от небытия к вечности

      — Только не говори, что дети снова что-то натворили?       Адлер не оборачивается даже, продолжает подметать осколки вазы в совок. Интересно, в котором часу он вообще встаёт? С рассветом?       — Когда-нибудь они запомнят правило, что бегать здесь нужно осторожно, — он старательно обходит слово «запрет», следом пожимая окованным доспехом плечом. — Ну а пока придется разбираться с последствиями.       Оценщица опирается на стойку регистрации локтем, задумчиво рассматривает переливы алого марева, дымкой окутывающего фигуру дворецкого. Сунья, кажется, не в настроении сегодня покидать свою обитель.       — Нужна помощь?       На мгновение Адлер задумывается. После качает головой, перехватывает длинную ручку совка удобнее.       — Ты выглядишь усталым. Уверен?       — Ничего такого, с чем я не справился бы сам. Не беспокойся. Почему ты так рано на ногах?       Оценщица с тихим вздохом подпирает ладонью подбородок, лениво цепляет пальцем разложенные на стойке бумаги. Солнечные лучи лижут черно-белую плитку под ногами, проваливаются в темноту дезактивированного темпорального глобуса. Отражаются от бляшек ремней на предплечье Адлера и принимаются танцевать на потолке от каждого подметающего движения.       — В Эйбоне не часто бывает тихо, только во время заказов. А их пока не так уж и много…       — Уже соскучилась по тишине?       — Иногда хочется уюта и покоя. Не то чтобы здесь не уютно в другое время, пойми меня правильно, просто…       — Я понимаю.       Адлер высыпает осколки в плотный пакет, завязывает, чтобы затем выбросить в урну. Так риск, что мусорный мешок порвется и кто-нибудь поранится, заметно меньше.       — Девочки в последнее время особенно шумные. У нас так скоро ваз не останется.       — Кто на этот раз?       — Наналли. Сакири, кажется, обыграла её.       — Снова?       Адлер угукает, отряхивая руки, и заходит за стойку, чтобы собрать разложенные отчёты по исполненным заказам. Листочек выскальзывает из-под пальцев оценщицы, краем глаза она цепляет что-то о домовых расходах — со слишком большим количеством нулей.       — Есть планы на день?       Она поднимает взгляд на его лицо с небольшой паузой. Дворецкий едва уловимо хмурится.       — Отчёты, уборка внутреннего двора, — стопка ложится в тонкую папку, та отправляется лёгким движением в ящик стола. — И пара обязательных мелочей для поддержания порядка.       Обычно это означает: «мне нужно разгрести кучу документов хозяйки, разобраться с запасами, заняться готовкой и еще сотней задач, до которых остальным жильцам Эйбона обычно и дела нет».       — Значит, занят?       Ей неловко. Всё еще — за цветущие лилии у постели и тепло объятий, которое проще было бы принять за чрезмерно приятный сон.       Адлер улыбается коротко, его внимательный невидящий взгляд заставляет оценщицу перевести взгляд на окно.       — К сожалению. Ты что-то хотела?       — Нет-нет, просто…       «Просто хотела бы сделать для тебя что-то в ответ, потому что тот вечер был очень важен, а у меня не хватает совести — или смелости — даже поговорить с тобой нормально вот уже третьи сутки».       Телефон в кармане жужжит раз, другой, третий. Она со вздохом тянется за ним, без особого энтузиазма читая поток сообщений. [Наналли: была в сети только что.] Во-первых, смотри, какой пост нашла! Наверняка по нашей части, надо помочь представителю искусства! http: www/bagel/лента/граффити/повелитель_стен/аномалия       Оценщица открывает ссылку, читает опубликованное по диагонали — но цепляется взглядом за «граффити», «аномалия» и «нужна помощь». [Наналли: была в сети только что.] Во-вторых, нужна твоя помощь. Вытащи меня отсюда! Сгоняем на задание, будет весело! Ити-дайме семьи Колуччи не может сидеть без дела в одиночке!!! [Наналли: была в сети только что.] Даже если за дело… [Наналли: была в сети только что.] Вину я все равно не признаю, это все Сакири!       Оценщица трёт уголки глаз со смешком: ну конечно, кого еще Наналли могла бы попросить вызвалить её из одинокой тюрьмы домашнего ареста, куда ее посадила Хотори.       Телефон жужжит снова. [Наналли: была в сети только что.] С меня идея, как помочь старику и поднять ему настроение. Уверена, ты захочешь поучаствовать.       Вот чертовка.       — Всё в порядке? — Адлер расписывается в очередной бумажке, прежде чем отправить ее к старым счетам за коммуналку.       — Мы нашли дело. Думаю, за денёк обернёмся.       — «Мы»? — Адлер вздергивает брови, вероятно, уже предполагая, какой услышит ответ — и ему это не совсем нравится.       Оценщице почти стыдно, как легко он ее читает.       — Если я попрошу выпустить нашу заключенную для дела?.. Вряд ли Сакири или Эдгар решат отправиться в такую рань.       — Хотори будет против. Что я ей скажу?       Оценщица опирается обеими руками на столешницу и чуть подается вперед, понижая голос до шепота.       — У Босса и без нас дел куча. Мы ей не скажем. Честно-честно, туда и обратно — и плюсик к репутации Эйбона в кармане. Всего за день.       — Без звона монет? Она мне не простит этот неравноценный обмен.       — Мы принесём с собой какую-нибудь добычу. Ну пожалуйста, Адлер!       Адлер поджимает губы, чтобы сдержать улыбку. Конечно, он не против — не когда Оценщица смотрит на него искрящимися интересом глазами.       С хозяйкой он объяснится позже.       — Я все равно хотел тебя попросить заглянуть в городе в «Моби Дик», — она не замечает, когда в его пальцах появляется членская карточка книжного магазина. — Эдгар ушел немного раньше тебя на Аллею Давидия и забыл её. Я хотел сходить сам, но, к сожалению, просто не успею сегодня. Не уверен, что он взял с собой достаточно денег, чтобы купить книги… Только, пожалуйста, напиши, если вы задержитесь.       Оценщица выхватывает карточку и прячет ее в нагрудный карман, прежде чем поспешить к лестнице за Наналли. У самой ступеньки она оборачивается, приставляет с улыбкой ладонь к виску и щёлкает каблуками:       — Будет сделано, сэр! Спасибо, Адлер, мы одной ногой тут, другой…

***

      — …вон там! Вижу его в окошко. К самому открытию пришел, вот ведь… я, вообще-то, хотела попросить его купить мне мангу. Шустрый!       Наналли влетает в книжный магазин, на бегу машет рукой продавцу и через ступеньку поднимается наверх. Эдгар, обложившись книгами, устроился на диванчике у перил, внимательно вчитываясь в строчки какой-то пёстрой книжки.       — О, возрадуйся! — Наналли раскидывает руки в стороны, встав прямо перед мальчиком. Эдгар торопливо прячет книжку за себя и часто моргает, глядя то на Наналли, то на поднявшуюся уже оценщицу. — Прибыли спасительницы твоего кошелька!       — Оценщица?       — Ты забыл свою членскую карточку.       — О боже… извините за беспокойство!       — Адлер нашёл её, а раз я… мы оказались свободны, то решили её занести.       — Вообще-то, мы на задании! — Наналли качает пальцем перед лицом Эдгара, после чего с интересом рассматривает стопку книг рядом с ним. — Ну-ка, что ты тут набрал…       — Д-да так, немного романов. Ты такое не любишь.       Наналли пробегает взглядом по корешкам и фыркает.       — Действительно, скукота. Пойду лучше мангу полистаю.       Оценщица протягивает Эдгару карту и присаживается рядом. Наналли молнией сбегает на первый этаж.       — Я хотел посмотреть как можно больше книг сегодня, а потом вернуться купить их, когда найду карту, — Эдгар с облегченным вздохом рассматривает свою драгоценность, прежде чем спрятать во внешнем отделении портфеля. — Прости за беспокойство. Сильно пришлось маршрут поменять?       — Совсем нет, — оценщица отмахивается с улыбкой. — Нам по пути было.       — А почему Наналли вообще с тобой? Я думал, она на несколько дней подряд домашним арестом за беспорядок в фойе.       — Я уговорила Адлера её отпустить, чтобы она помогла мне в расследовании, — взгляд падает на краешек спрятанной за пазухой книги, но она решает спросить об этом позже. — Она сказала, кстати, что вы придумали что-то, чтобы помочь немного разгрузить Адлера?       — А, да — мальчик кивает активно, прежде чем выудить из портфеля ежедневник. — Можешь посмотреть, я занялся каталогизацией отчетов о последних заказах. Если честно, мне даже кажется, что между некоторыми есть связь… но мне понадобится время, чтобы во всем разобраться точнее.       Страницы заполнены мелким витиеватым почерком; где-то украшены маленькими рисунками (она уже отличает руку Сакири и Наналли), где-то целиком заняты таблицами.       — Удивительно, ты ведёшь рукописный ежедневник.       — Так проще структурировать информацию, — кончики ушей Эдгара становятся розовыми, и он спешит убрать ежедневник подальше в сумку. — Считай это черновиком.       — Ты молодчина, Эдгар… книг это тоже касается — это удивительно, что при таких способностях эспера ты продолжаешь активно тянуться к знаниям.       — Я не люблю готовые ответы, — он улыбается краешком губ, поправляя рукава куртки. — Мои способности никогда не дадут того же ощущения, как самостоятельный поиск информации и создание логической цепочки. Понимаешь?       — Вполне. Поэтому я тоже люблю читать, если честно, но пока на это стало сильно меньше времени… самостоятельное путешествие всегда лучше чьих-то чужих пересказанных эмоций.       Эдгар поворачивается к ней всем телом. Прозрачные глаза смотрят на нее с детской, неутолимой радостью — его слышат. Не только любят и принимают, как это делают все в Эйбоне, но и дают недостающую крупицу понимания.       — Если тебе понадобится какая-нибудь книга, скажи — она может у меня уже быть. Не придется покупать.       Она улыбается.       — Спасибо, Эдгар.       Оценщица поднимает взгляд на шкаф перед ними. Полки от потолка до пола заставлены настолько разношерстной литературой, что невольно задаешься вопросом, какое количество настоящих ответов эти книги могут дать?       — Кстати, а что за книгу ты спрятал от Наналли?       — А?! А…       Он пытается зарыться в свой шарф уже всем лицом, чтобы избежать заинтересованного взгляда оценщицы, но после всё же показывает ей драгоценное издание.       — «Как общаться с людьми?»? — оценщица осторожно перехватывает увесистое издание в чёрной обложке с яркими, но однотонными человечками, мало напоминающими её, его или кого-то еще из их необычного окружения. — Тебе всегда было тяжело общаться с другими, да?       — Я хочу это исправить, — Эдгар вжимает голову в плечи и опускает взгляд на свои ботинки. — В книге понятные идеи, но их довольно сложно воплотить в реальность…       Он открывает для оценщицы книгу на странице, на которой закончил чтение. «Постарайтесь выйти из зоны комфорта: отличным первым шагом для этого станет разговор с незнакомцем на улице. Тема может быть совершенно любой — о погоде, о ближайшей кофейне с вкусными булочками, о скорых концертах в городе».       — Вот как… уже пробовал?       — Если честно, нет. Мне… неловко.       О, как ей это знакомо. Невольно вспоминается едва уловимая улыбка Адлера, из-за которой у неё иногда язык перестает нормально работать — и которую она стала замечать немного чаще в последнее время, тем не менее.       — Понимаю это чувство. Иногда даже со знакомыми разговаривать становится неудобно, а тут — с кем-то извне…       Эдгар активно кивает, вновь подняв на нее свои пронзительные глаза. Оценщица возвращает книгу и касается предплечья мальчика.       — Если захочешь попрактиковаться в общении с незнакомцами, возьми меня с собой. И тебе будет спокойнее, и я, если что, помогу всё уладить.       — Правда?       — Я хочу, чтобы тебе стало проще общаться. Не стоит благодарности, Эдгар.       Она треплет его по плечу и встаёт прежде, чем игрушечный пушистик из карманов Наналли прилетает ей в руки.       — Ну, нашептались? Я успела два тома прочесть! Нас ждет дело, оценщица!!!       — Сейчас-сейчас! — она перевешивается через перила и скидывает плюшевую игрушку обратно Наналли, после чего снова оборачивается к Эдгару. — Ты это все дотащишь? Помощь не нужна?       — Да, тут не так много, — Эдгар поднимается следом и прижимает книги к себе, проходя вперед Оценщицы к лестнице. — Спасибо еще раз.       Они спускаются вдвоём по скрипучей лестнице; Наналли вскакивает на ноги и с гордым видом крутит в руках книгу. Издание дорогое, красивое — на красной тканевой обложке красуется золотое теснение.       — Ты переключилась с манги на философию? — Эдгар прижимает стопку книг к груди обеими руками, прежде чем положить их на прилавок.       — Пф, вот еще. Это для нашего старика.       — Это я подобрала, — оценщица жмёт плечом и забирает у девушки книгу. — Как считаешь, ему понравится?       — «Так говорил Гуань»? Если мне не изменяет память…       — А она тебе никогда не изменяет, — весело передразнивает Наналли.       — …он давно хотел новое издание. Я видел в библиотеке старую книгу, причем чаще на столе, чем на полке… Здесь дополнительные главы с комментариями историков? Я думаю, он в восторге будет. Но она же только по предзаказу доступна, нет?       — Кто-то от нее очень вовремя отказался перед выкупом. Пришлось поэсперить перед приходом сюда… надеюсь, оно того стоило.       Оценщица придерживает перед детьми дверь, и утренний свет заливает крыльцо «Моби Дика» тёплым золотом. Улица уже проснулась, и редкий транспорт гудит на остановке поодаль от площади. Пахнет выпечкой и кофе; живот Наналли отчаянно урчит.       — А мы ведь еще не завтракали…       — В самом деле. Давай возьмём что-нибудь и съедим по дороге, чтобы не терять время, — оценщица оглядывается на Эдгара, старательно убирающего книги в маленький с виду, но удивительно вместительный портфельчик.       — Точно не хочешь, чтобы мы тебя проводили?       Эдгар качает головой, поправляя шарф плечом.       — Спасибо, но я хотел бы немного прогуляться. Пока утро, людей не так много… и погода хорошая.       — Читать на ходу будешь? — Наналли подозрительно щурится.       — Нет, что ты. Я…       — «Постарайтесь выйти из зоны комфорта», — тихонько напоминает оценщица, склонившись, чтобы поправить берет на его голове. Эдгар замирает на мгновение, а потом робко улыбается в ответ:       — Именно.       — Тогда до встречи в Эйбоне. Если что, Адлеру, естественно, ни слова.       Оценщица провожает его взглядом, пока рядом не раздаётся нарочито громкий вздох:       — Какие мы заботливые стали. Чуть что — сразу в няньки.       — Не делай вид, что ты о нём не беспокоишься тоже.       — Ну разве что самую капельку, — Наналли складывает руки за головой и первой шагает к кофейне. — Ладно, Оценщица, давай за перекусом и погнали к бедолаге-художнику. Пока ты там с Эдгаром секретничала, я три раза успела перечитать этот пост.       — Тогда самое время поделиться подробностями.

***

      Наналли нажимает кнопку звонка из-за плеча оценщицы, и где-то в глубине квартиры раздаётся приглушённая трель. Проходит секунд десять, прежде чем замок щёлкает.       Дверь приоткрывается — ровно на ширину цепочки. В проёме видно бледное лицо с тёмными кругами под глазами и встрёпанные синие дреды, больше похожие на птичье гнездо из научной фантастики.       — Вы из Бюро?       — Мы из Эйбона, — оценщица кивает на стоящую позади Наналли, потягивающую остатки кофе через трубочку. — Охотники за аномалиями. Вы оставляли пост на Bagel о помощи, и вот, мы здесь.       Цепочка звякает, дверь открывается шире. Хозяин квартиры не ждет их, отходит сразу в глубину студии, выставляет пару стульев, предлагая гостям сесть — и кроме одинокого стола, перемазанного красками и заваленного кисточками да аэрозолями, иной мебели в комнате нет.       Зато есть целая груда телевизоров, которые привлекают внимание Наналли даже больше, чем стоящий посреди комнаты холст с граффити.       — Я не думал, что кто-то откликнется так быстро, — молодой человек трёт затылок, явно не зная, куда деть руки. — После ББА я вообще не был уверен, что кто-то возьмётся.       — Начни по порядку, пожалуйста.       — Да, конечно. Я Итан, он же Повелитель стен — дурацкое прозвище, которое ко мне прицепилось из-за друзей. Где-то год назад я перестал работать на коммерцию — хотелось найтись себя, передать чувства… накопил достаточно, снял приличную квартиру. А теперь, буду честен — даже пару сотен фонс я вряд ли наскребу, так что не уверен, что мне будет, чем вам отплатить…       — Ну, мы еще и не взялись, — перебивает Наналли, которая уже успела подобрать с пола один из баллончиков и теперь вертит его в руках, читая этикетку. — Ты продолжай-продолжай, а там и об оплате подумаем.       — Вы поймите, искусство — настоящее искусство — средств не приносит, только больше и больше требует. Спонсоров нет, безденежье привело за собой и творческий ступор. Вместе с ним ушла и новизна: аудитория не любит самоповторений, а копировать себя прошлого — это все, что я теперь могу. Хотел выйти на новый уровень, а вышел в минус — Никчёмный граффитчик не дает мне создать ничего нового. Порочный круг.       — Ты ходил в Бюро? — оценщица склоняется над холстом, пытаясь высмотреть в хаотичных цветастых мазках хоть какую-то логику.       Антропоморфный медведь ядерного цвета фуксии с красными рогами и бирюзовым носом; густые зелёные брови нахмурены в недовольным прищуре. В углу пасти зажат круглый леденец на палочке — ярко-оранжевый, контрастный и уже как следует пожеванный. В цвет носа, такой же бирюзовый, фон закрывает полотно всполохами пламени, и оценщица невольно вспоминает синий огонь из-под колёс всадника с Прибрежного шоссе Z42.       — Ждите месяц, вас обязательно обслужат! — Итан всплёскивает руками, после чего опускается на незанятый стул. На втором удобно расположилась Наналли, старательно пытаясь высосать пенку со дна кофейного стаканчика.       — Аномалия низкого риска, нужно время, чтобы взять её под контроль… Месяц! Вы понимаете? За месяц Бопп закрасит всё, что я создал за последний год. Сотрёт меня. Я просто… исчезну.       Наналли наконец отрывается от опустевшего стаканчика и отставляет его на пол.       — Исчезнешь? — отзывается она неожиданно серьёзно.       — Из памяти города, словно устаревшая шутка. Люди забудут, кто такой Повелитель стен. Забудут, что эти граффити вообще что-то значили. Если человек не даёт отпора, он не имеет права брать в руки баллончик!       Итан держится за голову, словно это единственная возможность удержать хрупкий баланс и не свалиться со стула.       Оценщица оборачивается на Наналли и кивает ей, после чего едва касается плеча художника.       — Мы поможем тебе.       — А вы можете? — Итан с поднимает на нее взгляд, полный уставшего отчаяния. — Вы ведь… не журналюги какие-нибудь, правда?       — Наша задача — оценка и сдерживание аномалий. Думаю, это в наших силах.       — Тогда можете хоть всю квартиру у меня после окончания дела вынести, честное слово. Хотя у меня не то чтобы много осталось, но, правда, только сделайте с этим проклятым Боппом хоть что-нибудь!       Наналли снова шикает на его отчаянные попытки договориться о цене, и художник виновато кивает.       — Да-да, конечно, простите…       — Но почему ты решил, что это аномалия? — Наналли подаётся вперёд, подобрав под себя ногу. — В Этеро же есть районы, где можно свободно рисовать на стенах вообще кому-угодно. Конкуренция там, зависть, подлог…       — Я сначала так и думал. В сообществе есть негласное правило: не трогай чужие работы, но ведь всегда найдётся кто-то, кому правила не писаны. И я обратился в Офис безопасности.       — Но они сказали, что это не их профиль.       — Верно! Тогда я обратился в Бюро, но и там мне не помогли.       Оценщица подходит к разложенным на перемазанном столе фотографиям испорченного граффити. Неоновые пятна действительно выглядят странно — слишком ритмичные, но отличающиеся по динамике мазков. Как будто их наносили с одной и той же скоростью, одним и тем же движением — нечеловеческая методичность.       — У нас есть предложение, — говорит она, оборачиваясь. Итан поднимает на неё воспалённые глаза. — Тебе нужно помочь выманить Боппа.       Краем глаза она замечает, как загораются глаза Наналли.       — Что, нарисовать новое граффити?       — Причем быстро. Итан, сможешь приступить сейчас?       — Да… можем встретиться уже ночью, в восточной части Аллеи Давидия, в два часа. К тому моменту, думаю, я уже закончу — пойдет?       — Нам лучше будет пойти с тобой, — качает головой оценщица. — Я хочу понимать процесс.       — Заодно посмотрим на мастера за работой! — сверкает глазами Наналли, ободряюще потрясывая кулаками словно воображаемыми помпонами.       — Хорошо, — выдыхает он. — Попробуем.

***

      В два часа ночи восточная часть аллеи пуста. Темнота их троих окружает густая, больше похожая на гуашь, чем на аэрозоль: плотные мазки выложили иссиня-черное небо, и сизые облака обвили полотно, перекрывая свет звезд.       За весь день ничего не произошло — Наналли несколько раз отбегала за едой для всех, жаловалась, что не взяла с собой что-нибудь почитать, чтобы развлечься. Оценщица молчала — и со всей внимательностью до самого заката пыталась уловить хотя бы небольшое коллебание энергии от рождающегося рисунка Итана.       Но вот, со стены на аллею смотрит алый понурый медведь, несущий на своих плечах груз перемазанных художественных кистей. Повелитель стен утирает пот со лба — и отходит, чтобы окинуть взглядом небольшое по сравнению со своим наиболее знаменитым граффити.       — Я закончил. Как вам?       Наналли, зевая, изо всех сил напрягает глаза, чтобы разглядеть детали. Оценщица наоборот становится рядом с художником, поодаль, сложив руки на груди.       — Он грустный, — заключает ити-дайме, после потягиваясь до дрожи в хвосте. — Устал?       — Выглядит и правда иначе, чем остальные твои работы, — кивает оценщица, хмурясь. — Что-то изменилось?       — Тонко чувствуете. Моя основная краска, «Космос», закончилась, пришлось использовать то, что было под рукой.       Оценщица заносит этот факт в память — отдельной строкой, разномастным шрифтом ярких цветов. «Космос». Краска. Не забыть.       И остаётся только ждать. Час. Два. Три.       Наналли успевает задремать на ящике в кустах, где они спрятались, подложив под щёку сложенную куртку. Оценщица сидит рядом, привалившись спиной к дереву, и смотрит на нового медведя, пока глаза не начинают слезиться от напряжения. Итан ходит кругами рядом с ограждением, немного поодаль иногда останавливается, всматривается в темноту — и снова начинает ходить.       Бопп не приходит.       К тому моменту, как небо над Этеро начинает светлеть, все чувствуют себя до чертиков измотанными от пустого ожидания. Итан стоит перед своим новым граффити — единственным, которое осталось нетронутым — и молчит так долго, что Наналли, проснувшаяся от холода, успевает зевнуть, потянуться и спросить:       — Ну что?       — Ничего, — голос у Итана опустошенный, как использованный баллончик. — Он не пришёл. Даже ему мое творчество не интересно.       — Итан…       — Вы знаете, что самое смешное? — Повелитель стен оборачивается к ним, и в сером утреннем свете кажется, будто его лицо потеряло всякий цвет. — Я боюсь не того, что он испортил мои работы. Я боюсь, что он выбрал меня не просто так, что он видит во мне что-то… чего не вижу я сам. Что его правки — это на самом деле одобрение, причем единственное, которое у меня осталось. Может, он пытается подтолкнуть меня создавать новое? Может, он борется не со мной, а с моей однообразностью?       — Ты не можешь этого знать, — оценщица с кряком поднимается на ноги и отряхивается. Все тело затекло, и настроение после бессонной ночи ни к черту. — Не строй догадок, пока мы не разобрались во всем до конца.       — Я вообще ничего не знаю, — Итан трёт глаза тыльной стороной ладони, размазывая следы краски. — Я не знаю, почему Бопп пристал именно ко мне, куда ушло моё вдохновение и зачем я вообще продолжаю рисовать, если всё, что я создаю, превращается в мусор. Я становлюсь мусором.       Наналли спрыгивает с ящика и подходит к нему. Просто встаёт рядом и смотрит на граффити некоторое время, словно пытаяст отыскать ответ в тоскующем медведе на стене, который избегает смотреть в лицо своему зрителю.       — Ты не мусор, Итан, — говорит она тихо, и это так непохоже на обычную Наналли, что оценщица на мгновение замирает. — Ты просто устал и запутался, а мы вот во всём разберёмся. Мы здесь для того, чтобы тебе помочь.       — В конце концов, ты сам говорил, — оценщица встаёт по другую руку от художника и с улыбкой касается его плеча, — что тот, кто не готов бороться, не имеет права держать в руках баллончик. Не опускай рук — это самое главное. А теперь иди домой и выспись — за нас обеих.       Итан молчит. Потом кивает коротко:       — Если это вообще возможно… хорошо.       Он уходит по аллее медленным, шаркающим шагом, и утренний туман почти сразу проглатывает его силуэт. Оценщица провожает его усталым взглядом, потом поворачивается к Наналли:       — Ты можешь быть очень убедительной, когда захочешь.       — Как и ты, — фыркает Наналли, но улыбка выходит сонной, после чего перетекает в зевок. — Только его это всё равно не убедило…       Они остаются у стены. Оценщица подходит к новому граффити вплотную, ведёт ладонью над поверхностью — не касаясь, но почти чувствуя липкую прохладу, оставленную краской.       — Я ничего не чувствую, — говорит она задумчиво.       — Бопп — малый характерный, насколько я успела начитаться на форумах, — Наналли жмёт плечами, и её хвост дёргается из стороны в сторону. — С другой стороны — ты всё ещё уверена, что это не какой-нибудь завистник, которого мы спугнули?       — Всё может быть… Давай-ка пройдёмся.

***

      — Вы тоже фанаты Повелителя стен? — девочка в цветастой футболке оборачивается к ним, оторвавшись от созерцания испорченной работы Итана. Стоящий неподалёку парень — вероятно, тоже художник граффити, — только презрительно прыскает и отходит в сторону.       — Типа того, — Наналли подмигивает оценщице, хвостом тыкая ее между лопаток. — Мы тут новенькие, хотели бы побольше узнать о нём. Есть, чем поделиться?       — О, он скрытный! — глаза девушки загораются. — Никто не знает, как он выглядит. Никаких интервью, никаких фото. Только работы. Поэтому его и называют загадочным художником. Я Райан, кстати.       — Мне кажется, у него в новых работах по сравнению со старыми появился какой-то диссонанс… как-будто ритм мазков изменился, — оценщица наклоняет голову набок: вживую «правки» Боппа бросаются в глаза намного сильнее, чем на фото. — Слышала что-нибудь об этом?       — В сети говорят, это аномалия. Никчемный граффитчик вроде бы.       — Есть идеи, почему он выбрал Повелителя стен?       Райан непонимающе качает головой.       — В плане?       — Ну, он же постоянно портит работы Повелителя стен.       — Да не только. Я видела несколько других граффити, одно вообще недавно нарисовали — и оно тоже подпорчено.       Она указывает на соседнее граффити — не такое масштабное, но тоже разномастное. Парень, стоящий неподалёку, наконец оборачивается к ним, и оценщица замечает, как у него дёргается верхняя губа:       — Я Брейдс. И это вообще-то моё.       — Ой, — Райан прикусывает язык, но быстро исправляется. — Ну, вот видите! Бопп портит не только работы Повелителя.       — А может, Боппу просто не нравится современное граффити в целом, — тихо роняет Наналли оценщице.       Брейдс поворачивается к ним полностью. Он моложе Итана, одет заметно лучше и держится с той особенной уверенностью, которая бывает только у тех, кто ещё не успел ни в чём разочароваться.       — Знаете, что я думаю? — говорит он, и его голос сочится ядом. — Я думаю, что Повелитель стен выдыхается. Его чувство цвета и формы становится всё хуже и хуже. Скоро он сам свалится со своего пьедестала, и Бопп тут ни при чём.       Райан возмущённо ахает, но Брейдс не даёт ей вставить ни слова:       — Серьёзно, вы видели его последние работы? Они мёртвые, он вообще перестал чувствовать. Это же просто размазанная по стене краска. Я лично не удивлюсь, если через месяц о нём никто не вспомнит, а на его место придёт кто-то новый.       — Кто же? — уточняет оценщица спокойно, перехватывая запястье неожиданно вскипевшей Наналли.       — Например, я, — он улыбается самодовольно. — И это констатация факта. Слышали что-нибудь о разделе Q³?       — Мода?       — Тренды! Футболки с моими граффити уже продаются. Настоящие, не самодельные. — Он бросает взгляд на футболку Райан, и та инстинктивно прикрывает принт ладонью. — Мои соболезнования — Повелитель стен ведь даже мерчом не озаботился, м?       Райан краснеет и открывает рот, чтобы ответить, но оценщица вмешивается раньше:       — Насколько я знаю ценники Q³, вещь, которая висит в магазине, стоит одинаково вне зависимости от того, есть ли на ней рисунок. Советую пересмотреть суждение о ценности.       Теперь очередь Наналли дать знак придержать коней, осторожно коснувшись запястья, но Брейдс переводит взгляд с Райан на оценщицу, и на мгновение в его глазах мелькает интерес.       — Забавно. Вы вроде новенькие, а рассуждаете как критики.       — Просто делюсь наблюдением.       — Ну, наблюдайте дальше, — он со взмахом руки отворачивается, чтобы удалиться. — Только не зацикливайтесь на старых стенах, ребятки. Их скоро снесут или продадут в антикварный магазин. Прислушайтесь к новому ветру, что дует с другой стороны переулка.       Он уходит, не прощаясь. Райан смотрит ему вслед, и лицо у неё расстроенное.       — Вот же… он даже не понимает, что говорит. Повелитель стен не просто рисует — он выражает эмоции! Его граффити — это живые крики! Сильные, смелые, настоящие…       — А Брейдс?       Райан пожимает плечами.       — Я о нём даже не слышала до сегодняшнего дня, а я много сижу на форумах. Может, он и правда набирает популярность, но это другое. Он, похоже, использует граффити как инструмент для заработка, а Повелитель — как способ выплеснуть душу. По крайней мере… раньше так было.       Наналли зевает, и оценщица всеми силами сдерживает собственный зевок.       — А сейчас?       — Он довольно много повторяется, — говорит девушка неохотно. — Может, это действительно способ отрицания со стороны Боппа… мне нечего этому противопоставить.       Райан ещё долго стоит у стены, разглядывая переиначенные работы граффитного кумира, и в её позе есть что-то трогательно-преданное — как у зрителя, который не хочет верить, что его герой может проиграть.       Оценщица и Наналли идут дальше по аллее. Утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить улицы тёплым светом, но в переулках всё ещё прячутся тени.       — Брейдс — та ещё заноза, — замечает Наналли, пиная камешек. — Но кое-что полезное благодаря нему мы выяснили: Бопп портит не только работы Итана. Но почему?       — Мы что-то упускаем… может, опросим еще пострадавших художников?       — Хей, смотри-ка… Брейдс, это не твоя ли работа? — Наналли перепрыгивает с ноги на ногу, приближаясь к стоящему перед граффити зазнайке. — Странно, она тоже помечена Никчёмным граффитчиком — думаешь, он и тебя не принимает?       — Смейтесь, — Брейдс со вздохом оборачивается к ним. — Но я на деле не думаю, что это такое уж непринятие.       Наналли моргает, и оценщица понимает, что ее сонный мозг уже плохо справляется с информацией.       — Как так?       — Аудитория, спонсоры… думаете, они видят эти граффити одинаково? — он указывает рукой на стену перед ними. В этом клубке красок оценщица уже и правда не может ничего разобрать — особенно с правками от Боппа. — А вот и нет. Это всё дело мейнстрима — и желания увидеть что-то определённое.       Оценщица снова чувствует толчок хвостом у себя между лопаток — Наналли беспомощно смотрит на нее, не понимая.       — Бизнес делает ставку на граффити, потому что это то, что нравится молодёжи. То, что продастся, потому что это то, что аудитории понятно.       — А они правда понимают граффити?       Брейдс хмыкает уже не так весело.       — Вот что ты здесь видишь?       — Без понятия, — роняет оценщица безразлично. — Извини уж, но я даже не отличу твое граффити от граффити Итана.       Наналли разводит руками. Славно, что в этом они согласны друг с другом — хотя ити-дайме, пожалуй, и могла бы поспорить, что некоторая разница всё же есть.       Брейдс вдруг неожиданно горестно вздыхает.       — В этом и проблема, знаете ли. Я не уверен, что и сам Бопп отличает одно от другого.

***

      — Я хочу мороженое, домой и спа-ать, — Наналли роняет голову на руки, усевшись в тени дерева. Оценщица окидывает аллею внимательным взглядом в попытке понять, что еще она могла упустить. — Как у тебя вообще сил думать хватает?       — Закалка, — коротко роняет она. — Я уверена, что мы близки к разгадке, уже вертится на языке, но я не могу ухватить.       — Потому что нужен отдых. Может, в Эйбон? Мы ведь уже сутки кружим, даже Адлеру не сказали…       Слишком увлечённая своими мыслями, оценщица только качает головой.       — Вернуться и сказать «вот, мы сутки пробегали, но так и не достигли никаких результатов»? Нет. Нам нужно показать Адлеру, что на нас можно рассчитывать, что мы тоже можем быть полезны и полностью самостоятельны.       — Ладно, такой подход мне нравится! Приободрим старика, принеся домой разградку и славу, ахах…       Ити-дайме зевает, сонно потягиваясь.       — Но я все равно не вижу тут логики, если честно, — Наналли виском прижимается к согнутым коленям и закрывает глаза. — Может, Бопп просто так жестко чувствует? Тут зашло, тут не зашло. Вот тут форма или цвет тот, а тут — нет. Как мы угадаем мысли настолько хаотичной аномалии?       Взгляд оценщицы падает на стену дома по другую сторону аллеи, и ее усталый взгляд снова загорается.       — Наналли, ты умничка. Смотри!       — А?!       Оценщица тянет Наналли за руку с земли и ведет через аллею, после чего останавливается рядом со стеной с коротким рекламным граффити. Завитки двухцветного текста, заляпанные такими же мазками, что и работы Итана и Брейдса.       — Неоновый синий и неоновый фиолетовый. «Космос»!       — Думаешь, дело в краске?       — Все испорченные работы были нарисованы именно этими красками, как и это. Но новая работа Итана — нет.       Наналли на мгновение задумывается, а потом хлопает себя по лбу:       — Так нам надо просто найти эту краску и посмотреть, что будет!       — Именно. Но сначала — к Итану.       — А можно потом мы поедим мороженое и выспимся?       — Как только закончим с делом — безусловно.

***

      Вторая ночь на Аллее Давидия встречает их тишиной и холодом. Ветер гуляет между стенами, поднимая с асфальта пыль, и разносит запах краски по всему парку. Где-то далеко, в нескольких кварталах, шумит никогда не засыпающий центр Этеро — но здесь, в восточной части аллеи, только шорох шагов и шипение баллончиков.       Итан стоит перед разукрашенной стеной, сжимая в руке новенький баллончик «Космоса» — оценщица замечает, как бережно, почти нежно он держит этот баллончик. Может, это его последняя попытка, прежде чем опустить руки окончательно.       — Вот это демонюга, — Наналли поводит плечами, чтобы разогнать кровь посреди ночной прохлады. — Долго думал?       — Неа, — Итан вздыхает удивительно легко. — Просто изобразил все, что чувствовал последние недели.       — Это правильно.       Оценщица рассматривает фуксийного задорного демона, сжимающего в руках кисти и краски, и чувствует напряжение к кончиках пальцев.       Вот оно. Именно этого чувства она ждала все эти несколько бессонных дней.       — Теперь иди домой, — говорит оценщица. — Мы закончим сами.       — Но…       — Безопасность заказчика превыше всего. Иди.       Он колеблется. Смотрит на своё творение, потом на них, потом снова на граффити. Наналли подбадривающе машет рукой:       — Вали уже спать, художник. Утром всё узнаешь.       Он уходит не сразу — делает несколько шагов, оборачивается, прежде чем скрыться в сумраке глухой ночи:       — Резковаты вы, девушки, но профи. Удачи!       Оценщица прислоняется к стене немного в стороне и замирает; Наналли устраивается рядом, поджав ноги, но ждать приходится не долго.       Оценщица чувствует это раньше, чем видит — лёгкое покалывание в кончиках пальцев усиливается, и звук, схожий с шипением аэрозольной краски, разносится по по всей аллее тревожной мелодией. Она выпрямляется и кладёт ладонь на плечо Наналли — та мгновенно просыпается, вскидывается, оглядывается по сторонам.       — Где?       — Вон он, родной. Прямо из граффити лезет.       С огромными руками, хвостатый, обвешанный ремнями и весь состоящий из неонового света — Бопп вырывается из стены на своём скейте, расплескивая едкую краску вокруг себя.       Оценщица поводит кистью, выуживая из рукава свое телескопическое оружие.       — Тебя-то мы и ждали, парень. Хей, Бопп! Правь сюда свои колёса — отредактируем твои творческие порывы по отношению к чужим граффити!

***

      Его движения рваные, агрессивные, но в них есть ритм — он перескакивает с места на место на скейтборде, оставляя за собой светящиеся дорожки шипящей краски, уходит от ударов, разворачивается в прыжке и делает рывок навстречу. Энергетические руки-аэрографы наносят удары короткими очередями — каждый выпад сопровождается выбросом обжигающей фиолетово-синей краски, липкой и стесняющей движения.       Наналли атакует в лоб, следом заставляет Боппа развернуться. Он распыляет краску широким веером, и ити-дайме приходится сделать кувырок по траве, чтобы не попасть под раздачу.       — Оценщица, он меня сейчас краской зальёт!       — Удерживай его внимание, — оценщица следит за ритмом его движений: Бопп не хаотичен — он двигается как уличный танцор, у него есть ритм, какой есть и у каждого рисунка. Раз-два-три, разворот, выпад. Раз-два-три, разгон, снова выпад.       Она ловит момент, когда он переносит вес для очередного прыжка, и бросается со спины. Бопп замечает её в последний миг, пытается уйти в сторону, но её удар приходится по скейтборду — тот вылетает из-под ног аномалии, кувыркаясь, откатывается к стене и замирает, оставляя на асфальте длинную бирюзовую полосу.       Бопп падает на асфальт, но тут же вскакивает. Без скейтборда он медленнее, но всё ещё опасен. Он делает сразу три выпада подряд: оценщица уходит от первого, блокирует второй, но третий дотягивается до нее и задевает плечо. Краска обжигает даже через куртку, и за несколько секунд рука немеет, переставая двигаться.       — Оценщица! — кричит Наналли; её распушенный хвост ходит из стороны в сторону, помогая удержать равновесие.       — В порядке! Гони его к стене!       Наналли заходит слева, отвлекая, оценщица — справа, блокируя пути отхода в глубину аллеи. Бопп огрызается, поливает их краской из своего аэрографа, но всё мимо — его движения становятся дёргаными, будто рука человека дрожит от усталости. Без скейтборда он теряет собственный ритм.       Небольшая заминка из-за одновременных ударов двух эсперов стоит Боппу защищенного тыла, и оценщица ловит момент: удар приходится точно в центр груди аномалии — туда, где пересекаются бирюзовые линии контура. Бопп замирает, после чего вдруг лопается словно воздушный шарик — и окатывает девушек волной разноцветной краски, на сей раз не приносящей вреда. Последнее, что видят Оценщица и Наналли — затухающий бирюзовый контур на бетонной стене, но потом и он гаснет.       Оценщица тяжело дышит, упираясь ладонями в колени. Онемение проходит, за ним приходит боль — на куртке расплывается фиолетовое пятно, липкое на ощупь, под ним кожа горит. Наналли сидит на асфальте, потирая обожженную краской щёку тыльной стороной ладони, и тихо смеётся.       Сизые облака расступаются, позволяя солнцу осветить яркие лужи краски на асфальте.       — Кажется, в этот раз Бопп был не рад своим поклонникам, ахах… Но мы сделали это!       — Сделали, — выдыхает Оценщица и оглядывает себя. Одежда прожжена на плече, вся она в краске — бирюзовой, фиолетовой, синей, даже розовой. Наналли выглядит не лучше: ухоженный хвост растрепан и испачкан, ссадина на скуле чешется, а футболка безнадёжно испорчена.       — Адлер нас убьёт, — замечает Наналли, проследив за её взглядом.       — Проклятье, Наналли… Адлер! Мы же должны были ещё вчера вернуться домой!       Наналли обессиленно падает на спину, нежится в объятиях газона. Оценщица же, переведя дух, тянет ее за руку, чтобы поднять на ноги, но ити-дайме сопротивляется:       — Я никуда не побегу уже. Пусть Адлер нас прибьет или, того хуже, посадит под домашний арест — это приключение того стоило. Но я устала! И я все еще…       — Помогите!       Они оборачиваются на голос, не сговариваясь.

***

      Трое в тёмных куртках окружили тележку с товаром, а хилый юноша пытается отбиться от одного из налётчиков, закрывая собой новенький прилавок. Второй нападающий уже перебирает содержимое рядом стоящей тележки с ящиками, пытаясь отыскать кассу, третий стоит на стрёме — но смотрит не в ту сторону, в которую следовало бы.       Банда не ожидает отпора, поэтому влетевшие на крики о помощи эсперы — после двух бессонных дней, измотанные, все в краске, с бешеными глазами — оказываются для них очень неприятным сюрпризом. Широкий размах, резкий удар шестом — этого хватает, чтобы бандитский часовой отлетел к стене, до искр из глаз напугав товарищей. Наналли с улюлюканьем врезается в того, что роется в тележке, и они вдвоём катятся по асфальту в клубке рук, ног и возмущённых воплей, переливаясь молниями способностей ити-дайме.       Лавочник оказывается свободен уже через пару минут — столько понадобилось оценщице, чтобы, оглушив главного нападавшего, разнять Наналли с её добычей. Единственный в сознании, несчастный использовал все свои силы, чтобы оттащить побитых товарищей подальше, спасая шкуры.       Лавочник суетится над рассыпанным товаром, а оценщица и Наналли помогают ему по мелочи подобрать разбросанный товар обратно в тележку.       — Ничего не украли в итоге?       — Да что у меня красть, в самом деле, я еще даже смену открыть не успел… да и много ли заработаешь на мороженом?       — Мороженое? — покрасневшие, усталые глаза Наналли снова сверкают интересом к жизни. — Оценщица, ты обещала!       Прежде чем та успевает сказать хоть что-то, награда сама находит победителя.       Юноша улыбается и подозрительно легко вручает ящик — девушкам приходится держать его вдвоем, чтобы не уронить.       — Вот, возьмите! Вы заслужили, спасибо вам огромное!       — У меня сейчас рука отвалится, — скулит оценщица, но благодарно кивает, обещая про себя оттаскать Наналли за ухо, когда они придут домой. Могла бы и сжалиться над ее онемевшей рукой!

***

      В Эйбон они возвращаются по сути двое суток спустя с момента ухода — солнце также низко висит над горизонтом, разукрашивая небо в розовато-оранжевые тона. Главное, что никаких синих и фиолетовых. У дверей оценщица на мгновение задерживается, перехватывает ящик поудобнее, поддерживая его коленом, пока Наналли тянет ручку на себя.       Оценщица входит первой, спиной вперед, и резко останавливается, когда натыкается спиной на стоящего посреди фойе Адлера. Шипение Наналли, к сожалению, она так и не расслышала.       Он ждёт их в позе, которую оценщица уже обозначила про себя близкой к опасности: разведенные плечи при сцепленных сзади в кулак руках — скорее боевая стойка в его случае, чем представление себя для встречи близких. Ситуацию усугубляет надетое на нем в большем количестве щитков, чем обычно, Озарение — значит, он уже готовился идти на поиски и с кем-то драться.       Ну всё, сейчас будут ругать.       Рядом, у стойки регистрации, мнётся Эдгар — сонный, завернутый в плед, с чашкой чая в руках. Адлер позаботился о том, чтобы мальчик не мерз, даже в такой момент.       Алое марево напряженно вьётся вокруг дворецкого, фонит — оценщица слышит перешептывания сунья. Даже если бы они не стали его глазами, она уверена: Адлер бы по стойкому аромату растоврителя понял, что что-то не так. А воняет краской от них знатно, пускай они сами и принюхались уже.       Девушки опускают ящик мороженого на пол и с облегчением потягиваются, особенно Наналли, но оценщица тыкает ее в бок, так что обе становятся по струнке.       — Двое суток, — Адлер старается сохранять спокойствие, но его приглушенный голос впервые звучит так грозно в обращении с домашним. — Это теперь называется «туда и обратно», Оценщица?       — Адлер…       — Я двое суток, — дворецкий вскидывает ладонь, призывая к молчанию, — вам обеим писал и звонил, но так и не получил никакого ответа. Сложно было хоть как-то среагировать?       Оценщица растерянно тянется за телефоном. Экран не включается, и дай бог, если разряжен — лишь бы его не залило краской. Наналли вздыхает и виновато жмёт плечами:       — У меня тоже… тово.       — «Тово», — повторяет Адлер, и теперь в голосе прорезается что-то острое, практически не сдержанное его обычной благочестивой маской вежливости и контроля. — Вы пропали на несколько дней. Не на несколько часов — на несколько дней! Наналли, я много раз повторял тебе: безопасность в Эйбоне с учетом нашей работы в первую очередь зависит от наличия у всех членов команды информации о местонахождении друг друга. Мне казалось, после прошлого раза мы друг друга поняли.       Наналли скукоживается, вжав голову в плечи, и ее пушистые уши прижимаются к макушке. Она виновато дёргает хвостом.       — Прости, Адлер. Я виновата. Буду внимательнее впредь.       — Я не спрашиваю, что пошло не так, — он переводит взгляд на оценщицу, и та чувствует, как внутри всё сжимается, — но ты обещала мне: «туда и обратно». Ты в этом тандеме — ответственный взрослый, Зеро, поэтому я спрашиваю — почему ни одного звонка? Ни одного сообщения? Ладно Наналли, но ты?       Он назвал её… по этому имени?       — Мы не хотели… — начинает Наналли, но Адлер перебивает резче:       — Конечно, не хотели, но вы хоть понимаете, что…       Он запинается и отворачивает лицо с тяжёлым вздохом, приподнимает очки и слишком активно потирает переносицу, чтобы успокоиться.       — Это моя вина, Адлер, ты прав, — выдыхает тихо оценщица, чувствуя, как глаза начинает щипать — лучше думать, что во всем виноваты испарения краски. — Прости, я не уследила и повела себя по-детски. Я не хотела тебя отвлекать, увлеклась делом и в итоге всё вышло, как вышло. Наналли здесь не причем, это я её потащила.       Адлер продолжает молчать, и тишина давит на плечи сильнее кирпичной стены.       Наналли хочет что-то сказать, но оценщица касается ее локтя и качает головой. Ити-дайме, пользуясь заминкой, делает крошечный шаг в сторону и отчаянно косится на Эдгара. Тот, нервно сжимая до того кружку, мгновенно считывает ситуацию и спешно подскакивает со своего места. Подхватив Наналли под локоть, бормочет, вместе с ней перехватывая драгоценную сладкую добычу:       — Ящик тяжёлый, давай помогу отнести на кухню, пока не растаял…       — Ага, спасибо, Эдгар! — они оба исчезают за дверью с такой скоростью, будто за ними гонится что-то пострашнее Боппа.       Оценщица остаётся в фойе наедине с дворецким.       Адлер наконец поднимает на неё взгляд невидящих физически глаз — он редко открывает их, чтобы взглянуть прямо, и сейчас ей кажется это намного более серьезным, чем уборка всего дома, возможная выволочка от Хотори или любое иное наказание. Он молчит еще с минуту, потом наконец вздыхает — глубоко, долго, и плечи его опускаются, спина теряет напряжение, будто с нее наконец свалился тяжелейший груз.       — Зеро, — говорит он, и голос теперь тише, спокойнее, но в нём появляется что-то другое, что-то, от чего у неё внутри всё переворачивается. — Прошу тебя, никогда больше меня так не пугай. Ты представить себе не можешь, что здесь было с Сакири и Тайгедо, когда вы не вернулись. И с Эдгаром. И со мной.       — Хотори знает?       — Если бы она знала, вы говорили бы с ней, а не со мной. И этот разговор был бы куда хуже, сама понимаешь.       Она опускает взгляд.       — Почему ты не сказал ей?       — Потому что Эдгар, даже волнуясь, попросил, заверив меня, что у вас все под контролем. И потому что тогда мы пошли бы переворачивать весь город, используя ту редкую возможность связей, которую Эйбон всё же имеет. Я просто поверил, что ты сможешь вернуть вас обеих домой. Но в следующий раз этой веры может не хватить.       Оценщица поджимает губы и после короткого вздоха тараторит:       — Прости. Я не думала, что всё так затянется. Мы ввязались в расследование, оно оказалось сложнее, а потом телефон сел, и я даже не заметила…       — Ты слишком легко погружаешься в дело с головой, Оценщица, — Адлер качает головой, но теперь это движение не укоризненное, а скорее усталое. — Ты всегда лезешь в самое пекло и забываешь, что есть те, кто ждёт тебя дома.       — Я знаю. Я…       Стыд накатывает волной почти такой же обжигающей, как краска, которой их с Наналли атаковал Бопп. Она ведь действительно хотела помочь. Она хотела сделать что-то хорошее, а вместо этого заставила его волноваться, подняла шум и прибавила ему пару седых прядей.       — Я дура, Адлер, прости меня, пожалуйста.       — Ты не… — Адлер неожиданно спотыкается об эти слова и делает шаг ближе, желая протянуть к ней руки, но останавливая себя в начале движения. — Не надо говорить так. Ты просто увлеченная девочка, но помни, что тебя окружают люди, которых тянуть в самое пекло может быть небезопасно. И что из этого пекла еще нужно иметь путь отхода домой — а для этого нужно сказать домашним, откуда тебя вытаскивать. Хорошо?       С каждым словом его тон становится всё мягче, и у оценщицы неожиданно начинают подрагивать руки. Отсутствие сна и усталость сказываются, она с трудом проглатывает ком в горле, после чего спешно лезет во внутренний карман куртки — самый защищённый, куда не добрались краска и удары противников.       И достаёт книгу.       — Вот, — говорит она, протягивая её Адлеру; краем глаза она замечает, что, уткнувшись до этого в него спиной, перепачкала несколько щитков на грудине. — Это… это было моей настоящей причиной. Ну, не всей, но… В общем, мы с Наналли заметили, что ты устаёшь — точнее, что ты совсем уже загнал себя работой. Что на тебе куча дел и ты никогда не жалуешься, а просто разгребаешь всё сам. И я… мы хотели придумать что-то приятное для тебя. Так что эта вылазка была не просто заказом. Она была ради вот этого — и чтобы можно было сказать: смотри, Адлер, мы справились в соло, тебе не пришлось ничего исправлять, мы можем быть полезными.       Адлер берёт книгу в руки с такой осторожностью, будто она сделана из хрусталя. «Так говорил Гуань» с дополнительными главами — ручная работа, которую днём с огнём не сыщешь — а у него для себя просто желания не хватало оформить заявку на предзаказ. Дорогущая, красивая и действительно ценная. Он проводит пальцами по корешку, и дымка сунья вокруг его доспеха чуть мерцает — он читает не глазами, но видит каждую букву.       Какое-то время он молчит, и оценщица, не поднимая лица, думает, что он сейчас так молча и уйдёт, бросив её одну в пустом фойе.       Но он не уходит, вместо этого тянется и касается обтянутой перчаткой рукой её лица, ставляя посмотреть на себя.       Зеро готова поклясться, что история повторяется — что он так близко, только потому что её сонный разум играет с ней злую шутку.       Адлер рассматривает её чумазое лицо, царапину на подбородке, пятна краски, расплывшиеся по куртке и щеке. Затем вдруг тихо смеётся — тем самым глубоким, грудным смехом, который она слышала всего пару раз за всё время.       — Ты стоишь тут, вся в краске аномалии, едва живая после боя, пропадавшая несколько дней, — говорит он сквозь смех, — и вручаешь мне книгу с таким лицом, будто это всё объясняет.       — А разве нет?       Он качает головой, всё ещё улыбаясь, и касается её щеки, большим пальцем стирает липкий след.       — Спасибо, — говорит он нежнее, и оценщице хочется сравнить его тон с мурлыканьем кота, — за книгу и за то, что думаешь обо мне.       Она не успевает себя остановить, и невольно жмурится, инстинктивно тянется к его теплу, притираясь щекой к ладони. Удивительно, но Адлер не спешит убрать руку.       — Все думали, — поправляет она тихо, не открывая глаз, всё еще не осознавая своего положения, — Наналли первая предложила.       — Я, конечно, это учту.       Он теряется, замерев, и оценщица наконец осознает, что делает. Распахивает глаза и отклоняется, ощущая, как щеки горят практически также ярко, как розовая краска на лице.       Ей хочется провалиться под землю, но получается лишь глупо смотреть в его лицо, не зная, куда себя деть. Адлер же, кашлянув, отступает на шаг и оглядывает её с ног до головы уже по-деловому — старательно делая вид, что не произошло ничего из ряда вон.       — Краска ведь действительно аномалии, я полагаю?       — Она самая, — оценщица переводит дыхание, после чего прочищает горло, невольно зеркаля Адлера. — Как думаешь, отстирается?       — У меня есть несколько средств. Я как раз собирался…       — Нет, — она качает головой. — Ты и так загружен, еще и я добавила хлопот. Я сама займусь. Кашу заварила — мне и последствия разгребать.       Адлер смотрит на неё с сомнением, но потом уголок его губ дёргивается вверх.       — Ты хотя бы знаешь, с какой стороны подойти к стиральной машине?       — Эй! Я не настолько безнадёжна.       — Я не это имел в виду, — он прячет книгу под мышку и кивает в сторону внутреннего двора. — Средства от таких пятен нужно подбирать осторожно, иначе материал пострадает ещё сильнее. Давай я хотя бы провожу тебя до ванной и объясню, что с чем смешивать; возможно, тебя саму нужно будет оттирать с какими-нибудь средствами, потому что краска могла въесться в кожу и…       Он запинается, не сразу осознав, что сказал — только когда у оценщицы краснеют кончики ушей.       Повисает пауза, заполняющая фойе чем-то новым; ей мерещется запах лилий от этой фразы — она видит чужое осознание собственных слов, и в грудной клетке сердце целое мгновение бьётся о рёбра нечеловечески быстро.       — Я… — Адлер прочищает горло и слишком увлеченно поправляет края своих перчаток, прежде чем снова взглянуть на оценщицу. — Просто не хочу, чтобы ты испортила хорошую куртку.       — Конечно, да, кхм… Тогда проводи, я буду благодарна. Мне потом еще одежду Наналли в порядок приводить.       Он кивает — чуть быстрее, чем обычно — и первым направляется к выходу во внутренний двор. Оценщица идёт следом, глядя на его прямую спину, вслушиваясь в насмешливый, но неразличимый шёпот сунья, и чувствует, все эти двое суток были точно не зря.       Из кухни за спиной раздаётся грохот, звонкий хохот Наналли и возмущённый возглас Эдгара — кажется, ящик мороженого всё-таки уронили.       Адлер вздыхает, но не оборачивается.       — Пусть сами разбираются, — говорит он негромко. — У меня сегодня был слишком длинный день, чтобы спасать ещё и мороженое.       Оценщица прыскает в кулак и прибавляет шаг, следуя за дворецким. Они выходят во внутренний двор вместе — в розовато-золотой утренний свет, в запах цветущих лилий из её комнаты, в тишину, которая больше не кажется напряжённой.       Первым делом, когда отмоется и как следует отоспится, она зарядит телефон и обрадует Итана, что пришел конец его творческим мукам. Но, определенно, это будет завтра — или как минимум после очень горячей ванны.