от небытия к вечности

      Пальцы сжимают руль нервно, почти судорожно. Чёлка лезет в глаза, действует на нервы, и с переднего сидения справа от нее слышится тихий вздох.       — Всё хорошо. Мы никуда не торопимся.       Слова, которые хочется услышать от человека, который тебе нравится, в любой иной ситуации — кроме дтп с городской средой.       — Плохая была идея, — оценщица переключает коробку передач, щурится, глядя в зеркало заднего вида. — Ты-то зачем вызвался? День твой потратила, еще и опозорилась так. Одной сейчас хоть не так погано было бы встрять здесь…       — Именно поэтому я рад, что мы поехали вместе. Не хватало только, чтобы ты пострадала.       У Адлера в голосе мягкое, убаюкивающее спокойствие, обволакивающее её тревогу словно в попытке растворить. Оценщица медленно сдаёт назад, чтобы выехать из клумбы, в которую машина влетела из-за её дрогнувшей руки.       Право слово, укрощать аномалии и сдерживать хитросплетения нексусов намного проще, чем управлять машиной.       — Если бы не я, твои луковицы уже были бы в Эйбоне, — руль до упора выкручен влево; машина опасливо съезжает с бордюра на ровный асфальт дороги. — Они не испортятся хотя бы?       — Нет, конечно, — оценщица слышит, что Адлер улыбается, — Не переживай, пожалуйста. Сосредоточься на скорости, ты слишком быстро разгоняешься.       Ей очень стыдно. Надо было накатать как следует по таксопарку, парковке пошире, да хоть на пустыре — где угодно, но в одиночестве, чтобы не показать себя перед Адлером неумёхой. К тому же, когда она вчера забрала машину из салона, все было в порядке — возможно, душевный подъем сыграл, и этого заряда хватило, чтобы спокойно доехать до антикварного магазина — и проворочаться на радостях всю ночь. А сегодня уже — пуф! — переклинило.       Ногой давит на педаль газа, но рука Адлера вдруг оказывается на ее пальцах, впившихся мертвой хваткой в руль. Дотрагивается едва ощутимо, и касание выделанной кожи перчатки скорее додумывается ею.       — Переключи передачу, — он отводит руку и указывает на маленькое окошко рядом со спидометром. — И режим. Ограничение скорости очень помогает в городе.       Оценщице кажется, что она слышит ласковый смех сунья. Те, переплетясь в клубок эфирными конечностями, с кошачьим удобством устроились на заднем сидении. Не все, Санкхара с радостью осталась дремать в Озарении вместе с Виннаной. Другие три духа были рады присоединиться к поездке: Ведане хотелось ощутить движение в стальной коробке, Санне — насмотреться на пролетающие за окном виды города, чтобы набраться вдохновения.       А Малышка Рупа просто решила поучаствовать в маленьком приключении.       Машина выезжает на перекрёсток. Оценщица тормозит за два метра до перехода, мажет растерянным взглядом по пустой улице на закате дня. Повезло, что она никого, кроме несчастного кипариса, не задела.       Краснеющие стекляшки свысока смотрят на тёмно-коричневый Новус, не успевший откатать и сутки до первой царапины на бампере.       Краем глаза оценщица замечает, как Адлер тянется переключить станцию: у нее в машине постоянно белый шум, если не включать записи; кто бы подсказал, машина фонит или хозяйка?       Под железным брюхом что-то начинает стучать. В районе солнечного сплетения сжимается нутро от обиды — ну вот, хоть до ремонтной станции бы дотянуть теперь.       — Трещит… Как думаешь, доедем?       — Уверен, что да, — Адлер хмурится. Помехи шуршат из динамиков ровно, не обращая внимания на попытки сменить волну. — Скорее всего, зацепили термозащиту, ничего страшного. Главное не торопись. На следующем повороте не забудь сбросить скорость, чтобы не задеть днищем лежачего полицейского.       Вздох непроизвольно выходит очень горьким.       — Я с Тайгедо за ремонт не расплачусь.       — Он особенно сговорчив после морских ежей. Я улажу.       Светофор горит красным, практически сливается с чистым небом на другом конце улицы.       — Ты очень добр. С тобой я тоже не расплачусь…       — Я просто не вижу в этом проблемы, — Адлер приподнимает очки, чтобы потереть уголки глаз, но вспоминает о перчатках и со вздохом усаживает аксессуар обратно на переносицу. — Честно говоря, я больше беспокоился бы, отправься ты сегодня одна. Оценщица, скажи, у тебя всё в порядке?       Оценщица наконец поворачивает голову и смотрит прямо в лицо дворецкого, впервые за вечер, и почти сразу отворачивается. У нее не получается смотреть на Адлера украдкой. Либо никак, либо обязательно задержится на изящных чертах.       — Нет, — тихо роняет она, снимаясь с ручника; загорается зеленый. — В смысле, да… просто, если честно, я паршиво сплю в последнее время.       — Тебя что-то беспокоит?       На мгновение она прикусывает кончик языка, подбирая слова.       — Я даже не знаю. Нет, наверное. Просто сначала не могу долго уснуть, потом весь день разбитая хожу. Режим сбила после ночного дела, вот и всё. Пройдёт.       Адлер держит глаза закрытыми, но оценщице кажется, что взгляд его скользит по её лицу в попытке высмотреть причину и ответ.       Она чувствует, как загораются щеки, но винит во всем волнение из-за разворота после выезда с кольца.       — Вот как… здесь нам направо.

***

      В цветочный они приезжают под закрытие. Внутри прохладно, пахнет легкой сладостью и пряностями. Пока Адлер ожидает ящик луковичек с другого конца Этеро, оценщица утыкается носом в стоящие на прилавке лилии. Головки уже поникли, но цвет яркий, будто и не собираются увядать — им просто тоже нужно немного сна.       Дворецкий заезжает в разные филиалы магазина по городу раз в месяц: в зависимости от того, кто первый получит поставку. В этот раз милая Бланка на скорую руку упаковывает новые горшки — в том числе, взамен недавно разбитых торопыгой Тайгедо.       — Тебе нравятся лилии?       Сначала ей кажется, что она этот вопрос придумала сама — но нет, Адлер задал его, чтобы получить ответ.       Которого у нее, к сожалению, нет.       — Понятия не имею, — отвечает оценщица с глупой улыбкой, не открывая глаз. Адлер перебирает каждую луковицу в ящике, проверяет, едва сдавливая. — Не помню… а это лилии? Пахнут изумительно. Пожалуй, мне нравятся лилии.       Дворецкий приподнимает краешек губ, едва повернув в ее сторону голову.       — Мне кажется, ты сейчас уснешь прямо так, стоя. Как ты себя чувствуешь?       — Нет-нет, все в порядке. Я просто в запах залипла, он такой… успокаивающий…       Адлер касается её плеча, большим пальцем едва надавливая — словно она тоже большая луковица, и под всеми этими слоями может скрываться болезная сердцевина.       Адлер в принципе практически не касается никого, но думать об этом определенно неловко. Пришлось бы рассуждать, почему, зачем, нравится ли ему? Вряд ли. Надо удостовериться, что его коллега и новая прелесть Эйбона, как назвала ее Хотори, в порядке, радар её не нарушен, стрелочки крутятся в правильном направлении, показания не сбиты…       Оценщица моргает медленно, закрывает глаза на мгновение дольше нужного, и пол медленно уходит из-под ног.       Во сне ей очень страшно последние дни — так не было страшно даже, когда она только осознала себя в начале пути. Звенящая пустота, в которой неведомая сила ее кружит словно игрушку; оценщица пальцами хватается за воздух, пытается зацепиться за что-то, удержаться, но только падает и падает ниже, каждый раз погружаясь всё глубже в ничто — маленькое такое, в границах лишь ее черепной коробки.       Поэтому, чем меньше она спит, тем реже встречается с удушающей пустотой в собственной памяти.       Но теперь, вместо холода отсутствия чего-либо вокруг, она почему-то чувствует руки, крепко держащие ее, не давая упасть.

***

      Дремота проходит, когда в закрытые глаза ударяет яркий свет; какой-то придурок на встречке забыл выключить дальние фары. За окном мелькают огоньки города, к ночи и не собирающегося засыпать, и она не сразу осознает, что сидит на пассажирском.       — Тебе стало плохо в магазине, — Адлер чуть склоняет голову набок, переключает с легкостью передачи и проскакивает на жёлтый через перекрёсток. — Как ты? Что-то болит?       — Голова немного, — оценщица хмурится, садясь ровнее, и приклывает запястье к виску, надавливая. — Прости, я не… ох. Не знаю, как так вышло. Дурацкий день… Сначала клумба, теперь это…       — Прекрати, — роняет Адлер немного резче желаемого, после чего со вздохом останавливается на светофоре. — Сейчас приедем домой, я заварю тебе чай, и ты расскажешь, почему не спишь. Хорошо?       — Я же сказала…       — Между сбитым режимом и отсутствием сна, судя по всему, несколько дней подряд есть некоторая разница, Оценщица, — он формальничает, когда злится, и ей кажется это милым, почти трепетным. — Очень странно с твоей стороны было думать, что в конечном итоге это не окажется заметно и не возымеет последствий. Побереги силы. Мы уже скоро будем дома.       Тишина оказывается даже громче помех из радиоприемника. Оценщица оглядывается назад: на месте сунья, с Озарением заменяющих Адлеру обычное человеческое зрение, расположились цветочные луковицы и несколько больших горшков с запаковаными в бумагу цветами. Запахи переплетаются, и ее сонный разум не может отделить один от другого, определить новых зелёных жильцов Эйбона. Только понимает, что снова проваливается в темноту.

***

      Она, кажется, никогда не видела Адлера таким… таким. Он торопится заварить чай, смешивает какие-то травы и протягивает ей кружку, прежде чем сесть на диван рядом.       Оценщице хочется уменьшиться, как в день прибытия в Эйбон, и убежать в Гостеприимный домик, лишь бы спрятаться от этой неловкости и вины за собственную бестолковость.       — Почему ты не сказала?       — Я не хотела причинять неудобств. Ты и так занят в последние дни больше обычного… К кому я пойду? К детям? К Эдгару разве что, но он сам заболел, о нем забота нужна — температуру померить, за лекарствами сбегать, проследить, чтобы он не поднимался, пока жар не спадёт — все равно ведь к манге тянется. Девочки тоже вокруг него, а Тайгедо сам до сих пор страдает от разбитого сердца.       — Ты могла бы обратиться к Хотори. Если уж почему-то решила не идти ко мне.       — Я не хотела мешать! Ну… сегодня не поспала, завтра посплю. Так бывает, не страшно же.       — И сколько раз ты по этой логике забывала поспать?       — Я не забывала… дня три, наверное.       Адлер вздыхает так тяжело, что ей становится стыдно уже в который раз за день.       Они сидят в гостиной на втором этаже, камин потрескивает в тишине. Чай пахнет специями, греет почти также, как огонь под ее правым боком.       Тепло убаюкивает. Главное не уснуть посреди разговора.       — Я переживаю за каждого в «Эйбоне», Оценщица, — Адлер хмурится и, отставив свою чашку на стол, снимает перчатку с правой руки, после чего легко находит её подрагивающие от волнения пальцы.       Она так хотела бы посмотреть в его глаза, но, возможно, и к лучшему, что это неосуществимо сейчас. Сердце и так заходится на мгновение, но она лишь послушно держит чужую ладонь в своей.       — Я благодарна за заботу, Адлер, но последние дни для всех были сложными. Тут за собой бы уследить, а ты хочешь, чтобы я еще к твоим проблемам сверху прибавила свои? Это несправедливо. Это не какая-то проблема, требующая решения. Просто небольшая поломка.       Адлер осекается.       — Ты не инструмент и даже не странность, чтобы говорить о своих проблемах как о поломке.       — Откуда тебе знать?       — У меня проблемы со зрением, Оценщица, но я не слепой. Пожалуйста, не говори о себе так.       В паузе она не находит, что ответить. Только жмурится мгновение и после смотрит на отставленную на стол чашку дольше нужного. Не понимает, куда себя деть, когда его большой палец осторожно, медленно поглаживает тыльную сторону её ладони.       — Даже Даффодил свыклась с тем, что забота в «Эйбоне» — закономерная необходимость, потому что это наш общий дом, — Адлер улыбается коротко, склонив голову к плечу, словно пытаясь поймать взгляд растерянных серых глаз оценщицы. — И твой дом тоже, если — или пока — ты не пожелаешь его однажды покинуть, Оценщица, и пока ты здесь, для меня важно, чтобы ты знала, что в принятии этой заботы нет ничего дурного.       Глаза предательски щиплет, и уж лучше она сделает вид, что во всем виновато яркое пламя огня в камине. Слова цепляют, будто Адлер заранее знает, что когда-нибудь «аномальная прелесть» уплывет из «Эйбона», даже если она сама еще того не желает.       Оценщица вяло пытается высвободить пальцы из хватки, но Адлер только крепче сжимает их. Всё еще мягко, без слов заставляя остаться.       — Пожалуйста, если тебе плохо, если тебе нужна помощь — скажи. Любому из нас. Мне. Особенно мне. Это не принесет проблем, а вот твое подорванное здоровье меня очень сильно расстроит.       Всхлип спрятать не удаётся. Адлер в ответ замолкает — и осторожно тянет на себя, подставляя плечо, не скрытое доспехом.       Расследовать чужие судьбы намного проще, чем пытаться разобраться в собственных чувствах. Но на мгновение вдруг кажется, что этого и не требуется — достаточно немного тепла объятий и его пальцев в ее волосах, неторопливо перебирающих пряди.

***

      Она просыпается довольно поздно, заполдень. Голова удивительно ясная: никакой тяжести, пустоту заменила прозрачность солнечного дня, едва пробивающегося из-за плотно закрытых жалюзи. Оценщица потягивается, не спеша открывать глаза, вдыхает глубоко, полной грудью — и чувствует сладкий аромат цветов.       Рядом с выключенным на сегодня будильником-мишкой красуется ваза с букетом свежих лилий.