начался с тишины, которая возникает между двумя людьми, когда всё важное уже сказано, а всё интимное ещё не произнесено. За плечами у них были двенадцать месяцев совместной жизни: общий дом, общие тренировки, общие расследования, сотни поцелуев — и ни одного шага дальше. Не потому что не хотели. Хотели — оба. И именно это обоюдное, острое, почти болезненное желание создавало то самое напряжение, которое теперь висело в воздухе «Игнис-Хайтс» постоянно — как тонкая, едва заметная дымка, как эфирный фон перед грозой, как пауза между вдохом и выдохом, которая затягивалась на месяцы. Чонгук, по своему обыкновению, был смелее. Он вообще был смелее во всём, что касалось их отношений: он первым пригласил Тэхёна на свидание, первым взял за руку, первым поцеловал. Даже тот самый первый поцелуй — неловкий, осторожный, случившийся на полу ночного полигона (да, они наконец довели сюжетную линию до логичного завершения), — инициировал он, хотя потом целый месяц боялся повторить, потому что Тэхён после него замкнулся и ушёл в себя, как улитка в раковину. Потребовалось время — недели терпения, мягких прикосновений, невесомых поцелуев в уголок губ, — чтобы Тэхён привык, расслабился, начал отвечать. А потом — и сам начал целовать. Не часто. Не долго. Но так, что у Чонгука каждый раз подкашивались ноги. Теперь, на втором году, поцелуи стали привычными — но не рутинными. Никогда не рутинными. Чонгук целовал Тэхёна утром, до завтрака, пока тот ещё не успел надеть свою безупречную маску спокойствия; целовал вечером, когда они сидели на диване и Тэхён, увлёкшись книгой, не сразу замечал, что его парень уже пять минут смотрит не на страницу, а на него; целовал на прощание и на встречу, в лифте и на лестнице, в пустом коридоре Пантеона, рискуя быть замеченными, и от этого риска у обоих горели уши. Но дальше поцелуев он не шёл. Не потому что не хотел. А потому что чувствовал — Тэхён не готов. Не телом — душой. Он, человек, который мог выдержать прямой удар магии пятого уровня и не поморщиться, робел перед тем, что происходило между ними в темноте спальни. Чонгук видел это: как Тэхён замирал на секунду дольше обычного, когда поцелуй становился глубже; как его пальцы, лежавшие на плечах Чонгука, слегка подрагивали; как он отводил взгляд, когда напряжение становилось невыносимым. И Чонгук, который в любой другой ситуации рванул бы вперёд, напролом, тормозил. Ждал. Не давил. И дразнил. О, Чонгук дразнил его постоянно — и делал это виртуозно. Утром, проходя мимо Тэхёна с чашкой кофе, он мог вдруг остановиться и поцеловать его в шею — туда, где волосы отступали от уха, открывая особенно чувствительный участок кожи. Тэхён замирал. Чонгук, не говоря ни слова, шёл дальше, а потом весь день ловил на себе эти взгляды — растерянные, чуть обиженные, полные чего-то, что Тэхён сам ещё не до конца понимал. Или вечером, сидя на диване, Чонгук клал ладонь ему на бедро — нежно, почти невесомо, — и просто держал её там, пока Тэхён пытался читать и делал вид, что буквы не расплываются перед глазами. Или в душе, проходя мимо, он касался его плеча — на секунду дольше, чем нужно, — и выходил, оставляя Тэхёна стоять под струями воды с сердцем, колотящимся где-то в горле. Он знал, что делает. И Тэхён знал, что он знает. И эта безмолвная игра — дразнить, не переступая черту, — стала частью их быта, их языка, их особенной интимности. Свидания, которые Чонгук начал устраивать ещё в первый год, продолжались и теперь. Именно он придумал их первое официальное свидание — ужин в том самом «Морском Котле», где они обедали после первого спарринга. Именно он организовал их первую совместную поездку на Южный Архипелаг. Именно он, а не Тэхён, покупал билеты в театр, заказывал столики, выбирал маршруты для прогулок. Тэхён, который мог спланировать сложнейшую операцию с десятком переменных, терялся перед выбором ресторана и честно признавался: «Я не знаю, что тебе понравится. Я боюсь ошибиться». Чонгук, смеясь, отвечал: «Мне понравится всё, если ты будешь рядом», — и тащил его пробовать новое. В этом и заключалась их динамика: Чонгук вёл, Тэхён следовал. Чонгук дразнил, Тэхён краснел. Чонгук целовал, Тэхён отвечал — сперва робко, потом всё увереннее, но никогда первым. И Чонгук, который во всём остальном был нетерпелив до безрассудства, здесь проявлял терпение, граничившее с подвигом. Он ждал. Не давил. Знал, что Тэхён, при всей его внешней невозмутимости, в вопросах близости был похож на нераспустившийся цветок: если поторопить — закроется. Если согреть — раскроется сам. И однажды, ближе к середине второго года, он почувствовал: скоро. Тэхён стал задерживать поцелуи дольше. Его руки, обычно лежавшие на плечах Чонгука неподвижно, начали двигаться — осторожно, изучающе, словно картограф, впервые наносящий на карту неизведанную территорию. Он начал сам прикасаться к Чонгуку — не только отвечать на прикосновения, а инициировать их. Положить ладонь на спину, когда они сидели рядом. Провести пальцами по запястью, когда Чонгук протягивал ему чашку. Обнять со спины, когда Чонгук готовил ужин, и стоять так, уткнувшись лбом в его затылок, не двигаясь, почти не дыша. Это было ново. Это было волнующе. И Чонгук, чувствуя, как напряжение между ними нарастает — уже не искрами, а полноценными разрядами, — знал: первый шаг, когда он будет сделан, будет не спонтанным. Он будет обдуманным. Таким, каким Тэхён делал всё в своей жизни. И таким же неизбежным, как восход солнца над Игнисфлюмом. А пока — он ждал. Дразнил. Целовал. И наслаждался каждым смущённым взглядом, каждым порозовевшим ухом, каждым тихим, сказанным почти шёпотом «Чонгук», в котором слышалось всё: и желание, и страх, и надежда, и обещание. И это обещание стоило любого ожидания.

***

Это случилось в пятницу. Обычную, ничем не примечательную пятницу середины весны, когда Эшхейм уже сбросил зимнюю серость, но ещё не обрёл летнюю духоту, и воздух над Игнисфлюмом был прозрачным и лёгким, как дорогой шёлк. Чонгук вернулся из Пантеона раньше обычного — патруль прошёл без происшествий, Отступники, кажется, тоже решили взять выходной, — и уже предвкушал вечер в привычном формате: доставка из «Морского Котла», диван, может быть, кино на рунном проекторе. Тэхён ждал его в гостиной. Не на диване, не с книгой, не с чашкой чая. Он стоял посреди комнаты, одетый не в домашний китель и не в рабочую форму, а в повседневную одежду — но такую, от которой у Чонгука перехватило дыхание прежде, чем он успел поздороваться. Чёрные брюки идеального кроя, мягко облегавшие бёдра и сужавшиеся к щиколоткам. Белая рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, открывавшая шею и тонкую цепочку с крошечным кулоном — амулетом эфирной связи, который Моро подарил им больше года назад и который Тэхён, как оказалось, носил постоянно, просто прятал под форму. Поверх рубашки — лёгкий серый пиджак из тонкой шерсти, небрежно наброшенный на плечи, без галстука, без перевязи, без регалий. Это был не боевой маг Пантеона. Это был красивый, элегантный, до головокружения стильный мужчина, который явно потратил время на то, чтобы выглядеть именно так — не для Совета, не для церемонии, а для него. Для Чонгука. Чонгук сглотнул. Потом ещё раз. — Нам нужно идти, — сказал Тэхён вместо приветствия. — Куда? — голос Чонгука прозвучал хрипло, и он сам это заметил. — В ресторан. Я забронировал столик. На семь вечера. Нам нужно выйти через пятнадцать минут, если мы хотим успеть вовремя. Чонгук уставился на него. Пакет с обедом выскользнул из его пальцев и приземлился на пол с глухим, каким-то особенно красноречивым стуком. Мысль о том, что где-то там, в этом пакете, лежат остатки лазаньи, которые он планировал доесть, мелькнула и исчезла, раздавленная гораздо более важным открытием. — Ты, — медленно произнёс он, — забронировал столик. В ресторане. Сам. Без меня. Без того, чтобы я тебя уговаривал. И ты... Он осёкся, потому что его взгляд, до этого метавшийся между лицом Тэхёна и упавшим пакетом, наконец зафиксировался на общей картине. На том, как рубашка облегает плечи. На том, как цепочка амулета мерцает в ямочке между ключицами. На том, как серый пиджак, небрежно накинутый поверх, добавляет всему образу какой-то нездешней, почти аристократической элегантности. — Ты... — повторил он, и голос его сел окончательно. — Я? — переспросил Тэхён, и в его глазах мелькнуло выражение, которое Чонгук за два года научился читать безошибочно: лёгкое веселье, запрятанное под маской невозмутимости. Тэхён знал, как выглядит. И знал, какое впечатление производит. — Ты выглядишь... — Чонгук осёкся, потому что слово «красиво» казалось преступно недостаточным, а слово «сногсшибательно» — слишком банальным, — Ты выглядишь так, что у меня сейчас слюнки потекут. Прямо здесь. На пол. Рядом с пакетом. — Постарайся не испачкать плитку. — ответил Тэхён абсолютно серьёзно, — И переоденься. Я бы рекомендовал надеть тот тёмно-синий костюм, который мы купили в «Кристалл-Плазе» в прошлом году. Он тебе идёт. И аквамариновые запонки. Те, что я тебе подарил на день рождения. Чонгук открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Мысль о том, что Тэхён — его Тэхён, тот самый, который когда-то не решался взять его за руку, — не только организовал свидание, но и продумал его гардероб, вызвала в нём такую волну нежности, что он едва не задохнулся. А потом до него дошло: запонки, которые Тэхён подарил ему на день рождения, лежали в шкатулке на туалетном столике. Тэхён, когда готовился к вечеру, их видел. Тэхён, следовательно, побывал у его половины шкафа. Тэхён уже выбрал весь его наряд — и сделал это так же тщательно, как выбирал свой. — Ты невозможен, — сказал Чонгук с чувством. — Я помню. — Но ты невозможен в самом лучшем смысле. И ты великолепен. И я тебя люблю. И я сейчас переоденусь, пока не начал раздевать тебя прямо здесь, потому что в этом пиджаке и с этими ключицами ты выглядишь как ходячее искушение. Дай мне пятнадцать минут. Тэхён молча кивнул, но уголки его губ дрогнули, а кончики ушей — те самые, привычные, — порозовели. Чонгук, заметив это, мысленно поставил себе галочку. Счёт, который он когда-то вёл, давно был забыт, но некоторые вещи — такие, как смущение Тэхёна — он продолжал коллекционировать. И сегодня, судя по всему, его коллекция обещала пополниться.

***

Ресторан назывался «Элизиум» — не в честь мифологического рая, а в честь древней, ныне забытой звезды, которая, по преданиям магов Воздуха, когда-то сияла над Terra Unitas так ярко, что ночью можно было читать без света. И название это, редкое и почти не встречавшееся в повседневной речи, идеально подходило месту, где всё казалось чуть более нереальным, чем снаружи. Золотом здесь было всё: от тончайших прожилок в мраморных полах, подсвеченных снизу мягким, приглушённым сиянием рунных ламп, до столовых приборов, выполненных из настоящего жёлтого металла и украшенных миниатюрными эфирными кристаллами, которые резонировали с аурой гостя и меняли оттенок в зависимости от его стихии. У Водников приборы отливали сапфировой синью, у Огневиков — тёплым рубином, и от этого каждый столик в зале казался отдельной, тщательно продуманной вселенной. «Элизиум» входил в пятёрку самых дорогих заведений Эшхейма, и попасть сюда без бронирования за три недели было невозможно — если только ты не Ким Тэхён, который, как выяснилось, заказал столик месяц назад и ни словом об этом не обмолвился. Чонгук, переступив порог и оглядевшись с выражением лица человека, которого только что телепортировали в параллельную реальность, тихо присвистнул. — Ты заказал столик в «Элизиуме». — произнёс он, — В «Элизиуме», Тэхён. Сюда записываются за месяц. Сюда ходят министры. И главы Департаментов. И Кортес, я точно знаю, отмечала здесь повышение. А ты... Ты просто взял и забронировал. Месяц назад. И молчал. — Я хотел сделать сюрприз, — ответил Тэхён, и в его голосе не было ни самодовольства, ни гордости — только тихое удовольствие от того, что сюрприз, кажется, удался. — Сюрприз?! — Чонгук нервно рассмеялся, поправляя манжеты своего тёмно-синего костюма, — Да я думал, что самый большой сюрприз в моей жизни — это когда ты впервые взял меня за руку. Но это... Это просто... — Если тебе не нравится, мы можем уйти, — серьёзно сказал Тэхён. — Ты с ума сошёл? — Чонгук вцепился в его локоть с таким видом, словно Тэхён предлагал выбросить в окно редкий гримуар, — Мне безумно нравится. Просто я не понимаю, как я это заслужил. И зачем ты это сделал. — Потому что ты заслужил всё это. — ответил Тэхён, и его пальцы, лежавшие на сгибе локтя Чонгука, чуть сжались, — И потому что я хотел, чтобы у нас было особенное свидание. Не такое, как обычно. Их проводили к столику — угловому, у панорамного окна, выходившего на ночной Игнисфлюм. Река внизу переливалась огнями фонарей, и казалось, что они парят над городом, отгороженные от всего мира прозрачным стеклом и тихой, обволакивающей музыкой — где-то в углу зала играл живой квартет, и звуки арфы смешивались с вибрациями эфирных кристаллов, создавая эффект почти тактильного, физически ощутимого уюта. Меню здесь было не рунным, а живым: крошечные элементали света, специально обученные для ресторанного дела, порхали над столом и формировали из собственного сияния изображения блюд. Чонгук заворожённо следил за тем, как элементаль изобразил перед ним запечённого лосося с травами, и едва не забыл, что нужно заказывать. — Ты вообще понимаешь, что делаешь со мной? — спросил он, когда официант удалился. — Пытаюсь сделать тебе приятно. — ответил Тэхён, — Получается? Чонгук посмотрел на него — на безупречную рубашку, на цепочку амулета, мерцавшую в вырезе, на спокойное, чуть подсвеченное румянцем лицо, — и вдруг осознал, что это первый раз, когда Тэхён взял на себя роль ведущего. Не в бою. Не в расследовании. В их отношениях. И от этого осознания у него перехватило горло. — Ты даже не представляешь. — ответил он тихо, — Совершенно не представляешь...

***

Ужин в «Элизиуме» тянулся, как тянется хорошее вино из бокала, — медленно, со вкусом, оставляя после каждого глотка долгое, тёплое послевкусие. Закуски сменились основными блюдами, основные блюда — десертами, и где-то между второй порцией тирамису и третьей чашкой жасминового чая, который Тэхён заказал вместо вина, Чонгук поймал себя на мысли, что они говорят уже больше двух часов. Не о работе. Не о Пантеоне. Не об Отступниках, не о магических контурах, не о тренировках. А обо всём том, о чём обычно говорят люди, которым просто хорошо вместе. О политике — вернее, о том, как Чонгук громогласно и с экспрессивной жестикуляцией доказывал, что Совету давно пора реформировать систему распределения патрулей. Тэхён, потягивая чай, вставлял короткие, убийственно точные комментарии — и Чонгук, который ожидал, что его парень предпочтёт отмолчаться, с удивлением обнаружил, что Тэхён не только разбирается в бюрократической кухне Пантеона, но и имеет по её поводу вполне определённое, хоть и сдержанное, мнение. О спорте — вернее, о том, что Чонгук в юности болел за сборную Южного Архипелага по водному поло, и Тэхён, который никогда не интересовался спортом, честно пытался понять правила. «Я понял. — сказал он наконец, — Это похоже на тактическую схему окружения Отступника с флангов, только в воде и с мячом». Чонгук расхохотался так громко, что на них обернулись. Об искусстве — вернее, о том, что Тэхён, оказывается, любил старую музыку, ту самую, которую исполняли на арфах с эфирными струнами ещё до Последней Войны. Чонгук, который понятия не имел, что его парень хоть что-то знает о музыке, слушал с открытым ртом, как Тэхён негромко, всё ещё сдержанно, но с явным удовольствием рассказывал о различиях между северной и южной школами арфистов. Чонгук, по своему обыкновению, прикалывался. Он изобразил в лицах, как Моро, должно быть, выглядел, когда узнал о дуэли с Вэлфортом, и Тэхён, не выдержав, тихо рассмеялся — тем самым смехом, который Чонгук коллекционировал тщательнее, чем старые диски. Он спародировал манеру Ашера говорить «инь и ян» в самых неподходящих ситуациях, и Тэхён снова смеялся — уже не прячась, не отворачиваясь, а открыто, глядя на Чонгука поверх чашки с тем самым выражением, которое означало: «Ты невозможен, но я тебя люблю». Где-то между десертом и чаем, когда разговор на секунду стих, Тэхён поставил чашку на блюдце и произнёс — с той же невозмутимостью, с какой обычно сообщал о результатах эфирного сканирования: — В следующем месяце в поместье Ким устраивают ежегодный приём. Мои родители хотели бы видеть нас обоих. Чонгук, который в этот момент отправлял в рот последний кусок тирамису, подавился. Кусок застрял где-то на полпути, и следующие несколько секунд ушли на то, чтобы прокашляться, отпить воды и убедиться, что он не умрёт прямо здесь, в «Элизиуме», на глазах у арфистки с эолийской техникой. — Твои родители. — прохрипел он, вытирая выступившие слёзы, — Поместье Ким. Приём. В следующем месяце? — Да. — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой в поместье твоих родителей. На ежегодный приём. Знакомиться. Официально? — Мы знакомы уже два года. — заметил Тэхён, — Я бы сказал, что это скорее формальность. Но да. Чонгук, всё ещё пытаясь восстановить дыхание, уставился в свою тарелку так, словно там был написан ответ на какой-то важный, но пугающий вопрос. С родителями Тэхёна он встречался всего дважды — и оба раза эти встречи оставили у него ощущение, будто его пропустили через невидимый, но очень тщательный фильтр. Отец Тэхёна, Ким Джихён, был магом Огня шестого ранга, вышедшим в отставку после тридцати лет службы в Пантеоне. Высокий, сухой, с тем же непроницаемым лицом, которое его сын унаследовал в полной мере, он говорил мало, смотрел пристально и обладал способностью одним коротким «хм» выразить целый спектр эмоций — от «я оцениваю» до «я уже оценил, и результат тебе не понравится». Мать Тэхёна, Ким Сохён, тоже была магом Огня — пятого ранга, — но, в отличие от мужа, её холодность была не сухой и сдержанной, а какой-то потусторонней, почти противоестественной для Огневика. Она никогда не повышала голоса. Никогда не жестикулировала. Никогда не позволяла эмоциям — во всяком случае, тем, что можно было заметить невооружённым глазом, — просочиться наружу. Она улыбалась одними уголками губ и задавала вопросы, от которых Чонгук чувствовал себя так, будто его препарируют — аккуратно, без боли, но с пугающей методичностью. Вместе они представляли собой пару, которая наводила на мысль о двух айсбергах, величественно дрейфующих в холодных водах высшего общества Эшхейма, — и Чонгук, при всей своей дерзости, при всей своей боевой закалке, рядом с ними чувствовал себя неоперившимся юнцом. Особенно странно это было потому, что по логике вещей два Огневика должны были быть вдвое горячее, вдвое вспыльчивее, вдвое эмоциональнее. Но Ким Джихён и Ким Сохён, казалось, обратили эту аксиому вспять: их Огонь не бушевал — он тлел где-то глубоко, под слоем льда и безупречных манер. — Э-э-э, — выдал он глубокомысленно. — Они спрашивали о тебе. — продолжал Тэхён, и его тон был до абсурда будничным, — В последнем письме. Мать передавала тебе привет. И спрашивала, не планируешь ли ты переквалифицироваться в Огневики, потому что твоя манера ведения боя, по её мнению, «совершенно нехарактерна для Водника». По-моему, это комплимент. — Твоя мать... — Чонгук осёкся, — Твоя мать, которая смотрит на меня так, будто я — интересный экспонат? Которая в прошлый раз за десять минут выяснила всю мою родословную до третьего колена? Она передавала мне привет? — Да. И отец тоже. Он сказал, что ты «подаёшь надежды». Это много значит, учитывая, что про моего предыдущего напарника он сказал «терпимо». Чонгук нервно рассмеялся. Смех этот, впрочем, быстро угас. — Твои родители, — сказал он, понижая голос, — меня пугают. Не в смысле «я боюсь за свою жизнь», а в смысле... Ну, ты знаешь. Твой отец смотрит на меня и молчит, и я чувствую, что он уже знает обо мне всё — и хорошее, и плохое, — и просто ждёт, когда я это подтвержу. А твоя мать улыбается так, что лучше бы она кричала. — Они хорошие люди. — мягко возразил Тэхён, — Просто сдержанные. Как и я. — Ты по сравнению с ними — вулкан эмоций. — проворчал Чонгук, — От тебя исходит жар. Твои родители оба — Огонь, но, клянусь, они холоднее, чем иная Вода. — Это фамильная черта. — ответил Тэхён, — У нас в роду Огонь всегда был... Медитативным. — Медитативный Огонь. Звучит как оксюморон. — И тем не менее. Чонгук вздохнул и потянулся за чашкой, но осознал, что она пуста. Тэхён, заметив это, подозвал официанта и заказал ещё чаю — для них обоих, — а затем снова повернулся к Чонгуку. — Ты им понравился. — сказал он, — Правда. Я бы не приглашал тебя, если бы сомневался. — Откуда ты знаешь, что понравился? — с подозрением спросил Чонгук. — Потому что обычно с теми, кто им не нравится, они поступают иначе. — Как? Тэхён помолчал. Потом, взяв свою чашку и сделав маленький, неторопливый глоток, ответил — с тем самым невозмутимым выражением лица, которое Чонгук когда-то считал маской, а теперь знал: это просто он. — Мой отец владеет очень редкой техникой Огня. — сказал он, — Называется «Печать Испепеляющей Искренности». Он накладывает на человека метку, которая блокирует любую ложь. Совсем. А мать владеет парной техникой — «Зеркало Пламени». Она отражает эмоциональный фон собеседника обратно на него самого, только усиленным. Представь: ты сидишь за столом, пытаешься произвести хорошее впечатление, и вдруг понимаешь, что не можешь соврать, а каждое твоё подавленное волнение возвращается к тебе утроенным. К концу вечера гость рассказывает о себе всё. Абсолютно всё. Искренне, добровольно, без принуждения. А потом сам больше никогда не возвращается. Чонгук медленно, очень медленно, поставил чашку на стол. По его коже пробежали мурашки — те самые, которые бывают не от холода, а от осознания, что ты, сам того не ведая, прошёл через невидимый лабиринт и каким-то чудом не попал в ловушку. — Они... — он осёкся, — Они использовали это на мне? — Нет. — ответил Тэхён, и его голос прозвучал буднично, как если бы он говорил о погоде, — Я же сказал: ты им понравился. Они приняли тебя сразу. Мама сказала, что у тебя «чистое пламя в сердце и никакого притворства». А отец — что ты «не пытаешься казаться кем-то другим». Это высшая похвала в нашей семье. Чонгук нервно рассмеялся. Смех этот был высоким, чуть истеричным и совершенно не подобающим агенту Пантеона. — То есть, — выдавил он, — меня не пытали магическим детектором лжи и не отражали мои собственные эмоции обратно только потому, что я им сразу понравился? — Именно. — А если бы не понравился? — Ты бы, вероятно, рассказал им о всех своих страхах по третьему кругу и больше никогда не захотел бы возвращаться в поместье. — ответил Тэхён с той же невозмутимостью, — Как тот советник из Министерства Магии, который однажды попытался убедить отца подписать невыгодный контракт. Он продержался час. Ушёл бледный. Контракт не подписали. Ещё чаю? Чонгук уставился на него. Тэхён смотрел на него с лёгким, почти незаметным любопытством — ждал ответа. И Чонгук, всё ещё чувствуя мурашки где-то между лопаток, вдруг расхохотался — уже не нервно, а искренне, с облегчением, с восхищением, с той совершенно особенной интонацией, которая бывает только когда ты понимаешь: семья твоего парня — это, конечно, два айсберга с магическими техниками пятого и шестого уровней, но ты им понравился. Ты прошёл проверку. Не потому что был идеален. А потому что был собой. — Ладно. — выдохнул он, отсмеявшись, — Я поеду. Только пообещай, что, если твои родители всё-таки решат просканировать меня на всякий случай, ты меня предупредишь. — Обещаю, — ответил Тэхён, и его уши снова порозовели. Чонгук заметил. И, как всегда, ничего не сказал. Только улыбнулся. И заказал ещё десерт. Для храбрости.

***

К концу вечера, когда за окнами «Элизиума» ночной Игнисфлюм уже не серебрился, а мерцал приглушённым, усталым блеском, а квартет арфистов перешёл к медленным, тягучим мелодиям, которые, казалось, были созданы не для слуха, а для осязания — настолько плотными и обволакивающими они звучали, — Чонгук поймал себя на мысли, что алкоголь сделал своё дело. Не опьянил — они оба знали меру и не переступали ту невидимую грань, за которой маги теряют контроль над эфиром, — но расслабил. Расправил плечи, которые весь вечер были чуть напряжены. Растворил остатки неловкости, которая ещё теплилась где-то на периферии. Сделал слова легче, а мысли — смелее. Тэхён, напротив, замкнулся. Не ушёл в себя — он никогда не уходил в себя по-настоящему, когда был с Чонгуком, — но стал тише, молчаливее, словно весь шум, весь блеск «Элизиума», все разговоры и смех впитались в него и теперь переваривались где-то глубоко внутри. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и рассеянно водил пальцем по краю бокала, в котором ещё оставалось на донышке тёмно-рубиновое вино. Свет рунных ламп, приглушённый и тёплый, падал на его лицо мягкими золотыми мазками — высвечивал острые скулы, затенял глазницы, скользил по шее, по цепочке амулета, по расстёгнутому вороту рубашки. И губы — его губы, смоченные последним глотком вина, — отражали блики, как влажный шёлк, и в этих бликах Чонгук тонул уже, наверное, минут десять. — Ты невероятно красивый. — сказал он. Просто. Без подготовки. Без обычной шутливой подводки, — Прямо сейчас. В этом свете. С этими губами. Я хочу тебя поцеловать. Очень. Тэхён поднял взгляд. Не резко, не удивлённо — медленно, исподлобья, так, как смотрят, когда уже давно знают, что на них смотрят, и только ждали, когда это произнесут вслух. В его глазах, тёмных и глубоких, плясали отблески рунных ламп, и в них не было ни смущения, ни испуга, ни того привычного «я не знаю, как реагировать», которое Чонгук обожал и коллекционировал. Было что-то другое. Что-то, от чего у Чонгука пересохло во рту. Он ждал ответа. Тэхён молчал. Просто смотрел — долго, пристально, не отводя взгляда, — и в этом молчании было больше смысла, чем в иных речах. Чонгук, прождав секунду, две, три, осознал: ответа не будет. Не потому что Тэхёну нечего сказать. А потому что он сказал всё, что мог, — этим взглядом. И теперь очередь за Чонгуком. И Чонгук, который никогда не умел ждать, когда ждать становилось невыносимо, вдруг почувствовал, как внутри поднимается волна — та самая, которую он сдерживал уже год. Целый год — или даже больше, если считать с того момента, как они впервые коснулись друг друга на полигоне, — он ждал. Терпеливо. Нежно. Не давил. Давал Тэхёну время привыкнуть, раскрыться, довериться. И Тэхён раскрылся — поцелуями, объятиями, тихими «я тебя люблю», сказанными в темноте спальни перед сном. Но дальше — дальше они не шли. Второй год. Второй год они жили вместе, спали в одной постели, целовались до головокружения — и ни разу, ни единого раза не занимались сексом. Не потому что Чонгук не хотел. Боги, он хотел. Хотел так, что иногда, оставшись один в душе или дождавшись, пока Тэхён уснёт, он позволял себе то, что позволял себе в подростковом возрасте, — быстро, почти стыдливо, с мыслями о том, кто лежал в соседней комнате. И этого катастрофически, унизительно не хватало. Это было как пытаться напиться из лужи, когда рядом — океан. Он никогда не говорил об этом Тэхёну. Боялся спугнуть. Боялся, что его желание — такое острое, такое жадное, такое всепоглощающее — окажется слишком сильным для того, кто всё ещё привыкал к мысли, что его можно любить. И теперь, в «Элизиуме», под звуки арфы и приглушённый свет рунных ламп, Чонгук почувствовал, что предохранитель, который он так старательно удерживал, сдвинулся на миллиметр. — Знаешь, — произнёс он, и голос его прозвучал чуть более развязно, чем ему самому хотелось бы, — я смотрю на тебя весь вечер. На то, как ты двигаешься. Как ты пьёшь вино. Как ты смотришь на меня вот так — исподлобья, — и у меня внутри всё переворачивается. Второй год, Тэхён. Второй год я сплю рядом с тобой. И я не жалуюсь. Ни в коем случае не жалуюсь. Но... Он осёкся. Подбирать слова в таком состоянии было сложно. Они либо вылетали слишком быстро, либо застревали где-то на полпути. — Но? — переспросил Тэхён. Одно слово. Короткое. Низкое. Чонгук усмехнулся — криво, почти вызывающе, — и откинулся на спинку стула, копируя его позу. — Но я хочу тебя. — сказал он, — В самом прямом смысле. Не просто целовать. Не просто обнимать. Я хочу тебя всего. И я ждал. Долго. Очень долго. И я готов ждать ещё, если тебе нужно. Но я хочу, чтобы ты знал: я жду не потому, что мне всё равно. А потому, что мне слишком не всё равно. И иногда, — он криво усмехнулся, понижая голос до шёпота, — мне приходится решать эту проблему самому. Как подростку. В душе. С мыслями о тебе. И это, честно сказать, немножко унизительно. Для боевого мага Пантеона. Он замолчал. Тэхён продолжал смотреть на него — всё тем же долгим, тяжёлым взглядом, под которым Чонгук чувствовал себя так, словно его просвечивают насквозь. Молчание длилось. Затягивалось. Становилось почти осязаемым. А потом Тэхён медленно, не разрывая зрительного контакта, поднял свой бокал — в котором ещё оставалось тёмно-рубиновое вино, — и осушил его до дна. Одним долгим, плавным глотком, от которого кадык на его шее дёрнулся, прокатывая жидкость вниз. Чонгук, наблюдавший за этим с открытым ртом, невольно проследил за движением — за тем, как изгибается шея, как напрягаются мышцы, как бьётся жилка под кожей. Это было завораживающе. — Ты... — начал он, но осёкся, потому что Тэхён ещё не закончил. Поставив пустой бокал на стол с тихим, почти музыкальным стуком, Тэхён запрокинул голову — совсем чуть-чуть, на какой-то миллиметр, но этого хватило, чтобы свет рунных ламп упал на его горло иначе, высветив линию челюсти, изгиб шеи, ту самую цепочку амулета, которая теперь лежала не в ямочке между ключиц, а чуть сместилась в сторону, приковывая взгляд к открытому участку кожи. Шея у Тэхёна была сильной — не тонкой, не хрупкой, а именно сильной, с проступающими линиями мышц, которые говорили о годах тренировок с нагинатой, — но при этом удивительно органичной, словно сама природа создала её для того, чтобы на неё смотрели. Чонгук смотрел. Не мог оторваться. Тэхён медленно вернул голову в прежнее положение и склонил её набок — жест, который был одновременно и изучающим, и приглашающим. Свет рунных ламп упал на его лицо, и Чонгук вдруг заметил то, чего не видел раньше — или не позволял себе замечать. Радужка Тэхёна, обычно тёмная, почти чёрная, сейчас переливалась янтарём. Не метафорически — буквально. В глубине его зрачков мерцали золотистые искры, и это мерцание было не игрой света, а проявлением эфирной сигнатуры, которую Огонь Тэхёна, обычно спящий глубоко внутри, сейчас выпускал наружу. Чонгук почувствовал, как его собственная магия отвечает. Без команды. Без заклинания. Просто — отзывается на зов. Его радужка, всегда бывшая тёмно-карей, начала наливаться сапфировой синью — медленно, от зрачка к краям, как чернила расплываются в воде. Вода признавала Огонь. Огонь признавал Воду. И в этом безмолвном обмене сигнатурами было что-то до такой степени интимное, до такой степени личное, что у Чонгука перехватило дыхание. Тэхён перед ним был не просто красивым. Он был великолепным. Запрокинутая голова, янтарные искры в глазах, приоткрытые губы, всё ещё влажные от вина, — и от этого зрелища, от этой картины, от этого человека у Чонгука внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. Он забыл, где они. Забыл про «Элизиум», про арфистов, про официантов, про родителей и поместье. Существовал только Тэхён — и его голос, когда тот наконец заговорил. — Ты думаешь, ты один ждёшь? — произнёс Тэхён, и голос его был медленным, низким, бархатным, словно каждое слово он не произносил, а выдыхал, и каждое это слово вибрировало где-то глубоко в груди, — Ты думаешь, мне легко? Каждое утро просыпаться рядом с тобой. Каждый вечер видеть тебя — дома, на тренировке, на задании. Ты ходишь по квартире в этой своей рубашке с закатанными рукавами, и я не могу отвести взгляд. Ты смотришь на меня через стол, и у меня внутри всё закипает. Ты улыбаешься — и я забываю, как дышать. Он чуть наклонился вперёд, и янтарные искры в его радужке заплясали быстрее. — Твой вид — дома, на работе, в патруле, на полигоне, когда ты дерёшься и когда ты спишь, — нисколько не способствует уменьшению моей проблемы. Совсем наоборот. — он выдержал короткую, но многозначительную паузу, и Чонгук, который прекрасно понял, о какой «проблеме» идёт речь, судорожно сглотнул, — Но дело не только в этом. Моя сила, Огонь, рядом с тобой выходит из-под контроля. Не в бою — в бою я держу её. А в тишине. В покое. Когда ты просто рядом. Она рвётся наружу. Она хочет к тебе. И у меня всё реже получается её контролировать. Чонгук, всё ещё не дыша, смотрел на него — на янтарные глаза, на пустой бокал, на цепочку амулета, сбившуюся набок, — и чувствовал, как внутри что-то окончательно, бесповоротно сдвигается. Предохранитель, который он держал так долго, больше не существовал. И Тэхён, судя по его взгляду, знал это. — Я... — Чонгук осёкся, потому что голос его прозвучал хрипло, сдавленно, словно кто-то пережал ему горло. Он прокашлялся и попытался снова, — Я не знал. То есть я догадывался. Иногда. Когда ты смотрел на меня дольше обычного. Но я думал, что это я... Что это только у меня... — У тебя что? — переспросил Тэхён, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал с интонацией, которую Чонгук про себя называл «опасной». Игра. Он снова играл. Теперь, когда карты были раскрыты, когда оба признались в желании, Тэхён больше не прятался за смущением. Он вёл. И Чонгук, который привык быть ведущим, вдруг обнаружил, что ему это нравится. — У меня стояк. — выпалил он с той прямолинейностью, на которую только и был сейчас способен, — Почти постоянно. Когда ты рядом. Когда ты не рядом, но я думаю о тебе. Когда ты носишь этот чёртов серый пиджак и расстёгнутую рубашку. Когда ты смотришь на меня вот так. Как сейчас. У меня стоит так, что я забываю, как дышать, Тэхён. Тэхён чуть склонил голову набок — жест, который Чонгук уже начинал ненавидеть и обожать одновременно, — и уголок его губ дрогнул. — Значит, мы оба страдаем. — произнёс он, — Уже год. А могли бы... — Могли бы что? — перебил Чонгук, подаваясь вперёд, — Могли бы трахаться, как нормальные люди? Да, могли бы. Но мы — не нормальные люди. Мы — Огонь и Вода. У нас всё через жопу. Даже это. — Я хотел сказать «могли бы найти решение». — поправил Тэхён, и в его голосе послышалось что-то почти похожее на смех, — Но твоя формулировка мне тоже нравится. Чонгук фыркнул — коротко, лающе, — и провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Решение. — повторил он, — Ты сказал «решение». Это значит, что ты... Что ты готов? — Я сижу здесь, — медленно произнёс Тэхён, — с пустым бокалом, с янтарём в глазах, с эфирной сигнатурой, которая рвётся к тебе, и говорю, что хочу тебя так, что теряю контроль над собственной магией. Как ты думаешь, готов ли я? Чонгук сглотнул. В горле пересохло так, словно он только что пробежал марафон по пустыне. — Тогда, — сказал он, и голос его прозвучал ниже, чем обычно, — пошли домой. Прямо сейчас. Потому что если я ещё минуту просижу здесь, глядя на тебя и не имея возможности прикоснуться, я начну целовать тебя прямо здесь. При всех. При арфистке. При официантах. — Арфистка не обидится. — заметил Тэхён, — Она профессионал. — Это не смешно! — Я не смеюсь. И он действительно не смеялся. Он смотрел на Чонгука — прямо, открыто, с решимостью, которую обычно приберегал для боя, — и в его глазах, янтарных и глубоких, горело что-то такое, от чего у Чонгука перехватило дыхание во второй раз за этот вечер. — Тогда счёт. — выдохнул он, — Проси счёт. Мы уходим.