Гипотеза семи букв

Мне снилась снова ты, в цветах

на шумной сцене.

Безумная, как страсть, спокойная, как сон,

А я, повергнутый, склонял свои колени

И думал: «Счастье там, я снова покорен!»

А. А. Блок

      Дженнифер дергается уже привычно, но так же, как и всегда, резко, когда сон реальностью отчетливее ощущаться начинает. Сон от того, что наяву происходит, отличать она умеет, разумеется, однако для нее в голове перемешалось все. Особенно в неделю последнюю, страшную и атипичную настолько, насколько возможно в принципе — будто лапами черными, липкими схватило — и сама она уже не различает толком, где она сейчас находится.       Ощущение такое, будто еще чуть-чуть и ладонь чужая — из сна за ней пришедшая — кожи нежной коснется, символы нестираемые и страшные выжигая безжалостно. Глаза, воском раскаленным залитые словно и к темноте непривыкшие совершенно, по комнате взглядом бегают, и Дженнифер понимает: она у себя дома. Она чувствует импульс в руках, слышит сердца своего биение сбитое, а дыхание ее клочками рваными тишину квартиры режет.       Она поднимается, рукой прикрывая глаза, и на губах ее улыбка отчаянная рисуется. Кривая до невозможности, но с ума сводящая не меньше ее глаз неземных. Она смеется, головой мотает, внутри ком с размером во вторую Дженнифер образовывается, и ей самой раствориться хочется до ужаса.       — Сколько ж это продолжаться может… — произносит вполголоса, будто ее вообще кто-то услышать мог сейчас. — Надеюсь, Варя икает, когда снится мне, блядь! — шипит она, ударяясь обо что-то ногой.       Ей существом своим — жалким до отвращения, по ее же мнению, — либо раствориться, либо придушить Петрович, которая в голове поселилась и, судя по всему, покидать и так мозг воспаленный и почти на куски неаккуратно-кровавые разорвавшийся, не желает.       Она включает на кухне свет, в стакан воды набирает. Все никак успокоиться не может, потому что в голове мысли крутятся зацикленные, а в груди желание разобраться цветет и, как ни странно, благоухая, в последнее, с ума несошедшее, с корнями предусмотрительно врастая так, чтобы никто — и ничто, если вдруг и такое быть может — вырвать не смог никогда. Правда, с кем разбираться, она не знает. Не то с собой — ебанутой и с катушек съехавшей давно — не то с Варей, которая все это запустила, поддела и существовать заставила в принципе.       Мысли же просто так не появляются. Разве что иногда. Но этот случай другой.       Дженнифер делает глоток воды. Пальцы стекло стакана сжимают крепче, потому что плохо, потому что тошно. А стекло в фаланги врезается, врастает, напоминая о том, что она внутри этого бреда заперта каждую — без исключения — ночь. Дженнифер на то рассчитывает, что выспится наконец. Только вот, видимо, ночь планы другие строит безбожно.       В голове сюжеты Бьянки не рисует никогда: видения слышать перестать боится, но эти сюжеты сами рисуются — и как тут не обвинить весь мир, особенно, когда мир этот в буквах семи заключен?       Ну, если Кехно частью неотъемлемой считать, конечно, то их двенадцать выходит.       Дженнифер об этом не думает.       Она думает о том, что просыпаться каждую ночь от страха и безысходности — идея пиздец. Причем откровенный и ей несвойственный.       А сны страшные.       Причем если рассказывать, они кажутся безобидными вполне, от них отмахнуться можно фразой «ну кошмар и кошмар, что такого?», но для Дженнифер это в ад личный превратилось быстрее, чем она детали успела осознать. Будто сам Босх для нее сны эти выписывал кистью своей уродливой и умом на надежд отсутствие направленным. Пытка настоящая, сводящая с ума.       В жизни неразговорчивая Варя во снах этих молчит тоже: смотрит снисходительно то на Дженнифер — стоящую как лицо третье, игнорируемое — то на Семена, лицо которого в гримасах различных кривится и размывается, растекается даже, в туман рассеянный каждый раз превращаясь. Однако не исчезает.       Фигура его, мазком черным — и одним, грубым очень, Бэкону принадлежащим стопроцентно — сделанная, не исчезает никогда, держится на метафизическом чем-то, гвоздями нереальными к земле прибитая. Изредка он фразы — в сердце копьями бьющие непременно — бросает, издевается.       А Варя во снах этих в цветах стоит красивых. Лепестки — Дженнифер поначалу казалось, что это розы, но подсознание голосом тихим подсказывало, что это, вероятно, гардении — в волосах путаются, тонут и растворяются, по рукам эфиром тягучим плывут, нежностью невидимой их задевая. Взгляд ее угасает медленно, сама она в пространстве пыльцой растворяется, и Дженнифер не успевает каждый раз. А затем меняется все. Резко и обрывисто. Темнота глаза застилает, в ногах не остается прежней силы, и Бьянки проваливается в неизвестность, где Варя каждый раз нависает, рукой в твердое вжимает, искушает по-настоящему, но коснуться не позволяет никогда.       Именно в этот момент Дженнифер просыпается обычно.       Она, на кухне обосновавшаяся сейчас, вторую сигарету за последние десять минут в рот сует, затягивается, действительность окружающую осознать пытаясь под призмой сна. Она не знает совершенно, что значит он, но уверена — и даже руку на отсечение дать готова — что что-то в нем есть точно. Причем неважно: намеки или текст прямой сам по себе. Но цепляет всегда.       Бьянки в окно смотрит: утро рассветом освещает домов верхушки, делая их в своей геометрии еще более величественными. Ветер в листве играет задорно, отчего кажется, что деревья, в стороны ветки раскинув, уже проснувшихся приветствуют ласково. Варя, как и ветер, тоже играет, только уже на нервах — и так, между прочим, на Божьем слове держущихся — и для Дженнифер, впечатлительной и ранимой, это бредом кажется откровенным, издевкой бессмысленной, из-за обиды пакостью глупой сделанной.       Причем корень проблемы Дженнифер, возможно, знала. Все то время, что она с Варей общалась, у них все хорошо было. Да, расходились во взглядах, особенно, если это касалось того, куда и с кем сходить, например. Потому что Дженнифер вдвоем предлагала, а Варя Семена за собой тащила везде и Виталика к нему в придачу. Да, иногда спорили, но не ссорились никогда, только после ухода Терлецкого — который Дженнифер заслуженным считала вполне — что-то не то между ними проскочило, что Бьянки задело сильно, а Варя с ней разговаривать не стала: встречи отменила и планы перечеркнула.       Это для Дженнифер жестоким казалось.       Потому что она хотела искренне пару дней в компании Петрович провести.       Обсудить, поговорить и, возможно, решить что-то более однозначно.       Потому что у нее вопросов было не просто много.       Дохуя.       До этого попытки сближения все обрывались со стороны Вари достаточно быстро: ей страшно было банально. Потому что Дженни для нее — черная дыра, неизвестность, в которой она во снах являлась постоянно. Но неизвестность была настойчивее, и вот когда уже «почти» случилось, наяву оно не проявилось из-за обиды, из-за точки зрения разной. И если Варя решила, то Дженнифер не оставалось ничего, кроме принятия смиренного, петлей на шее сжимающегося с силой какой-то божественной и неестественной для той, которая с нечистью работает.       Про сны Варе она не рассказывала: смысла не видела совершенно. Разбираться в этом сейчас не настолько сильно хотелось, потому что ничего бы не поменялось.       Слова, неаккуратно брошенные, не исчезли бы никуда: они в голове болтаются, как в невесомости, а в пальцах новая — уже третья — крутится, еще незажженная сигарета. Блядская привычка, которая все живое — если оно оставалось, конечно, — окончательно губила. Без шансов чтобы, потому что как Дженнифер. Без остатка, все наружу: чувства, эмоции, жесты, слова. Потому что честная, даже если неправильная. Сейчас, помимо этого, еще и жалкой чувствующая себя.       Она колени под себя подгибает, лицом в них утыкается удрученно, будто в глаза небу — шляпу все же снявшему в тысяча девятьсот пятнадцатом — смотреть не желая, потому что стыдно. Бессилие чувствует острее — не знает, что делать с ним, с собой и Варей, которая в жизнь ворвалась спокойную. Да и не знает: нужно ли вообще делать. Потому что об этом даже думать страшно. Она себя винить начинает сильнее прежнего, и вина — разъедающая непременно — соком ядовитым просачиваясь во все живое, губит, как сигареты, дышать не дает и сомневаться заставляет.       Сколько Дженнифер в тишине этой просидела — вопрос, на который сама она ответить вряд ли сможет. Но экран телефона вспыхивает секундно, уведомления звук спокойствие тревожное за глотку хватает, уха касается резко, будто удар. И Дженнифер, в одну точку все то время уставившаяся и ни о чем совершенно не думающая уже, взгляд безынтересный на него бросает.       Что там важного такого быть может, чтобы ее от самобичевания едкого — как дым, который, кажется, во все ее окружающее въестся — и злого отрывать?       А затем уведомления одни за другим приходят настойчиво.       — Вот кому в рань такую не спится… — Дженнифер выдыхает, потому что на подсознательном где-то чувствует Варину к этому причастность. К телефону не тянется даже, в последнее время он виновником — быть точнее: проводником — боли становился безжалостной. — Конченные люди, слов нет, — комментирует она еще два пришедших.       Эти два пришедших — зло, в сравнении, меньшее перед кучей посыпавшихся. И Дженнифер, мирясь еще и с тем, что ей-таки придется либо разочароваться от того, что это приложение какое-то — или, например, спам ненужный — либо с ума сойти еще больше от получателя предполагаемого. Первое, конечно, навряд ли: режим бесшумный у нее всегда стоял исправно, особенно, дома. А вот второе… Ее в еще больший скепсис непонимания введет, потому что на Варю как раз-таки она исключения поставила, стоило той возмутиться единожды.       Внутри тревога селится, снаружи — дрожь и жар, расползающийся змеей по телу. Если бы Дженнифер в змеях разбиралась, она бы, наверное с Тайпаном — а если бы и их изучала, то к выводу о том, что он, наверное, еще и Маккоя приписку носит пафосную — сравнила его. Но она не разбирается и не собирается даже, поэтому где-то в районе груди колет, рвет и взрывается, когда она телефон в руки берет все-таки.       Варя никогда ей не звонит, но радуется искренне тому, что Дженнифер тишину ее собственную нарушать позволяет, не сомневаясь ни разу. Вот и сейчас она сообщения строчит, зная точно, что Бьянки не спит уже. Откуда — вопрос другой. Главное, наверное, почему.       Но когда чувствуешь, когда знаешь фактом неоспоримым, вопросы вообще в тишине пространства растворяются, намека на себя не оставляя. А Дженнифер, которая материализуется быстрее, чем Варя отметку «прочитано» видит, в симбиоз чувств бензин хлещет, не жалея.       На улице прохладно, на душе — паршиво и холодно откровенно. Если Варя взглядом температуру менять умеет, то ощущается это однозначно вполне: вначале будто бы плюс пятнадцать, но глаза эти хитрющие мнимости числам придают, рядом где-то кватернион приписывая, отчего градусы в квадрат возводятся, результат отрицательный выдавая.       Но и Дженнифер в отрицании живет, так что ей — невпервой.       — А чего домой не запустила? — Варя улыбается привычно, к Дженнифер пару шагов — возможно, излишне уверенных — делает. — Да и выглядишь ты… — она Бьянки, забавную до невозможности, взглядом оценивает пристальным. — Несобранно, а мы вообще-то куда-то там поехать договаривались.       Дженнифер в неизвестности этой разбивается. То твердое, во что Варя во снах ее вжимала, острые черты приобретает, и ее бьет насквозь безжалостно, иначе объяснить не может, почему внутри все болью — больше не тягучей, давящей — сковывает, дышать запрещает, перекрывая к легким доступ.       — Ты ж отменила все, — и тут Варя проеб свой понимает — не призна’ет только ни в какую. — Забыла?       Дженнифер в одежде около домашней выглядит не менее красиво и привлекательно, чем разодетая в платья нежные, украшениями приправленные. Их Варьке, если по секрету Вселенскому, сорвать каждый раз хотелось, над тканью ненужной и неинтересной долго не измываясь. Чисто теоретически и ради интереса утоления — это не преступление ведь?       Разве что нарушение законов Вселенной. А может и морали — Варя в этом не разбиралась совсем. Зато лгать и в заблуждение вводить она умела даже слишком хорошо.       — Я… Не отменяла, тебе приснилось, — она глаза щурит, смотрит по-свойски на Бьянки, а та волосы за ухо убирает, кажется, в дереализации полнейшей утопая. И имя теперь у вины жестокой появляется. Но не двенадцать букв — семь. — Ты тоже во снах у меня странная, — и это «тоже» больнее бьет, Дженнифер в реальности сомневаться заставляет.       — Я, если честно, нихуя не понимаю, Варь, — Бьянки рукой по лицу проводит, губу кусает, а внутри нее пульсирует что-то, выплясывает убого на стекле битом, и смешок вырывается — слишком больной, чтобы на смех походить, но слишком не такой, чтобы на придыхание перед плачем списать — непроизвольный. — Если это сон, то я впервые, блядь, проснуться хочу, — она вздыхает, а Варя ближе подходит.       — Я шучу, — лепечет она, словам своим значения не придавая будто. Только вот если для нее они тремя нотами в тишине звучали — что, впрочем, весомо, но недостаточно — то для Дженнифер это были не аккорды — камень, в субконтроктаву брошенный, звучащий настолько некрасиво и угрожающе, что никакие другие клавиши не спасут и не разбавят. — Но я предлагаю поговорить, — Варя касается пальцами кожи открытой, по руке ведет — к кисти.       — У меня дома? — отчасти возмущенно, но все еще непонимающе. — Или что? Русским языком скажи, я не понимаю, — ее это все раздражает уже серьезно. Потому что не определилась: сон это или нет.       — А как же итальянский? — Варя уточняет. Ну чисто на всякий случай. — Тоже не понимаешь? — и ехидная улыбочка сама на лице красивом и аккуратном появляется.       Правда, если Дженнифер на него перейдет, Петрович не скажет ничего — даже не поймет, раз уж откровения льются из обеих сейчас рекой кристально-чистой — поэтому ей хочется, чтобы Дженнифер отмахнулась и прогнала, как Цветаевский «он» псов с крыльца.       Неповадно было чтобы.       — Варя, я серьезно, — в глазах Дженнифер слезы стынут. Настоящие — те, которых Варя вообще-то видеть не должна была. Никогда. Но сейчас видит: пыл усмиряет и не говорит ничего. — Я правда не понимаю ничего, и… — она вздыхает судорожно. — Если тебе смешно от этого, то мне страшно.       Варя обнимает ее аккуратно, пока дрожь в руках собственных усмирить пытается.       Разрешения не спрашивает — делает.       — Дома у тебя не хочу: будешь потом вспоминать, — в плечо утыкается, рукой ведет по волосам, касается — слишком, кажется — много. Но на вопрос отвечает, потому что честности ей от самой себя не хватает, а значит Дженнифер — тем более. — Поехали куда-нибудь?       И Бьянки, не воюя и не играя, сдается.       — Тогда пойдем, мне собраться надо, — она разворачивается, пальцами тонкими неостанавливаемая, потому что сильнее — потому что Варя, на взгляд удивленный силы бросая последние, даже удержать не пытается. — Я выгляжу помято и некрасиво, потому… — начинает она, дверь подъездную открывая. — Мы сейчас зайдем ко мне, ты тихонечко на кухне посидишь, а я переоденусь.       Варя кивает, нос морщит от предвкушения. Возразить до безумия хочется, что она, вообще-то, красивая всегда, но ей кажется это лишним почему-то.       — А в спальне можно? — уточняет уже в подъезде. Дженнифер оборачивается опасно. — Подождать, в смысле, — улыбается, не отставать стараясь.       — Договоришься и ждать в подъезде под дверью будешь, — огрызается Бьянки, реальность нащупывая слепо. — Не переживай: там коврик мягкий, тебя устроит? — добавляет и губы в усмешке скалит.       Варя цокает, когда шаг через порог делает. Дженнифер, хоть и говорит вещи странные, делает по-другому почти всегда. «Пустила и слава Богу» — думается Петрович в этот момент. Вдруг бы правда на коврике расположила, которого, к слову не оказалось там.       Варе было разрешено, впрочем, и в спальню пройти, и в сердце — это если бы Дженнифер своим Вселенским секретом делилась — сама же она в душ ушла, чтобы себя в порядок привести. Но какой тут порядок быть может, когда связь эту какофония звуков различных, из диссонансов сплошных состоящая, сопровождала с самого начала?       — Дженнифер, — зовет Варя из комнаты, не парясь о соседях совершенно. Ей на это «что?» прилетает раздраженное в ответ. — А сигаретку стрельнуть у тебя можно?       Дженнифер, слово честное давая, готова была застрелиться прямо здесь.       — Можно, — отвечает она, уже одеваясь. — Еще тебе можно вопросы тупые не задавать: ты же знаешь, что тебе я не откажу ни в чем.       И Варя, сигарету поджигая, над тем задумывается, что не заслужила: ни Дженнифер, как человека, ни того, чтобы ее пригревали здесь и сейчас. Потому что сама поступками своими — далеко не всегда, между прочим, логичными — доказывала, что Дженнифер не нужна, с пустотой наедине оставляя жестоко. Но кого бы — себя или Бьянки — убедить она ни пыталась, вывод все равно другой напрашивался: нужна, как воздух, как музыке — тишина, как космосу — числа.       И Дженнифер ей, и она Дженнифер.       И это будоражило не только кровь — все живое, все клетки, из которых состояла она, по ее мнению, безмозглая и провинившаяся. И пятно это — неаккуратно-некрасивое — навсегда на стане нотном отпечатается кластером микрохроматическим, который по ушам бьет — долбит, на обертоны распадаясь — грязью своей политональной.       Дженнифер к Варе подходит бесшумно, будто всю жизнь ждала этого и тысячу раз все шаги свои выверить успела. Она руки девушке на плечи кладет, надавливает слегка, отчего Варя выпрямляется, тепло после прикосновений чувствуя отчетливо.       — Я все, — произносит Бьянки, наклоняясь. А Варе поворачиваться страшно: знает, что с ума сойдет окончательно, потому что сумасшествие в одном шаге от нее стояло, прямо за ее спиной сейчас. — Мне не хочется отношения выяснять, кстати, — добавляет тише. — Мне, знаешь, внимания чисто человеческого не хватает, и очень хочется побыть вместе тогда, когда это непозволительно.       Варя еще одну затяжку делает, смотрит на ту же картину, что и Дженнифер утром, задумывается так же. А Дженнифер руками шею обвивает, носом в волосы — с момента первой встречи — отросшие, утыкаясь.       — То есть ты не хочешь разговаривать? — Варя голову назад наклоняет, и Дженнифер улыбается глупо. Кадр этот запечатлеть хочется на телефон, но сейчас — только мысленно, чтобы потом когда-нибудь изобразить попробовать. — Или со мной неохота? — улыбается, а сама руки за голову закидывает, ткани мягкой — и, она уверена, пахнущей вкусно — касается.       — Ну, знаешь ли, — Дженнифер шаг назад делает специально. — Вроде на твоем языке родном разговариваем, должна же отличать, что разговаривать я хочу, а ссориться и обиды высказывать бездумно — нет…       — Не умничай, Христа ради, — Варя поворачивается-таки, перебивает небрежно. — Я и так себя чувствую паршивее всех паршивых… — взгляд ее вместе с тканью струится ниже. А в голову мысли неприличные лезут. — Теперь я себя еще и… Бездомной псиной чувствую, — потому что Дженнифер эффектно выглядеть умеет, а еще… — Умеешь же ты власть свою невербально показывать.       А Дженнифер задеть в ответ хочется тоже. Потому что понимает, что как бы ни хотела, власть все равно в руках — и в руках не ее, очевидно — находилась. В ее руках только слезы, разочарование и попытки реальность увидеть объективную, но пока через призму сна получается, и то так себе. Она будто в фильме находится, в котором Варя — а она уверена точно, что вины имя из семи букв состоит — звук от картинки отставать заставила: между Дженнифер и реальностью есть что-то такое, что на мыслях странных ловить заставляет, отделяет ее от происходящего грубо и неаккуратно, не заботясь даже о том, как себя она чувствует.       — А ты дирижером реальности моей заделалась? — и губы поджимает, понимая, что Варя. возможно, и не поймет всего этого.       Но проблема извечная всплывает снова: она часто недооценивает других.       — Нет, у меня соло, я этот… — она задумывается на несколько секунд. — Пианистка я, вот, — она делает вид, что по клавишам пальцами бегает — в воздухе, конечно, ноты нажимает невидимые — и поднимается. — Я почему-то не хочу никуда… — она на Дженнифер смотрит странно. — Мне у тебя хорошо так, — и знает, что фраза ее двойственна и даже несправедлива в какой-то степени. Потому что «у тебя» — это в сердце, это вряд ли просто дома. И Дженнифер, возмущенная этим, конечно, головой мотает.       — Может, тебе просто нравится издеваться? — она в коридор направляется, ответа не ожидая. — Я все же настаиваю на прогулке хотя бы: я зря собиралась что ли? — обиженно произносит. — Знаешь, просто так не делается.       И Варя, покорно на удивление, соглашается. Только ли потому, что «соло» ее закончилось — это не то, о чем она говорить хотела бы.

Но ты, Офелия, смотрела на Гамлета

Без счастья, без любви, богиня красоты,

А розы сыпались на бедного поэта,

И с розами лились, лились его мечты…

      Варя машину ведет красиво: она хмурится, улыбается и ругается матом — кажется, будто это все происходит одновременно, но на деле эмоции на лице этом меняются хаотично, в зависимости от того, какой «водятел» — а это слово Дженнифер услышала впервые из этих уст — что сделал. Она улыбается, вжимается в сиденье свое от адреналина, а внутри продолжают часы противно тикать. Будто кричат о том, что времени осталось мало.       — И куда мы? — решается уточнить все-таки, потому что сама вообще не понимает и вариантов не имеет, куда бы они могли в семь утра так настойчиво колесить. — Похоже на дорогу в Авиапарк, или я не права?       — Не знаю, — отмахивается Петрович. — Я в Москве как… Не знаю, — она губу прикусывает, потому что иголки слов рассыпала все утром. — Как Тютчев в футуризме, — смеется и на Дженнифер взгляд бросает аккуратный.       Но замешательство на лице считывается слишком хорошо.       — Мне делать вид, что я ни черта не поняла? — язвит открыто, даже не стесняясь. — Ты ведь наверняка понимаешь, что ваших поэтов я не знаю, — и Варя, готовая по лбу себя ладошкой ударить, вздыхает.       — Точно… — и пояснить торопится: — Тютчев никакого отношения к футуристам не имел: родился больно рано для направления этого, — объясняет спокойно, и слова рекой плавной текут, пока внутри колотится все от волнения. — Вот и я к Москве отношения никакого не имею, машину мне сюда привезли, чтобы проще было, но, блядь… Ненавижу это все, короче, — Варя в дорогу всматривается, окошко открывая. Кислорода было мало катастрофически.       Дженнифер на это улыбочкой милой отвечает.       Слова за ненадобностью в трассе этой растворяются.       — Меня в сон клонит, если честно, — вдруг понимает Бьянки. Все же встала она рано — даже слишком, даже для нее — и спать хотелось ужасно. — Я ночью раза два точно просыпалась сегодня.       Варя плечами жмет.       — Ты ведь можешь поспать, пока я тут… — она вздыхает зубы скалит будто, а потом лицо настолько жалостливое делает, что Дженнифер и не знает, куда деть-то себя сейчас. — С дорогой этой блядской разбираюсь, господи! — она сигналит кому-то, а после выдыхает уже устало.       — Ты не против будешь? — Бьянки, рот рукой прикрывая, смеется.       На вопрос свой она очень уж красноречивый ответ в виде взгляда одного получает и вопросы задавать не решается больше. Голова ее от скорости кругом идет, а в районе сердца тревога прежняя активируется. Но она, глаза прикрывая, ощущает, как расслабленно чувствует себя в руках чужих, в машине, в которой пахнет мятой какой-то дурманящей и чувствовать себя заставляющей другой.       — Отвези в тишину меня, пожалуйста, — просит она совсем перед тем, как заснуть. Потому что надоело это чистое и огромное пространство, на голову давящее не хуже аккорда неразрешенно-неустойчивого.       — Будет сделано, — отзывается безумие это собранное сейчас больше прежнего.       Варя руль крутит уверенно, со стерильного и выбеленного будто бы Кутузовского сворачивая туда, где серым становится даже самое яркое — летнее и желто-алое — солнце. Будто вся суть человеческая в этих клыках бетонных сплелась воедино. Богом забытое место у Дженнифер перед глазами мелькает, но она не понимает даже, что теперь они не в Авиапарк едут, а туда, где действительно тихо, где в этой многомиллионной Москве они будут вдвоем.       Но Варя передумывает резко.       В голове другой маршрут рождается, даже если она и не Тютчев, то хотя бы Анненский. Москву не знает, но понимает интуитивно, что и как устроено здесь. Машину на стыках эстакады трясет несильно, а после они над рекой пролетают будто бы в мгновение. Слева — монастырь Новодевичий, справа — Лужники, а внутри неприкосновенности ощущение. Возвышенности.       Петрович боится Дженнифер разбудить, конечно, но у той на лице, в сон погруженном, сомнение и тревога вырисовывается странная.       Тьма привычная глаза застилает, и в руках импульс подозрительный рождается. Дженнифер, глаза распахивая, осматривается: ни машины, ни Вари, ни Москвы. Она просто в небытие. Это ведь на сон непохоже даже: обычно Варечка посередине где-то стоит, красивая и неживая совсем, а где-то поодаль Семен. Сейчас ее окружает холод — такой, какого она во снах не чувствовала раньше. Внутри тревога бьет, аккордами не трогает — оркестром бу’хнет, не выплескивается.       Она запах чувствствует все тот же мятный. Голову поднимает, дышит учащенно, и та — другая совершенно — Варя над ней склоняется по-хозяйски. Глаза ее лентой белой, чуть ли не искрящейся, закрыты. Дженнифер думается, что хорошо это — возможно, не видя ничего, она и сделать не сможет пугающего. Только вот предположение это мимо.       Девушка наклоняется, касается губами шеи, руками ведет ниже. Неаккуратно, небрежно. И Дженнифер страшно поистине становится, когда губы касаются ее собственных. Слезы горячие по щекам текут отчего-то, а внутри все затихает подозрительно.       Варя молчит.       Как и всегда.       Только делает, только ближе быть пытается. Лепестки с нее сыпятся и сыпятся, а тьма становится еще злее, чем прежде. Она обволакивает их, упорствуя, сжимается холодом, дышать не позволяет, вокруг гул стоит неестественный, а руки — да и все тело в целом — обмякает под прикосновениями сильными.       — Варя… — Дженнифер боль в горле ощущает сильную, остановить девушку пытается, оттолкнуть. Но не выходит ничего у нее совершенно.       — Дженнифер, — Бьянки вздрагивает от прикосновения резкого. Настоящего. Не знает, кто это сказал, потому что та — видимо, немая — никогда за все время и слова не обронила. — Дженнифер, у тебя все в порядке? Что случилось? — Бьянки встречается со взглядом обеспокоенным, Вариным.       — Блядь…       — Я спрашиваю: все хорошо у тебя? — более настойчиво. — Ты спишь крайне беспокойно… — Варя смотрит пристально, прочитать пытаясь, что вообще такого Дженнифер присниться могло.       — Все в порядке, — она рукой водит по подлокотнику, в окно смотрит, понимает, что светло тут слишком. Реальность землю — ну или ковролин машины — под ноги возвращая. — Просто… Кошмары, — отмахивается она.       Варя взгляда не отводит, будто еще чуть-чуть, и дыра в Дженнифер появится от напора, не от нее сейчас исходящего.       — Я твой главный кошмар? — намеком — так, уклончиво, о том, что Дженнифер еще и разговаривает во сне, напоминая.       Бьянки закатывает глаза.       — Забудь, — просит уже спокойно. Она из машины выходит. — Просто так получилось именно сейчас: тебя за последний час много слишком, — улыбается она снисходительно, наиболее правдоподобную причину для Вари придумать пытаясь.       А та кивает, будто верит взаправду.       Не учла Дженнифер, конечно, что Варя и так знает все.       Вокруг действительно тихо.       А в голове туман — быть может, и не в голове все же: ночь, холодная и зловещая, утру право на жизнь дала — все ещё непрошедший, в ногах — слабость, а во взгляде тревожность, с ног до головы окутывающая. Не понимает уже, что из всего этого реальность, а что — нет.       — Это мы где? — Дженни на воду смотрит, в которой монастырь величавый отражается искривленно.       — Ты хотела тишины? — улыбается Варя, на капот облокачиваясь. — Ты её получила, надеюсь, что тебе тут нравится так же, как и мне, — она глаза прикрывает, а затем в небо голубое, без единого облачка, смотрит. На Дженнифер будто внимания не обращает совсем. — Расскажешь, что снилось?       Бьянки от прохлады, от воды исходящей, морщится и ежится непривычно. Будто одежда её — прежде вообще-то очень даже комфортная на ощупь и теплая по ощущениям — не то в кожу вросла колюче-горьким духов ароматом, не то она в принципе осталась без неё. Второй вариант ей нравится меньше, потому что перед Варькой она себя так и чувствовала всегда.       Поверить в совпадения странные и в появление будто бы случайное — наверное, глупость самую великую в жизни совершить. Да и вообще логику искать в этом всем, впрочем, самоубийство тоже.       Будь она даже такой же гениальной, как Сальери, один черт, проебется нещадно, и Варя ногу на грудь ее вальяжно поставив, талантом Моцартовским снесет и победит. Потому что за безумием чистой воды следует. И сравнение напрашивается само: она демону поверженному — непременно ему из всех у Врубеля существующих — подобна: ее одержимость контролем — даже во снах — с ума сводила.       И не только её.       — Что-то подсказывает мне, что ты в курсе, — Бьянки не становится рядом — она материализуется, застывая в пантомиме красивой, руки на груди скрестив.       — Ну, знаешь, я в курсе многих вещей, — улыбается, поворачивается медленно. — Но я точно не знаю, что тебе сниться может, единственное… — она головой кивает, мыслям вторя. — Догадаться могу, что я там была тоже, но это так, чисто из того, что ты во сне говорила.       Глаза её кристально-чистые, как будто бы лжи никогда не видевшие, к тому, конечно, склоняют, чтобы поверить им беспрекословно, но Дженнифер не может: ее этим не проймешь.       — Останешься у меня сегодня? — блефует и знает, что против неё попрет. Но на лице — ни малейшего намека на это. — Ну, когда приедем, — добавляет тише, руку тянет к телу этому, к машине прилипшему.       И прикасается. Сама.       — Прям так? — брови вскидывает, не зная, к чему конкретно — к вопросу или прикосновению — говорит. — Неважно… Мы потом с этим разберемся обязательно, — Варя делает шаг ближе, обнимает тоже. Всё еще с воды взгляд собрать не в силах. — Сейчас я очень хочу… Паузы. Тишины, причем только с тобой, — она улыбается, как Дженнифер прижимает ее, чувствуя.       И мир замирает будто: ни птиц, ни людей. Они вдвоем, красивые, странные со стороны: кто ж еще с утра пораньше через всю Москву колесит, чтобы просто на туман рассеивающийся посмотреть. А Варе хочется. Ей много чего хочется, но сейчас — к Дженнифер ближе да сердце, счастьем упивающееся.

Ты умерла, вся в розовом сияньи,

С цветами на груди, с цветами на кудрях,

А я стоял в твоем благоуханьи,

С цветами на груди, на голове, в руках…

      Несколько дней проходят, как во сне, в который Дженнифер, от реальности отрекаясь когда-то, бежать смысла не видела более. В голове принцип отношений сформировался окончательный, более менее даже логичный и выверенный, и единственное, что сделать осталось — доказать. Только вот доказать что: существование, быть может, чувств вес установить точный?       Но в итоге вывод другой напрашивался: бездоказательны их отношения — ни подтвердить, ни опровергнуть — как Гипотеза Континуума в масштабах Вселенной, имя носящей из букв семи. Для Дженнифер — непозволительно близко вставшей — четырех всего. Четких и звонких в сумме простоты своей низвергнутой.       — Варя, а ты веришь в то, что мы все из пыли звездной сделаны? — спрашивает Бьянки, руку на непустую, до краев, казалось, заполненную, половину кровати балластом тяжелым скидывая. — Вот ты, я, все, что окружает нас сейчас?       В комнате свет выключен: Луна, в одиночестве величавом своем, голову склоняет, в окошко, сквозь шторы пробираясь, заглядывает лукаво. Варя два дня на ночь остается — месяц в сердце живет, и еще больше во снах, которые Дженнифер оставили сейчас. Не снилась Варя больше: ей вообще сниться что-либо перестало.       — Тебе всегда на ночь разговаривать нужно? — Варя взглядом по потолку полезет, за углы цепляется, а затем губ холод манит непроизвольно, и вот она уже в силуэт как будто мельтешащий — как кино старое — всматривается внимательнее. — Тем более на такие… Сложные темы?       Она замирает, когда рука, непременно, нежная, как будто вся из бархата состоящая, касается плеча открытого. Дженнифер не видит даже — чувствует — где и как касается. Варя в глазах ее блеск видит, думает, что плачет, успокоить тянется.       — Почему бы нам, например, о лжи твоей не поговорить? — она улыбается, а рука предметом инородным замирает в волосах где-то.       — Моей? — удивленно. — Если что, все слова мои всерьез сказаны были, — сразу в оправдания: ее это трогает раньше, чем Варя суть проблемы озвучивает. От этого смешок по комнате грома раскатом пробегается, уха касаясь неосторожно.       — Не-ет, — тянет Петрович, руку с волос снимая с аккуратностью, ей неприсущей.       Пальцы сплетает, переворачивается, чтобы ближе быть сейчас. В глаза смотрит, и Дженнифер знает точно: что угодно Варя сейчас сказать может — она поверит беспрекословно и вину всю примет. Даже если и не виновата.       Они молчат.       Но в тишине этой ответов больше, чем в словах.       Варя серьезной вдруг делается.       И Дженни становится страшно.       — Никакого коврика у тебя под дверью не оказалось: ни мягкого, ни… — Бьянки будто пропадает из каверны этой, их двоих от мира остального отделившей. — Любого другого… Я в коврах не разбираюсь, если тебе честно сказать.       Женщина не отвечает сразу.       В ее голове даже мысли все — крутящиеся обычно со скоростью бешеной — затихли.       — Варя… — шёпотом, и её смешок нервный разрывает будто. — Какой, нахуй, коврик… — одними губами — беззвучно.       — Вот именно, что никакой.       В комнате слишком тесно — и, возможно, даже жарко адски — становится, когда Варя пальцами ловкими вниз ведет, — очень много, очень жадно — касаясь. Так, будто ей сейчас можно было все. И было. Потому что Дженнифер не сопротивляется, в голове ее щелкает что-то, и она не здесь уже: реальность, и так между прочим, размытая и практически стертая, плывет окончательно, заставляя ее в панику впасть неочевидную.       Она руками плечи Вари сжимает — не чувствует прикосновений. Перед глазами та появляется, снова с напором прежним ее в кровать вжимает, а Варя — физическая, настоящая — действиям своим же будто вторит: тоже прижимает, нависает и губами поцелуи огненно-четкие вырисовывает.       — Варя… — шепчет Дженнифер, когда в темноте марева этого, туманом окутывающего и сжимающего руками властно-сильными, оказывается.       На глазах Вари повязка змеей сжимается уже не белая, света в ней нет больше, потому что хозяйка и судьбы распорядительница сама в черный облачилась, и действия ее мягче стали неожиданно.       — Дженнифер, я рядом, — голос этот из сна страшного выдергивает, и Бьянки вздрагивает, когда с взглядом: живым, тягучим и жарким встречается лоб в лоб. Так близко Варя не была еще никогда. — Чувствуешь? — она ладонью касается щеки, пальцем по шее ведет, и Дженнифер в себя приходит ненадолго, моменту отдаваясь сейчас. — Я же могу…       — Можешь, — шипит она, когда Варя кусает больно. Будто этого и ждала только, как будто в этом всем разрешение озвученное роль играло безукоризненно-важную.       Тьма волной новой накрывает, и тревога возвращается, когда та, другая, чужая и совершенно странная Варя отстраняется резко. Она стоит — или парит в небытие этом рассасывающемся — неподвижно. Пальцы пробирает дрожь — да все тело дрожит уже безудержно, как виолончели — четко. Как литавры грубо. Как снятый с клавиш камень, который теперь, на много маленьких рассыпавшись, по множеству скрипок — грустных и отчаянных — трещит, и гул космоса уши застилает медленно.       Дженнифер прикосновения реальные вполне ощущает. Варя не торопится, заставляет сон до конца досмотреть, словно знала в действительности, что конец этому положен должен был быть. Внутри струны души рвутся, руки цепляются за реальность неаккуратными и фальшивыми октавами, а во вздохе последнем окаменелый аккорд замирает, когда сияние странно-розовое слепит чистотой своей космической, когда лепестки — непременно, и Дженнифер навсегда запомнит это — гардении сыпаться начинают с волос, с рук, с одежд, с повязки — со всего окружающего. В волосах путаются, в глазах прорастают, и Бьянки закричать от ужаса хочется, когда Варя эта — с кисти Ловелла сброшенная каплей формы правильной, непременно — в сиянии растворяется окончательно, и Дженнифер из сна выкидывает моментально.       Она встречается с глазами хитрыми, чувствует прикосновений много, губу кусает, понимая, что в глазах слезы — такие же правильные, как капли — образуются, стекают по щекам. Эмоций много: и страх, и страсть, и желание невъебическое, пугающее.       И все это со скоростью расширения Вселенной происходит сейчас.       — Прошу, не являйся во снах мне больше, — шепчет Дженнифер, когда Варя лигами точными ведет клавиши уже физические, когда пальцы ее аккорды по телу собирают красивые и звучные, уху приятные. — В жизни останься без образов ебанутых, — Дженнифер руками дрожащими пояс какой-то вытягивает с одежды — белый обязательно — и на глазах Варькиных его усаживает разрешением устланным.       Та на действие это, странным не кажущимся, усмешку выдавливает глупую, почти побитую, а после к себе Дженнифер прижимает, когда чувствует, что воздуха не хватает, когда Вселенная схлопывается, и аккорды финальные звучат — и не привычно фанфарные — а тихие, будто растворяющиеся там, где рождается такт новый. Чистый и незаляпанный явлениями межпространственными.       — Варя… — шепчет в губы самые, когда движения непрекращающиеся в ритмику попадают точную, нерасходящуюся больше. — Что все значит это? — на выдохе произносит, и Петрович целует ее нагло, не спрашивая больше. Знает, что можно. Дженнифер выгибается, почти всхлипывает и… Распадается. Как звезды — на миллионы тел космических.       — Потом как-нибудь объясню, — обещает, поцелуй последний — только сейчас — оставляя на ключице тонкой, мазком одним сделанной. — Но теперь ты со мной и моя, — она голову на грудь обнаженную кладет, руками сильнее в кожу вгрызается, чтобы не убежала точно — даже не подумала! — и повязку стягивает. — Выбор давно сделан был, не знаю, почему ты не видела этого, — она улыбается, целует Бьянки уже в щеку.       — Ты… — Дженнифер от осознания вздрагивает.       — Ты, — перебивает, передразнивая безжалостно. — Тебе снились твои страхи, — поясняет, как ребенку маленькому. А та смотрит и осознавать начинает все постепенно. — А я научила тебя не бояться.