Mind in Madness, Heart in Peace || Разум в Безумии, Сердце в Покое

— Так ради чего я всё ещё живу на свете? Какой, в конце концов, смысл в моей жизни? — Если не знаешь, ради чего жить, живи ради меня. Сделай меня смыслом своей жизни. — Ваше Высочество-... — Не нужно обращаться ко мне подобным образом. — Его Высочество навсегда останется Его Высочеством… — Я люблю вас. — Нет-нет-нет-нет-нет-... ХУН-ЭР!!! Хуа Чэн резко распахнул глаза. Он всё ещё лежал в постели, лицом к Фан Синю, подложив руку тому под голову, и обнимая за талию другой. Бедствие уютно устроился у него под боком, свернувшись калачиком, и уложил руки на груди Хуа Чэна, тихонько посапывая. Отголоски воспоминаний эхом разносились в его голове. Мелкие фрагменты не желали срастаться в полную картину без понимания контекста и хронологии событий. И всё же его воспоминания настойчиво прорывались в сознание после сошествия в мир смертных, и словно обрели новую силу в Призрачном Городе. Быть может, всё дело в присутствии Фан Синя? Хуа Чэн не сказал бы, что прошло уже много времени с тех пор, как они легли спать, и тем не менее, он был абсолютно уверен в том, что заснуть вновь уже не сможет. Вместо этого он решил провести это время за разглядыванием Фан Синя. Даже измученный и спящий, Фан Синь был безупречен. Хуа Чэн, конечно, знал, что демоны способны поддерживать человеческий облик, если захотят, однако им для этого необходимо обладать немалым мастерством. А Фан Синь выглядел невероятно человечно. А ещё он был настолько красив, что одна лишь мысль о возможности обнимать его вот так посылала по телу пленительную дрожь. Он нежно огладил большим пальцем скулу Фан Синя, ведя линию по гладкой коже вниз, к его шее, остановившись у грубого шрама. В деревне Водяных Каштанов Фан Синь перевязывал свою шею, но в своём городе не считал нужным скрывать её. Хуа Чэну не было до этого дела в суете насыщенного дня, однако сейчас, в тишине и спокойствии главной комнаты Фан Синя, он смог наконец уделить этому месту должное внимание. Жуткая царапина, опоясывающая шею выглядела глубокой, такой словно кожу разрывали на части. Под ней, однако, проглядывал ещё один шрам, линии которого складывалось в странный повторяющийся узор, образующий кольцо вокруг шеи. На вид он напоминал кандалы, что были, однако, вырваны из-под кожи Фан Синя, оставив лишь глубокий рубец от пореза. Лёгким движением большого пальца Хуа Чэн очертил этот странный узор, ощутив грубость текстуры и неровности кожи. И хотя в мире смертных он тщательно скрывал эти шрамы, в Призрачном Городе Бедствие с гордостью демонстрировал их. Это ли причина его смерти?... Фан Синь всхлипнул во сне, прижимаясь к Хуа Чэну поближе. Взгляд Бога тут же метнулся к лицу Фан Синя, подмечая хмурость в изгибе бровей и лёгкую дрожь его тела… Фигура в белом свернулась на земле, сотрясаясь в неконтролируемом приступе дрожи. Неподалёку перекатывалась опустошённая бутылка вина. – Х-х-холодно… Т-так х-х-холодно… И Хуа Чэн знал, что был слишком ничтожен и слаб, чтобы поделиться хоть каплей тепла… С трудом сдержав едва не вырвавшийся отчаянный звук, Хуа Чэн как можно крепче прижал к себе Фан Синя. В этот миг бог был бесконечно благодарен судьбе за то, что позволила ему быть выше Фан Синя. Так он мог полностью укрыть Бедствие в своих объятиях. Удержать в тепле и безопасности… Как можно осторожнее, чтобы не разбудить мужчину, он собрал все возможные одеяла и разложил их вокруг Фан Синя, проверяя, что укрытие получается максимально уютным. Закончив с этим, Хуа Чэн опустил руку на голову Бедствия, поглаживая успокаивающими круговыми движениями. Убедиться, что он не замёрзнет. Эмин лежит аккурат подле них – Фан Синю ничего не угрожает. Он в безопасности… Безопасности… Уничтожь прах – убьёшь демона. Глаз Хуа Чэна метнулся к огромному белому цветку в середине комнаты, расположенной прямо за занавесью из бусин. К цветку, что берёг флакон с прахом, храня само существование Фан Синя средь своих лепестков. Его величайшая ценность, сокрытая и защищённая тысячами барьеров и защитных заклинаний. Самое безопасное место в мире. Но даже этого недостаточно. Ведь если с прахом случится хоть что-то… Хуа Чэн не мог оторваться. Даже зарывшись рукой в волосы Фан Синя, даже чувствуя его мягкое дыхание у своего бедра, невозможно было отвести взгляд. Его охватил иррациональный страх, что стоит только отвернуться, и с прахом обязательно что-нибудь случится. И тогда Фан Синь пострадает. Он может исчезнуть. И одна лишь мысль об этом сводила Хуа Чэна с ума. — Сань Лан… Хуа Чэн не знал, как долго он, охваченный безумной тревогой, пялился на огромный цветок, но очнулся лишь отвлёкшись на придвинувшегося ближе Фан Синя, который прижимался теперь лбом к бедру бога. Большой палец всё вырисовывал круги у виска Фан Синя, и Хуа Чэну потребовалось невероятное усилие, чтобы остановиться и убрать руку с его головы. Ситуация становилась нелепой. Нужно было чем-то занять себя. Хоть чем-нибудь. Хуа Чэн окинул взглядом комнату. Несмотря на внешнюю простоту, она с головой выдавала страсть Фан Синя к каллиграфии множеством разбросанных повсюду свитков, кистей и чернил. Он и не осознавал, как много всего здесь валялось, В голове Хуа Чэна вырисовывался очаровательный образ. Он мог представить, как Фан Синь, стоит зародиться желанию излить мысль на бумагу, тут же тянется за свитком и кистью, и как он может быть раздосадован, не окажись те поблизости. И не пришлось напрягать воображение, чтобы понять – все необходимые для письма принадлежности оказались раскиданы по всей комнате, чтобы оказаться под рукой Фан Синя, когда бы к нему ни пришло вдохновение. Тушечница с бумагой лежали и на столе подле них. Хуа Чэн сел, скрестив ноги, и развернул перед собой свиток. Постарался не капнуть случайно чернилами ни на него, ни на простыни. До сих пор, все его действия по отношению к Фан Синю были неосознанными. Хуа Чэн был во власти собственного тела, стоило лишь услышать голос Фан Синя. Его охватили порыв пасть пред ним на колени и непреодолимое стремление защищать Бедствие, даже при том, что в защите тот определённо не нуждался. Он тонул в океане нахлынувших на него чувств, хотя раньше ничто не могло по-настоящему взволновать его душу… И Фан Синь понимал всё это с самой первой их встречи. — Возможно тело даочжана знает что-то, чего не знает сам даочжан~ Так, Хуа Чэн решил предаться неосознанным порывам своего тела. Он позволил своим мыслям блуждать, не особо задумываясь о том, что хочет нарисовать. Он позволил своим мыслям нестись к обрывками воспоминаний и разговоров, к ощущению укутавших его тело в объятия тёплых рук… Зрение затуманилось, и он позволил мышечной памяти завладеть своим телом.

__________________

— Сань Лан?... Хуа Чэн вышел из оцепенения и повернулся к сонно поднявшемуся с кровати Фан Синю. Хуа Чэн внезапно осознал, что впервые видит Фан Синя таким. Обычно тот вставал раньше, встречая рассвет с широко распахнутыми глазами. Сейчас же он очаровательно потирал глаза, а пришедшие за ночь в беспорядок одежды свободно спадали с плеч. Пальцы Хуа Чэна дрогнули от желания прикоснуться к нему: — Доброе утро, гэгэ. — Не спалось?... — Глаза Фан Синя слипались после долгой спокойной ночи, и он слепо пошарил руками, пытаясь дотянуться до Хуа Чэна. Воинственный Бог обернул эти руки вокруг своей шеи, и, огладив лицо Бедствия, аккуратно стёр подсохшую корочку с его глаз большим пальцем. — Проснулся и не смог уснуть вновь. Проморгавшись, Фан Синь распахнул глаза. Хуа Чэн хотел бы однажды запечатлеть в картинах это чарующее золото. — Сань Лан должен был разбудить меня. — Зевнул Фан Синь. — Гэгэ очень устал вчера, я бы предпочёл, чтобы он хорошо отдохнул. — Возразил Хуа Чэн, — Кроме того, гэгэ невероятно красив, даже когда спит. Фан Синь фыркнул от смеха: — Но Сань Лан должно быть утомился смотреть на этого скучного гэгэ. Он погладил Фан Синя по спине, и Бедствие прижался поближе к его рукам. Хуа Чэн уложил несколько растрёпаных прядей его длинных волос: — Вовсе нет. — О? Хуа Чэн указал на законченную картину перед собой. Фан Синь был ещё очень сонным и периодически ронял не желающую просыпаться голову. — Это ты? — Хм-м-мф? — Фан Синь ленно опустил свою голову на плечо Хуа Чэна, а затем повернул её в сторону свитка. Хуа Чэн отчётливо прочувствовал момент, когда сонливость окончательно покинула Бедствие, не сдержавшего рваный вдох, стоило ему осознать нарисованное. И, словно в противовес этой резкости, он намеренно замедлил выдох. Каждый последующий вздох был идеально выверенным, необычайно медленным и ровным, как если бы он мог подобным образом заставить себя успокоиться. На изображении красовалась фигура в маске, с мечом в одной руке и ветвью сливы в другой, в элегантных одеждах, подобающих королевской особе. Этот образ был единственным, что мог нарисовать Хуа Чэн, полагаясь исключительно на память своего тела. Дрожащей рукой Фан Синь потянулся к картине, широко распахнув глаза, словно хотел обвести контур изображённого лица… А со следующим вдохом он схватил Хуа Чэна за подбородок и наклонил лицо бога для поцелуя. — За каждое верное воспоминание я награжу Сань Лана поцелуем. Строго говоря, этот поцелуй даже нельзя было назвать хорошим. Прикосновение вышло неловким и зубы столкнулись, так как Фан Синь не напряг как следует губы, да и в общем действовал с заметной робостью… …но стоило в следующий миг их губам сомкнуться как следует, и разум Хуа Чэна поплыл. Кровь вскипела в жилах, а сердце заколотилось в столь бешеном темпе, как если бы его пронзила молния. Мир сузился до аромата паучьих лилий, до опьяняющего присутствия Фан Синя, до того, как загорелось его собственное тело. Даже Эмин оказался поражён. Хуа Чэн мог слышать отголоски его возбуждённого перезвона с подставки возле кровати. Когда Фан Синь отстранился, он словно забрал вместе с собой всё тепло этого мира. — Всё так. Хуа Чэн хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. — Ты был принцем. — Выпалил Хуа Чэн, не успев себя одёрнуть. Ваше Высочество – так Хуа Чэн его звал. Однако, что-то внутри шептало ему, что Фан Синю не довелось стать королём. Не в той жизни. Фан Синь расплылся в улыбке и притянул Хуа Чэна для очередного, на этот раз более уверенного и стремительного, поцелуя. Он всё ещё не был идеален, их лица словно слились воедино, но это не имело значения, ведь мир вновь обрёл краски, вернулось тепло и… И Фан Синь вновь отстранился: — Был да. — Я всегда узнаю акцент Сяньлэ... — Наставник многое рассказывал о культуре жителей Сяньлэ... — Ты был наследным принцем королевства Сяньлэ. С довольным вздохом Фан Синь потянулся, чтобы ещё раз встретиться с губами Хуа Чена. Их носы неосторожно столкнулись, зубы заскрежетали от силы напора, но пальцы Бедствия уже запутались в волосах Бога, а тот, в свою очередь, заключил талию Фан Синя в крепкой хватке своих рук… Фан Синь отстранился, судорожно хватая воздух. Весь красный, с широко распахнутыми глазами, в которых так явственно плескалась надежда, что можно подумать… — Что-нибудь ещё? …будто он яро желал, чтобы Хуа Чэн вспомнил хоть что-то ещё… Скрежет столкнувшихся мечей, какофония битвы, эхо войны... — Я был солдатом. Фан Синь стиснул Хуа Чэна в своих объятиях, поцеловав его снова, и наконец, они всё сделали правильно. Их губы сомкнулись, Хуа Чэн склонил голову так, чтобы не столкнуться носами и пожалел о сотнях лет, прожитых без этого чувства. Он потянул Фан Синя за талию, и тот легко поддался, седлая колени Хуа Чэна. Поцелуй прервался с тихим стоном обоих, и Хуа Чэн переплёл пальцы с Фан Синем, притянул руку и поцеловал тыльную сторону его ладони. Взгляд Фан Синя упал на повязанную на пальце Хуа Чэна нить. — Так ты сможешь защититься… — Фан Синь повязал прядь своих волос ему на палец, когда… — Ты повязал на этот палец прядь своих волос, чтобы защитить меня. На этот раз реакция Фан Синя была особенно яркой. Румянец с его щёк стёк до шеи, а зрачки в золотистых глазах столь стремительно заполнили радужку, что Хуа Чэн мог с уверенностью сказать – это воспоминание произвело на него тот же эффект, что и на самого Бога во время омовения в реке. И всё же, Фан Синь отнял руку от губ Хуа Чэна и поцеловал его вновь, зарываясь пальцами в волосы на затылке – теперь, сидя на Боге верхом, он мог это делать с большим удобством. Хуа Чэн скользнул ладонями в распахнутый ворот одежд Фан Синя и обхватил его живот, большим пальцем оглаживая твёрдые кубики пресса – физическое подтверждение боевого мастерства Бедствия, сокрытое за его внешней элегантностью. Фан Синь, выгнувшись, застонал, да так, что их груди плотно прижались, а губы разъединились, едва касаясь друг друга. — Ещё? — Спасибо тебе за цветок! Очень красиво! Он мне очень понравился! — Эти белые цветы… я дарил их тебе? Это заявление вызвало совершенно иную реакцию. Дыхание Фан Синя сбилось так, что рваный вдох перед поцелуем был больше похож на всхлип. Пальцы скользнули с волос Хуа Чэна и, вместо этого, обхватили теперь его лицо . Бог отчётливо ощущал, как большие пальцы скользят от его скул к челюсти и обратно. Он не мог познать глубину этого воспоминания. Как часто Хуа Чен дарил их? Является ли цветок, что растёт в этом священном месте одним из его подношений? Поцелуй сейчас был особенно нежным, а отстраняясь, Фан Синь выпустил прерывистый выдох. — Если не знаешь ради чего жить, живи ради меня. Сделай меня смыслом своей жизни. — Ты сказал мне жить ради тебя. На этот раз Фан Синь фыркнул от смеха, целуя его сквозь улыбку. Хуа Чэн откинулся на кровать, придавленный утешительным весом Фан Синя. Хуа Чен не хотел уходить. Никогда больше. И как он только жил все эти годы без этого опьяняющего чувства? Даже когда Фан Синь отстранился, Хуа Чэн по-прежнему мог чувствовать улыбку Бедствия на своих губах. — Я люблю вас. Хуа Чэн решился. Была – не была. Ладонь его нежно скользнула по щеке Фан Синя. — Мы были парой? Губы Фан Синя на мгновение замерли над его собственными, улыбка медленно сползла с его лица, а затем он полностью отстранился. Для Хуа Чэна это было всё равно, что удар под дых: — Гэгэ? Фан Синь выпрямился, по-прежнему опираясь на бёдра Хуа Чэна, но отклонив теперь корпус назад. С сокрушённым видом, на грани слёз, он отрицательно покачал головой. — Ты, безусловно, любил меня, — Начал Фан Синь мягким, печальным голосом, — Но всё дело было во мне. На меня навалилось столь многое, что я совершенно не был готов ни к чему подобному. А потом ты… — Он сглотнул, кадык нервно дёрнулся. Взгляд оказался отведён, но даже так Хуа Чэн мог поклясться, что видел, как увлажнились глаза Фан Синя, прежде чем тот сморгнул слёзы, — У нас не было и шанса быть вместе. Не в те времена. Хуа Чэн сел, останавливаясь на почтительном расстоянии от лица Фан Синя. Бедствие провёл рукой под рукавом Хуа Чэна, обнажив высеченное на его предплечье имя – настоящее имя Фан Синя. — Мы не были парой, но мне нравится думать, что если… если бы мир был добрее, мы были бы вместе. — С мягкой улыбкой на лице Фан Синь очерчивал неразборчивые иероглифы на руке Хуа Чэна. Мы всё ещё можем. Мысль Хуа Чэна осталась неозвученной. Но Фан Синь лишь вздохнул и сел подле Хуа Чэна, указав на написанную тушью картину: — Нарисуешь ещё раз? У меня должны найтись цветные краски… Я бы хотел посмотреть. Момент был утерян. — Всё, что пожелает гэгэ

___________________

Они переместились с кровати в гнездо из подушек под цветком с прахом. Фан Синь притащил свитки и все краски, какие только смог найти, дабы ничто не мешало Хуа Чэну творить. Ровно как и в прошлый раз, Хуа Чэн позволил мыслям блуждать, изображая Фан Синя, полагаясь исключительно на память своего тела. Бедствие наблюдал за процессом, прижав к себе одну из подушек и облокотившись на свободную руку Хуа Чэна. — Как тебе – не странно видеть себя таким? — Спросил Бог. Фан Синь улыбнулся почти застенчиво: — Не совсем. Просто… прошло много времени с тех пор, как я видел этот свой образ. — Это плохо? — Вовсе нет, просто… навевает воспоминания? — Он обвил рукой плечо Хуа Чэна и крепко прижал к себе, — Дело не в том, что мне не нравится моя прошлая версия. Я был молод. Я был наивен. — Медленно выдохнул онпродолжил, понизив голос, — Я верил не тем людям. Хуа Чэн не был уверен, что готов, и достаточно ли помнит для того, чтобы разобраться в этом заявлении. Картина повторяла сюжет первой, но, заиграв новыми красками, вдохнула в её образ новую жизнь. Белые одежды с розово-золотыми акцентами. Меч, лезвие которого сияет бледно-голубым отблеском, в одной руке, и цветущая ветвь сливы в другой. Инкрустированная золотом замысловатая маска, цвет для которой Хуа Чэн никак не мог подобрать, подчёркивает глаза Фан Синя. На голове – изящная корона, а на лице играет нежная улыбка. Все детали складывались в образ благородного и воинственного принца. Фан Синь кивнул, не отрывая взгляда от картины: — Сань Лан действительно потрясающий. — Прошептал он. Хуа Чэн отложил кисти, наблюдая за эмоциями Фан Синя. Казалось, он впал в задумчивость, погружаясь в давние воспоминания, как вдруг Бедствие повернулся в нему. — Из-за меня волосы Сань Лана в таком беспорядке! Позволь этому гэгэ расчесать их. — Ты не обязан. — Пожалуйста? Хуа Чэн решил не обращать внимание на резкую смену темы. Вместо этого, стоило Фан Синь пересесть ему за спину и начать расчёсывать волосы, он взял другой лист и принялся рисовать снова, на этот раз полностью управляемый своим сознанием. Он взялся воплощать образ Багрового Меча средь Смертоносных Цветов. Его белые одежды украшены вышитым красными и золотыми нитями узором паучьих лилий. Багровый меч в одной руке, цветок смерти – в другой. Верхнюю половину лица скрывает простая фарфоровая маска с улыбающимися глазами. Голову венчает корона из ликорисов, а губы расплылись в хищный оскал. Безумное Бедствие. Хуа Чэн с запозданием заметил, как Фан Синь бережно, почти благоговейно снял с его волос бусину и поправил заплетённую в косу прядь, после чего вновь закрепил украшение на месте. На деле же, Хуа Чэн был так сосредоточен на своей работе, что лишь закончив осознал, что Фан Синь давно уже привёл в порядок его волосы и, стоя на коленях позади него, заглядывая за плечо Хуа Чэна, наблюдал. Глядя на два изображения в непосредственной близости, можно было заметить, что, даже несмотря на общие темы и позы, они отличались друг от друга кардинально. Пропасть между этими образами росла на протяжении сотен лет. — Сань Лан поистине невероятен. — Фан Синь навалился на спину Хуа Чэна, опустив руки ему на плечи, — Способность запечатлеть обе главы моей жизни – что это, если не дар? — Думаю, это лучшие мои работы на сегодняшний день. — Хуа Чэн мягко оплёл ладони Фан Синя своими. — Мне любопытно, какая из них тебе нравится больше? — Фан Синь поднял их сплетённые руки, указывая на пару изображений. Он опустил подбородок на плечо Хуа Чэна, наклонив голову так, чтобы посмотреть в глаз Хуа Чэна, — Какая версия великого Фан Синя подходит мне больше? Хуа Чэн посмотрел на обе картины. Одна из прошлого, написана исключительно благодаря его внутренним инстинктам и памяти тела. Отголосок столь важного для Хуа Чэна прошлого, что его тело помнило всё даже когда разум не мог. Другая из настоящего, написанная Хуа Чэном о том, что он видел сейчас. Написанная Спустя сотни лет после реальности первой, за которые они развивались и жили отдельно. Написанная теперь, когда они воссоединились, и Хуа Чэн знает, что последует за Фан Синем хоть на край света. Обе были одинаково важны Хуа Чэну. Обе были прекрасными, драгоценными, обе достойны зваться его лучшими с момента вознесения работами. Но Хуа Чэн уже знал, какой образ ему полюбится больше. Он повернулся обратно к Фан Синю. — Какая версия великого Фан Синя счастливее? Фан Синь дважды моргнул, уставившись на Хуа Чэна, а затем вновь устремил взгляд на пару картин. Его золотые глаза медленно скользили по каждой из них, а Хуа Чэн даже не мог вообразить, что скрывалось за его размышлениями. Не мог осознать воспоминания, простирающиеся на сотни лет за пределы памяти Хуа Чэна. А повернувшись к Хуа Чэну вновь, он с искренней улыбкой на лице указал их сплетёнными ладонями на изображение нового Фан Синя. Бедствие. Багровый Меч средь Смертоносных Цветов. — Эта. — Кивнул он, — Определённо она. — Тогда именно эту версию Фан Синя выберу и я. — Улыбнулся Хуа Чэн, — Главное, чтобы гэгэ был счастлив. И Фан Синь рассмеялся. Не тем безумным хохотом с запрокинутой головой. А тем почти застенчивым смехом, со склонённой головой и её лёгким покачиванием: — Ты такой неискренний. Хуа Чэн расправил плечи: — Гэгэ, ты никогда… — …не найдёшь никого более искреннего, чем я. — Закончили они вместе. Улыбка Фан Синя оставалась такой же нежной, но глаза его, устремлённые на Хуа Чэна, были полны непролитых слёз. Плавным движением он переместился из-за спины Хуа Чэна в кольцо его скрещённых ног и одарил поцелуем, нежнее летнего ветерка. Неужели… Хуа Чэн уже говорил это раньше? — Ты этого заслуживаешь. — Фан Синь прошептал это ему прямо в губы, — По-прежнему заслуживаешь. Заслуживаешь всего. — Заслуживаю ли я такой чести? — Спросил Хуа Чэн вчера вечером, на этом же самом месте. — Гэгэ… Но Фан Синь лишь покачал головой, заставляя его замолчать: — Ты остался всё тем же, даже если не помнишь. Сердце Хуа Чэна чуть не выпрыгнуло из груди. Он склонил голову на плечо Фан Синя: — Но что, если я никогда не вспомню всего? Фан Синь погладил Хуа Чэна по волосам, а затем поднял его голову, чтобы сказать ему прямо в глаза: — Я останусь с тобой, не смотря ни на что. — И продолжил, с широкой улыбкой, — Важен ты сам, а не твоё состояние. Когда они наконец смогли отлипнуть друг от друга, Фан Синь схватил одну из множества коробочек для туши, и, быстро высыпав всё её содержимое, прискакал обратно в гнездо. Обе картины уже полностью высохли, так что, аккуратно сложив, он спокойно убрал их внутрь. — Я оставлю их здесь, в самом важном для меня месте. — Объяснил он, — Картины Сань Лана достойны самого надёжного хранения. И одно это было великой честью. Хуа Чэн уже ломал голову над каким-нибудь ещё воспоминанием, чтобы заполучить очередной поцелуй, когда заметил лёгкую хмурость в выражении Фан Синя. — Что-то случилось? — Спросил он. — Инь Юй напомнил мне, что уже почти полдень, а Хэ Сюань не может вечно удерживать Ши Цинсюаня. — Вздохнул Фан Синь. Вот так, мир вокруг внезапно напомнил о себе. А ведь было так просто забыть обо всём, укрывшись в этом уютном и безопасном месте рядом с Фан Синем. Увы, они не могут оставаться здесь вечно. Потому, что они обставили всё так, словно Хуа Чэн обменял ночь с собой на Хэ Сюаня. И если он останется на подольше, это обернётся объявлением войны со стороны Фан Синя. Небеса не вмешивались, когда тот “совращал” именитых людей мира смертных, но удерживать у себя одного из богов? И даже при том, что Хуа Чэн не особо популярен или же уважаем среди других небожителей, он по-прежнему считается самым сильным Воинственным Богом, за исключением быть может Цзюнь У. И если распространяться молва о том, что божество, являющееся воплощением Смерти, встал на сторону Бедствия, то именно на Фан Сине и скажутся последствия, а Призрачный Город примет на себя весь гнев Небес. Хуа Чэн ни за что не возложит на Фан Синя подобную ответственность. Тот и так достаточно взвалил на себя. И тем не менее мысль о том, что они не смогут увидеться, ну или хотя-бы перемолвиться словечком с Фан Синем, после всего что произошло за один (и Хуа Чэн не мог поверить, что он действительно был лишь один) день, который они провели будучи самими собой… — Возможно ли, чтобы гэгэ поделился со мной своим паролем от сети духовного общения? — Хуа Чэн взял Фан Синя за руки, обхватив костяшки его пальцев, — Чтобы я мог поговорить с гэгэ, когда соскучусь по нему? — Ну разумеется, это довольно просто. — Ухмыльнулся Фан Синь, — Одну тысячу раз прочти наизусть “Дао дэ цзин”, вот и всё. Хуа Чэн уставился на него в ответ. Моргнул. Улыбнулся. И согнулся от хохота. — Гэгэ такой смешной! Фан Синь тоже рассмеялся, запрокинув голову от удовольствия: — Никто ещё не понимал, в чём тут дело, столь же быстро. — Неужто кто-то действительно пытался прочесть это наизусть? — Лан Цяньцю понадобилось тридцать раз, чтобы понять. Бань Юэ остановилась на десятом. — А Инь Юй? — Ах… он был не в настроении для шуток, когда мы впервые встретились, так что я сразу же ему всё объяснил. Хуа Чэн понятливо промычал. — А что же Сань Лан? Какой пароль у него? — Фан Синь склонил голову, — Этот гэгэ был бы счастлив поговорить с ним, как представится возможность. Ах, это… — Когда я придумывал пароль, я решил сделать его, в некоторой степени… смущающим. Чтобы никто не решился связаться со мной. — Хуа Чэн стыдливо почесал затылок. Он жалел, что не придумал что-нибудь более смешное и остроумное, чтобы соответствовать Фан Синю. Бедствие сжал ладонь Хуа Чэна в своей: — Уверен, моё желание связаться с тобой одолеет любое смущение. Хуа Чэн сделал глубокий вдох. — Я ваш самый преданный верующий. Глаза Фан Синя слегка расширились, и он, приоткрыв рот, тихонько ахнул. А затем расхохотался вновь. — Постой, это значит, что каждый раз, когда кто-либо захочет связаться с тобой… — Ему придётся сначала поклясться мне в верности. — Покраснел Хуа Чэн, — Мин– Хэ Сюань терпеть это не может. Смех Фан Синя перерос в неконтролируемое хихиканье. Хуа Чэну полегчало от осознания того, что Бедствие находит его пароль столь забавным. Ему должно смеяться всё время. Счастливый, он выглядит просто чудесно. — Что ж, к счастью Сань Лана, меня это совсем не смущает! — Раздавшийся в духовной сети голос Фан Синя был столь же ярок, как и улыбка на его лице, — Я действительно самый преданный верующий Бога Смерти. — Я предпочёл бы видеть гэгэ подле себя, а не в качестве верующего. Манера Фан Синя, после этого замечания, кардинально изменилась. — И всё же, мой бог заслуживает самых преданных последователей-... О! Пока не забыл! — Фан Синь подскочил к большому цветку и сорвал пару из белой малютки и паучьей лилии, а после вернулся к богу и спрятал их в его одежды, — Подношение моему божеству. Принесу в Храме Водяных Каштанов побольше, как выдастся возможность. Хуа Чэн не мог оторвать взгляда от пары только что сорванных с самого священного для Фан Синя места цветов, и от этого осознания у него перехватило дыхание. Он спрятал Фан Синя в своих руках, чтобы получить ещё хотя бы одно объятие, стараясь не помять цветы. — Я не хочу уходить. — Признался Хуа Чэн. Однако, он должен. Ради друзей и спокойствия Фан Синя. Оставшись, он доставит Бедствию лишь больше проблем. И, хотя Фан Синь невероятно силён, Хуа Чэн никогда бы не подверг его даже маловероятной опасности. — Я всегда с тобой, Сань Лан. — Фан Синь отстранился ровно настолько, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза, — Когда я буду тебе нужен, я буду рядом.

__________________

Хуа Чэн когда-то считал, что предпочитает тишину. Он терпеть не мог бесконечную болтовню богов на Небесах. Ненавидел нудные собрания также, как и громкие воспевания их собственным заслугам. Даже звук их шагов действовал ему на нервы. Опустившись же в мир смертных он осознал, что любит спокойную симфонию окружающего мира, тихие звуки жизни вокруг – всё то, чего так не хватает небесам. Но даже они теперь казались пустыми. Дошло до того, что Эмин принялся грустно, протяжно позвякивать. Хуа Чэн крепко сжал его рукоять в знак предупреждения. Не усложняй и так уже непростую ситуацию. Хуа Чэн вздохнул и принял облик молодого заклинателя, возвращаясь в свой храм. Судя по всему, сюда заходила добрая семья того мужчины, которого он спас – на алтаре лежали свежие подношения, а воскуренные благовония не успели ещё догореть. При следующей встрече он обязательно вручить им парочку талисманов, так они смогут попросить о помощи, когда бы ни попали в беду. В остальном всё осталось по-прежнему. Хуа Чэн, конечно, подумывал смастерить кровать, но... быть может, в другой раз. Он подошёл к алтарю и, достав из складок одежд белый цветок с паучьей лилией, поставил их в вазу к остальным. Сочетание красных и белых оттенков возвращало его мыслями в прекрасное утро с Фан Синем, отчего Хуа Чэну хотелось сбежать обратно в Призрачный Город. Сдержав этот порыв, он задвинул вазу с цветами за курильницу для благовоний на случай, если какой-нибудь бог внезапно захочет проведать его. Кстати об этом… Он отправил Хэ Сюаню короткое “Я вернулся” в духовную сеть, а после взялся за метлу, подметать опавшие во дворе храма листья. Едва он ступил за порог, как Хэ Сюань отправил ему ответное: — Будь готов. Хуа Чэн нахмурился: — Готов к чему?... — ХУА-СЮН!!! Хуа Чэн никогда раньше не общался с Ши Цинсюанем в личной сети духовного общения. Все их взаимодействия осуществлялись посредством общей сети или же лично. Он был чрезмерно громким. Настолько, что Хуа Чэн уронил от неожиданности метлу и порывисто отступил на шаг. Он и не подозревал, что кто-то может быть столь громогласным в духовной сети. Это было почти впечатляюще. — Повелитель Ветра? — ТЫ ЖИВ? СЛАВА БОГУ, ТЫ ЖИВ! ТЫ В ПОРЯДКЕ? ТЫ НЕ СОШЁЛ С УМА? ХУА-СЮН, СКОЛЬКО ПАЛЬЦЕВ Я ПОКАЗЫВАЮ? Хуа Чэн поморщился. И как вообще Мин И– Хэ Сюань его терпит? — Я даже не вижу тебя, Повелитель Ветра. — ОЙ, ТОЧНО! Я И ЗАБЫЛ– — Я в порядке. Уже вернулся в свой храм и прибираюсь– — СКОРО БУДЕМ! — Повелитель ветра, ты же не– — ХУА-СЮН!!! Хуа Чэн прикрыл глаза: --- Боже, дай мне сил… К счастью, Ши Цинсюань пришёл не один. Он тащил за собой Хэ Сюаня в образе Мин И. Тот, похоже, уже оправился от лёгкого избиения Фан Синя (и именно благодаря спаррингу с ним, Хуа Чэн понимал, что это избиение было действительно лёгким). Хуа Чэн смирился со своей участью и впустил незваных гостей, подняв метлу и отложив её в сторону. — Хуа-Сюн! Я принёс лекарства– ты как? Фан Синь не оставил на тебе никаких неприятных следов? — Ши Цинсюань потянул было руку, чтобы коснуться Хуа Чэна, но Бог Смерти легко увернулся. — Я в порядке, мне не нужны лекарства, и ты показываешь пять пальцев. Ши Цинсюань удивлённо моргнул и посмотрел на свою протянутую ладонь – разумеется, все пальцы были раскрыты. Он рассмеялся: — Мин-Сюн, а ты не говорил, что Хуа-Сюн такой шутник! — Потому, что это не так. — Хэ Сюань встал подле Хуа Чэна, — Удивлён, что ты выбрался оттуда живым. Хуа Чэн оттолкнул своего друга плечом: — Не собираешься поблагодарить меня за спасение своей жалкое задницы? — О великий и могучий Хуа Чэн, предложивший себя в обмен на своего дражайшего друга. — И это доказывает, что я ценнее тебя, мусорный бог. — А теперь скажи это мне в лицо– — Я сказал– эй, на что уставился? — Хуа Чэн повернулся к Ши Цинсюаню, который неотрывно пялился на него. Повелитель Ветра запоздало моргнул. — Ну и? — Спросил Хуа Чэн, сощурившись. — Эм– ну– это не… — Ши Цинсюань выдохнул, — Я просто… я тут подумал, и осознал, что причина, по которой я решил, что ты тоже сходишь с ума... ну… Хуа Чэн вздохнул. Он действительно не выглядел так, словно хотел оскорблять его: — Выкладывай уже. — Я впервые увидел, как ты смеёшься. Когда ты сражался с Багровым Мечом. — Ши Цинсюань прикрыл нижнюю половину лица веером, широко распахнув глаза, — На Небесах у тебя всегда такой суровый взгляд. Обычно ты выглядишь менее хмурым только в компании с Мин-Сюном. Так что я… наверное, я просто… подумал, что ты сошёл с ума, но, быть может, на самом деле ты просто… был счастлив? Именно то, как сильно это осознание смутило Ши Цинсюаня, довело до ума Хуа Чэна одну простую мысль. Насколько же несчастен был Хуа Чэн на Небесах, что у Ши Цинсюаня в голове не укладывалось, что иногда он может быть просто счастлив? — Впервые за долгое время нашёлся кто-то, способный испытать мои силы. — Пожав плечами пояснил Хуа Чэн, — Было весело. Глаза Ши Цинсюаня загорелись: — Я слышал множество легенд, но увидеть вживую! – Хуа-Сюн и вправду могуч! Твоя битва с Багровым Мечом заслуживает стать частью истории! — Он встал между Хуа Чэном и Хэ Сюанем, закинув руки им обоим на плечи, — Может мой брат и является частью трёх опухолей, но я думаю, что наше трио гораздо круче! Фальшивые глаз Хэ Сюаня нашли Хуа Чэна поверх головы Ши Цинсюаня. — Вот об этом ты и просил. — Я говорил не втягивать невинных людей, а не вот это. — Одно и то же. — Вовсе нет! Не подозревая о развернувшемся немом споре, Ши Цинсюань оживлённо продолжал: — О! О! И не забудьте! Скроро фестиваль середины осени! — Улыбнулся Ши Цинсюань, — Ты можешь прийти со мной и Мин-Сюном! Я знаю, откуда открывается лучший вид на фонари негасимого света! — Хэ Сюань с вызовом бросил не Хуа Чэна взгляд, который так и кричал: “Попробуй отказаться”. Бог Смерти вздохнул. Такова цена их дружбы. — Я подумаю.