«Восьмёрка в лузе.»

*** По субботам их никто не трогал. Даже продюсеры, которые могли звонить в любое время суток с очередной гениальной идеей, знали: после десяти вечера Антон Шастун и Арсений Попов исчезают с радаров. Не потому, что прячутся. Просто забираются в прокуренный (хоть курить там и запретили) бильярдный клуб на окраине города, заказывают два виски — Антон себе с колой, Арсений чистый, — и делают вид, что они обычные мужики. Обычные мужики ростом под два метра, конечно, всегда привлекают внимание. Но здесь их давно знали. Здесь никто не просил селфи. В тот вечер парень пришёл первым. Он любит опаздывать ровно на пятнадцать минут — проверенный способ заставить мужчину немного поволноваться. Но сегодня волноваться не хотелось. Хотелось просто выдохнуть. Он снял кожанку, повесил на вешалку у стойки и мельком глянул в зеркало за спиной бармена. Отросшие тёмные корни на блондинистых волосах выглядели... небрежно. И плевать. Тридцать пять лет, рост сто девяносто семь — когда ты такой, на причёску смотрят в последнюю очередь. Зелёные глаза чуть припухли после бессонной ночи. Он опять не спал. — Как обычно? — спросил бармен. — Ага. И поставь столик у стены. — Ваш уже занят. Занят. Это значило, что Попов пришёл раньше. Шастун усмехнулся — впервые за день — и пошёл в зал. Арсений стоял у стола, прицеливаясь. В белой рубашке, с закатанными рукавами, жилистый и собранный. Ему сорок три, но выглядит — будто время его не трогает, только чуть серебрит виски. Голубые глаза из-под тёмных бровей смотрят в точку. Антон знал эту точку: туда, куда ударит шар. — Привет, — сказал парень, садясь на край дивана. — Уже разминаешься? — Жду кое-кого, — ответил мужчина, не поднимая головы. Удар. Шар катится точно в лузу. — Вечно опаздывает. — Он стоит того. Попов наконец поднял взгляд. И улыбнулся. Такая улыбка — краем рта, будто знает что-то, чего не знаешь ты. Шастун ненавидел и обожал её одновременно. — Сними куртку, — сказал тот. — И кий бери с левой полки. Правые — говно. Они играли уже десять лет. Десять лет по субботам, с перерывами на съёмки, болезни и одну глупую ссору из-за девушки, которую Антон привёл на их стол. Арсений тогда молчал два часа, потом собрал шары и сказал: «Если хочешь приводить сюда кого-то — ради бога. Но я не третьей лишний». С тех пор парень никого не приводил. *** Первый час шла игра. Разговорчивая, с шутками, с лёгкими подъёбами. Мужчина вёл в счёте, Шастун отыгрывался. Нормальная суббота. Что-то пошло не так после третьего виски. Антон промахнулся. Просто — взял и не забил. Шар прошёл в миллиметре от лузы, стукнулся о борт и покатился обратно. Такое случается. Но Попов вдруг напрягся. Подошёл близко — слишком близко для бильярда — и накрыл его ладонь своей, лежащую на кие. — Расслабь пальцы, — тихо сказал он. — Ты сжимаешь как дубину. Тот замер. Дыхание Арсения пахло виски и мятой. Обычно он отстранялся. Обычно он смеялся и говорил: «Сам знаю». Но сегодня почему-то — не отстранился. — Ты чего такой сегодня? — спросил мужчина, не убирая руки. — Какой? — Натянутый. Как струна. Парень пожал плечом, но плечо задело грудь Попова. Тот не сдвинулся. Они стояли так долго — три секунды, пять, десять. В зале никого не было, только тихо гудел холодильник у барной стойки. — Скажи, — попросил Арсений. И Шастун сказал. Не про то, что думал каждый день, просыпаясь и засыпая. А про другое: про усталость, про то, что надоело быть блондином, про то, что корни отрасли и он чувствует себя самозванцем. Но прозвучало это всё так глупо, что он рассмеялся. Мужчина не рассмеялся. — Я знаю, когда ты врёшь, — сказал он и убрал руку. Отошёл к столу. Переложил шары. — Ты врёшь сейчас. Антон отвернулся к стене. Над столом горела лампа с зелёным абажуром, и в её свете он вдруг увидел их отражение — два высоких силуэта, почти одинаковых, но один чуть выше. Его. Всегда его. — Арс, давай просто доиграем, а? — Нет. — Что — нет? — Не доиграем. Попов положил кий на стол. Подошёл к парню со спины — бесшумно, как умел только он. И положил ладони ему на плечи. — Сколько лет? — спросил глухо. — Чего? — Сколько лет ты смотришь на меня так, будто я — твой последний шар в лузе? Шастун замер. Сердце ухнуло куда-то в живот. Он знал, что умён. Знал, что рано или поздно Арсений заметит. Но не так же. Не здесь. Не после третьего виски. — Ты тоже, — выдохнул Антон. — Ты тоже смотришь. Руки на плечах сжались сильнее. Потом одна скользнула вверх, по шее, зарылась в отросшие тёмные корни на затылке. Мужчина потянул — не больно, но требовательно — разворачивая его к себе. Они оказались лицом к лицу. Разница в пару сантиметров, в почти девять лет, в десять лет дружбы. Парень смотрел в голубые глаза и не мог дышать. — Если я сейчас тебя поцелую, — сказал Попов, — это будет ошибка? — Самая большая в твоей жизни. — А ты сделаешь хуже? Шастун не ответил. Он сделал первый шаг сам — наклонился совсем чуть-чуть, потому что всё равно выше, — и поцеловал. В уголок губ, неловко, почти по-детски. Арсений перехватил инициативу. Это вышло жёстче, чем планировалось. Он стиснул пальцами челюсть Антона, заставил приоткрыть рот, и всё — поцелуй стал глубоким, мокрым, с горьким привкусом виски. Тот выдохнул — почти простонал — в его губы, и в тот же миг понял: обратной дороги нет. — Последний шанс, — резко почему-то отстранился мужчина. — Скажи «нет» — и мы забудем. Я умею. — Врёшь, — ответил парень. — Ты не умеешь забывать. Ты до сих пор помнишь, как я разбил твою любимую кружку в две тысячи восемнадцатом. Попов не усмехнулся. Просто положил ладонь Шастуну на грудь — туда, где под тканью футболки колотилось сердце, — и повёл вниз. Медленно. Очень медленно. Пальцы нащупали ремень, пряжку, замерли. — Здесь? — спросил Антон хрипло. — А ты хочешь ждать до дома? Он не хотел. Но где-то под рёбрами, под слоем бравады и десятилетнего ожидания, сидел страх. Не страх перед Арсением — страх перед собой. Перед тем, что он не знает как. Что он, Антон Шастун, который в тридцать пять лет привык всё контролировать, сейчас окажется в ситуации, где контроль придётся отдать. Тот это почувствовал. Не по словам — по тому, как напряглись плечи, как дрогнули ресницы. — Эй, — тихо позвал он. — Ты чего? Парень выдохнул. Отвёл взгляд — туда, где на зелёном сукне всё ещё катался забытый шар-восьмёрка. — Арс, я... У меня никогда не было. С парнем. Ну, ты понимаешь. Пауза. Мужчина замер. Его рука, всё ещё лежащая на пряжке ремня, стала вдруг очень осторожной. — Совсем? — Совсем. Целки моей не существует, если ты про это. А вот... снизу — да. Ни разу. Попов поднял свободную руку и взял его за подбородок. Повернул лицо к себе. В голубых глазах — ни капли насмешки. — Антон, — сказал он медленно, почти по слогам. — Мы не обязаны делать это прямо сейчас. Мы можем просто поехать ко мне и лечь спать. — Я не хочу спать. Я хочу тебя. — Тогда доверься мне. Он развернул Шастуна лицом к бильярдному столу. Мягко, но настойчиво положил его ладони на зелёный войлок. Дал опереться. Потом встал сзади — близко, так, что дыхание коснулось затылка, и Антон почувствовал его твёрдость через ткань брюк. — Расслабь плечи, — шепнул Арсений, целуя его в шею сзади. — Никто не придёт. Никто не увидит. Только я. Парень шумно выдохнул и позволил себе расслабиться. Мужчина стянул с его плеч футболку долгим, тягучим движением. Затем спустил брюки, бельё. Шастун стоял, упираясь ладонями в сукно, совершенно обнажённый, чувствуя себя невероятно уязвимым. Высокий, длинноногий, с отросшими тёмными корнями на блонде — как берёза осенью, сказал Попов тогда, и сейчас повторил про себя. — Красивый, — выдохнул он, оглаживая ладонями его спину, талию, ягодицы. — Ты даже не представляешь, насколько ты красивый. Антон хотел пошутить — что-то про «два метра красоты», — но шутка застряла в горле, потому что Арсений вдруг опустился перед ним на одно колено. Прямо на пол бильярдной. Прямо у их стола. — Арс, что ты... — Тихо. Доверься. Он развёл ягодицы парня бережно, как будто разворачивал редкий манускрипт. Дыхание коснулось самого интимного места, и тот дёрнулся, сжимая борта стола. Но когда язык мужчины скользнул внутрь — он застонал. Громко. Не стесняясь. — Тише, — прошептал Попов, отрываясь на секунду. — Стенки тонкие. — К чёрту стенки, — прохрипел Шастун и сам насадился на его язык. Арсений работал языком долго, терпеливо, мокро. Одна рука держала Антона за бедро, вторая — поглаживала поясницу. Он не торопился. Знал: первый раз с мужчиной — это не про скорость. Это про то, чтобы тело запомнило удовольствие, а не боль. — Теперь пальцы, — предупредил он, поднимаясь. — Если будет слишком — скажи. — У тебя есть что-нибудь?.. — В баре есть кокосовое масло. Для смузи. Я взял, пока ты в туалет ходил. — Ты планировал это? Мужчина усмехнулся и чмокнул его в плечо. — Я надеялся. Масло пахло летом. Попов согрел его в ладонях, прежде чем коснуться. Встал сзади, одной рукой обхватил парня поперёк груди — придерживая, успокаивая, — а пальцами второй начал осторожно входить. Сначала один. Медленно, круговыми движениями. Шастун зашипел. Не от боли — от странности ощущения, от того, как тесно, как непривычно. Арсений замер. — Больно? — Нет. Продолжай. Он продолжил. Двигался очень медленно, растягивая, лаская изнутри. Антон дышал тяжело, уткнувшись лбом в собственные руки, и чувствовал, как внутри всё постепенно расслабляется, принимая его. Принимая их. — Второй, — предупредил мужчина. Два пальца вошли туже. Парень застонал сквозь зубы, но тут же выдохнул, потому что Попов одновременно поцеловал его между лопаток — нежно, мокро, с прикусом. Это отвлекло. Это помогло. — Ты такой тугой, — прошептал он. — Такой горячий. Я не сделаю тебе больно, слышишь? — Слышу... Давай третий. — Рано. Подожди. Он ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Арсений двигал пальцами, растягивал, готовил — и параллельно целовал его спину, плечи, шею, шептал что-то успокаивающее и до мурашек интимное. Шастун чувствовал, как возбуждение нарастает, как собственный член упирается в холодный борт стола, и это контраст — горячие пальцы внутри и холод снаружи — сводил с ума. — Теперь третий. Дыши. Третий вошёл тяжело. Антон вскрикнул и закусил губу. Тот замер, давая привыкнуть. Они стояли так, наверное, целую минуту — мужчина внутри него, парень насаженный на его пальцы, дрожащий, но счастливый до одурения. — Ты в порядке? — шёпот. — Я... да. Я не знал, что так можно. Попов бережно вынул пальцы. Развернул Шастуна к себе лицом — и тот сам вцепился в его плечи, сам притянул к себе. — Теперь лицом ко мне, — сказал Антон сорванным голосом. — Я хочу видеть тебя. — Ты уверен? На столе, на спине — тебе будет легче. — Я хочу видеть твои глаза. Ты сам говорил. Арсений кивнул. Помог ему забраться на стол — парень лёг спиной на зелёное сукно, рассыпая шары. Кий с глухим стуком упал на пол. Мужчина навис сверху. Их лица оказались близко-близко — лоб ко лбу, дыхание к дыханию. Те самые пару сантиметров разницы в росте сейчас не играли роли. Они были на равных. — Я войду медленно, — сказал Попов, смазывая себя остатками масла. — Ты скажешь, если стоп. — Не скажу. — Антон. — Ты хотел — в глаза. Давай. Арсений выдохнул. Приставил головку. И начал входить. Медленно. До мурашек, до искр из глаз медленно. Шастун замер, вцепившись пальцами в его предплечья. Это было по-другому — не так, как пальцы. Пальцы были просто гостями. Это было вторжение. Полное, глубокое, обжигающее. — Боже, — выдохнул он. — Дыши, — шепнул мужчина, замирая. — Смотри на меня. Только на меня. Антон поднял ресницы. Зелёные глаза встретились с голубыми. И в эту секунду всё исчезло — боль, страх, десять лет ожидания. Остался только он. И Попов внутри него. — Дальше, — попросил парень. — Пожалуйста. Арсений двинулся. Сначала на сантиметр, потом ещё. С каждым толчком Антон расслаблялся всё больше, и в какой-то момент боль ушла совсем — осталось только странное, ни с чем не сравнимое чувство наполненности. Он был полон. Он был взят. И это было лучшее, что он испытывал в жизни. — Глубже, — прохрипел он, обхватывая мужчину ногами. — Ещё. Тот послушался. Вошёл до конца — так, что стол скрипнул. Шастун застонал в голос, и Попов накрыл его рот поцелуем — чтобы заглушить, чтобы спрятать этот звук только для себя. Дальше — ритм. Медленный, но уверенный. Арсений двигался в нём, глядя в глаза, а Антон смотрел в ответ, и это было интимнее, чем сам секс. Они молчали. Зачем слова, если десять лет и так всё сказали? — Я сейчас, — выдохнул парень, чувствуя, как всё внутри скручивается в пружину. — В глаза, — напомнил мужчина, хватая его за челюсть. — Я сказал — в глаза. Шастун распахнул ресницы. И в ту же секунду кончил — жарко, на собственный живот и на зелёное сукно. Тело выгнулось дугой; рот открылся в беззвучном крике. Попов смотрел, как заворожённый, — и сорвался следом. Три резких толчка — и он замер, вжавшись лбом в плечо Антона, выдыхая его имя. В бильярдной повисла тишина. Слышно было, как на улице завёлся чей-то двигатель. Как шумно дышат двое на столе. Как где-то под ними скатилась в лузу восьмёрка. Арсений не выходил из него ещё долго. Может быть, минуту. Может быть, пять. Время в бильярдной текло иначе — густое, зелёное, как свет лампы над их столом. Он лежал сверху, уткнувшись лицом в изгиб шеи парня, и дышал. Не тяжело — просто дышал, будто заново учился. Его вес, обычно собранный и пружинистый, сейчас стал тяжёлым, расслабленным, полностью отданным. Шастун чувствовал его всем телом — грудью, животом, бёдрами. Чувствовал внутри. Там, где всё ещё пульсировало от недавнего вторжения, бился маленький, тёплый отголосок — не боль, а скорее память о том, что здесь только что был он. Арсений. Его Арс. Антон гладил его по влажной спине. Кончиками пальцев обводил лопатки, считал позвонки — один за другим, как чётки. Кожа под ладонью была горячей, чуть солоноватой на вкус (когда он не удержался и коснулся губами плеча). Пахло маслом для смузи, мелом, виски и ими. Ими настоящими — не теми, кто смешит зал, а теми, кто только что смешался друг в друге на зелёном сукне. — Как ты? — спросил мужчина, не поднимая головы. Голос глухой, вибрирующий прямо в ключицу парня. Шастун помолчал. Честность требовала слов, но слова были слишком мелкими для того, что он чувствовал. Как объяснить человеку, который знает тебя десять лет, что сегодня ты впервые узнал себя сам? — Как будто ты меня открыл, — наконец сказал он. — Как консервную банку. Штопором. Только лучше. Попов тихо рассмеялся в его плечо. Смех получился усталым, с хрипотцой, и от этой хрипотцы у Антона внутри всё сжалось — нежно, до рези в груди. — Козёл, — прошептал Арсений. — Твой козёл. Мужчина наконец приподнялся на локтях. Медленно, очень осторожно, вышел из него — и парень тихо охнул, потому что тело протестовало, не хотело отпускать, хотело, чтобы он остался там навсегда. Попов заметил. Наклонился и поцеловал его в живот — туда, где кожа была влажной от их общего тепла. Просто поцеловал. Без слов. И от этого жеста у Шастуна защипало в носу. Они ещё долго лежали так — на бильярдном столе, под зелёной лампой, в пустом клубе на окраине города. За окном проехала одинокая машина, свет фар мазнул по стене и исчез. Где-то в баре тихо гудел холодильник, отсчитывая секунды их новой жизни. Шары замерли на сукне — кто где: одни у бортов, другие в лузах, а восьмёрка (та самая) закатилась в угол и лежала, словно подведение итога. Партия сыграна. Антон смотрел в потолок и глупо улыбался. — О чём ты думаешь? — спросил Арсений, перекатываясь на бок и подпирая голову рукой. — О том, что завтра на работу, — соврал парень. — Врёшь. — Вру. Думаю о том, можно ли покрыть бильярдный стол лаком на память. Мужчина фыркнул и легонько шлёпнул его по бедру. — Вставай уже. Бармен утром придёт — увидит двух голых мужиков и вызовет экзорциста. Но вместо того чтобы встать, он потянулся к Шастуну и поцеловал его — медленно, без языка, просто губы к губам. И тот ответил. Этот поцелуй был другим — не голодным, не отчаянным. Он был благодарным. Когда они наконец поднялись, тело слушалось с трудом. У Антона всё болело — но болело правильно, болело так, как болят мышцы после хорошей тренировки. Он чувствовал себя одновременно разбитым и собранным заново. Оглядел себя: на бёдрах — следы от пальцев, на груди — красные пятна от щетины Попова, а на спине, он был уверен, отпечаталось всё сукно до последней ворсинки. Завтра в душе будет смешно это разглядывать. Но не сейчас. Сейчас — только он и Арсений. Мужчина тем временем одевался спокойно, без суеты. Натянул рубашку — та прилипла к влажной спине, и парень помог её одёрнуть. Попов обернулся, поймал его взгляд и вдруг улыбнулся той самой улыбкой — краем рта, будто знал что-то, чего не знает Шастун. — Что? — спросил Антон. — Ничего. Просто подумал: десять лет. И вот. — И вот, — эхом отозвался тот. Он потянулся за футболкой, но пальцы всё ещё дрожали — от перенапряжения, от эмоций, от всего сразу. Арсений заметил. Отвёл его руки в стороны, взял футболку и сам надел её на парня. Когда она уже была на своём ранее законном месте, мужчина задержался — поправил ткань, провёл пальцами по шее, по тому самому синяку, который завтра придётся объяснять гримёрам. — Шарфик завтра надень, — сказал он. — Или тоналку. — Разберусь. Попов кивнул. Протянул ему кожанку, придержал, пока Шастун просовывал руки в рукава. Всё молча. Всё так, словно они делали это тысячу раз, — только на самом деле впервые. Они вышли из бильярдной в холодную майскую ночь. Воздух пах гарью и мокрым асфальтом. Город спал, или делал вид, что спит. Фонарь над входом мигал, как старый стробоскоп. На парковке было пусто, только их машина — одинокий чёрный силуэт в оранжевом свете. И тогда Арсений взял Антона за руку. Прямо на улице. Прямо на открытом пространстве, где их — теоретически — мог увидеть кто угодно. Ладонь легла в ладонь, пальцы переплелись — привычно, будто они ходили так всегда. Парень замер на секунду, глядя на их сцепленные руки. У Шастуна пальцы были длинные, музыкальные; у мужчины — шире, грубее. Они подходили друг другу, как кий к шару. — Не боишься? — тихо спросил тот. — Я боялся десять лет, — ответил Попов. — Хватит. Антон сжал его ладонь крепче. И они пошли к машине — два высоких силуэта в ночи, плечом к плечу. Шаги звучали в такт. В тишине спящего города этот звук был самым важным — звук двух людей, которые наконец перестали прятаться друг от друга. У машины Арсений вдруг остановился. Повернулся. Прижал парня к дверце — не грубо, но требовательно — и поцеловал снова. Последний на сегодня. Или первый на завтра. — Завтра? — спросил Шастун в его губы. — Завтра всё, что захочешь, — ответил мужчина. И Антон поверил. Потому что завтра — это было теперь их слово.