В свете софитов – тень Его взгляда

Кейн в очередной раз вышел на сцену под громкий гром аплодисментов зрителей. Каждый из них излучал искреннюю радость, на лицах ярче солнца сияли улыбки, дающие уверенность всем выступающим, дарующие чарующую и манящую силу в себе. Алый пиджак горел в свете софитов, поблескивая, гетерохромные глаза будто бы сверкали. Он улыбался ярко, той самой отрепетированной улыбкой, казавшейся столь искренней. Которая заставляла зрителей громче аплодировать и вставать с места для радостных возгласов, а артистов выкладываться на свой максимум. Стоя в центре шатра, Кейн становился центром этого мира, центром его мира. Этого чудесного цирка, что привлекал толпы людей, собирающихся в огромные очереди ради возможности взглянуть на одно из его шоу. Он стал центром этого цирка, неотъемлемой и его важной частью. Манерный и броский поклон. Затем и ещё один, не менее театральный. Руки в стороны, широкий жест, обращённый к зрителю, вовлекающий весь цирк. – Спасибо, спасибо! Всё для вас, вы мои, я ваш! – Жестикулируя и широко улыбаясь, произнёс Кейн, позволяя себе своевольно ходить из стороны в сторону. И будто бы ловя каждый взгляд, кланяться в ответ. Он чувствовал их любовь. Она питала его, наполняла, заставляла сверкать улыбке и становиться всё шире, жестикулировать активнее, позволяла быть голосу громче, а глазам гореть. Он отдавал им всего себя, без остатка, каждый раз выкладываясь наполную, и зрители отвечали тем же. Они всегда аплодировали, вкладывая в хлопки все свои усилия, смеялись пронзительно, а под конец рассыпались в словах благодарности, не сдержав себя от стольких эмоций после шоу, выкрикивая с трибун. Так было всегда. И для него всегда так должно было быть. Именно ради этого он трудится не покладая рук. – А теперь же, мои дорогие и любимые зрители, – голос Кейна разнёсся под куполом, безоговорочно приковывая всё внимание. Такой чарующий, обволакивающий, каждое слово с его уст заставляло тонуть. – то, ради чего вы сегодня здесь! Номер, который обязательно заставит ваши сердца биться в унисон с нашим оркестром! – Тут же смещая жестом внимание с себя на оркестр, состоящий из идеально одетых и выглаженных людей, все как один, словно некие манекены. Каждый из них опрятный, и одарён несомненно притягательной улыбкой, заметив смещение фокуса внимания, они начали махать руками, под светом прожекторов, в толпу. Кейн щёлкнул пальцами, и шоу началось. Довольный собой, он зашёл за кулисы, поправляя свой пиджак и мысленно оставаясь всё ещё на сцене, оглядываясь на зрителей, смотрящих на открывающийся им номер. В тени кулис же стоял Грант, главный иллюзионист и по совместительству один из основателей этого цирка. Его лик дополняла обволакивающая фиолетовая мантия, что эффектно струилась вокруг его неподвижной фигуры. Голубые глаза за линзами очков зацепились за новоприбывшим конферансье, который ещё не успел погрузиться в подготовку к его следующему выходу и прочим делам, требующим внимания. Кейн почувствовал этот взгляд. Он всегда его чувствовал. И каждый раз, когда осознавал это, внутри что-то сжималось. Каждый раз в глубине души он надеялся, чтобы этот взгляд значил то же, что и взгляды сотен других в зале. Чтобы он смотрел на него так же. Кейн ненавидел эту потребность. Он всегда готов был завораживать людей своими до бела отрепетированными шоу, искриться и выкладываться наполную, и ничего не просить взамен. Вернее, просить, но так искусно, что никто никогда не замечал. Все лишь думали, что он горит своим делом, излучает обожание и блещет харизмой лишь потому, что в избытке, лишь потому, что дыму от пламени нужно куда-то уходить. Никто не знал, как он считает аплодисменты. Никто не знал, как он возвращается в свою гримёрку и поправляет свой образ и приводит в порядок лицо, пытаясь соответствовать идеалу. Никто не знал, как он перебирает в уме, кто сегодня улыбнулся ему, а кто спешно отвёл взгляд. Как он восторженно после шоу встречал возле себя благодарных зрителей и с каким счастьем получал от них букеты цветов. Как тепло и глубоко впадали ему в душу все сказанные лестные слова. Никто не знал, как он ждал, что Грант подойдёт первым. Но Грант никогда не подходил. Шоу закончилось. Зрители разошлись, унося с собой детский восторг и драгоценные воспоминания. Цирк погружался в привычную суету разбора декораций и обсуждения номеров. Кейн стоял у выхода на арену, провожая последних зрителей взглядом. Сняв шляпу с головы, улыбаясь белоснежной улыбкой, махая напоследок рукой. Лишь после того как трибуны опустели, а суета уставших голосов наполнила шатёр. Его улыбка стала намного мягче, домашнее, для своих. Он позволил себе расслабиться, неспешно идя за кулисы и параллельно бросая взгляд с теплом на то, как все его подопечные вместе с труппой медленно стекаются друг к другу и отходят от его шоу, принимаясь за обсуждение произошедшего за день. – Великолепное представление. – Как только Кейн зашёл за кулисы, которые уж совсем опустели, раздался голос за его спиной. Кейн обернулся. Грант стоял в проходе, он аккуратно отодвинул штору и зашёл внутрь, подходя ближе. Его фиолетовая мантия шла за её обладателем, слегка волочась по полу. На его лице не было улыбки, но в голосе звучала та особая теплота, которую Кейн научился различать среди всех прочих интонаций. Теплота, означающая признание его проделанной работы. – Не смею спорить. – Кейн позволил себе лёгкую, самодовольную улыбку. Он ждал этого разговора. Он всегда ждал разговора с Грантом. – Лучший номер сезона, если честно. Я вложил в сегодняшнее представление много сил и времени. Давно хотел показать нечто столь впечатляющее. – Смущённо улыбаясь и незамысловато почёсывая голову, сказал Кейн. И он ведь говорил легко, почти небрежно, но каждое слово было выверено. Он хотел, чтобы Грант задался парочкой вопросов, заинтересовался его словами, попросил рассказать подробнее. О том, как он долго трудился, придумывая сценарий программы и организуя ребят. Как бессонными ночами не спал, нервничая, ведь вдруг что-то пойдёт не так? И то как сотню раз перепроверял мелочи, чтобы всем без исключения понравилось его шоу. Он хотел, чтобы его внимание принадлежало Кейну целиком, хотя бы на несколько минут. Хотя бы на пару небрежно брошенных предложений. – Я заметил. – ответил Грант, делая шаг вперёд, но не приближаясь, останавливаясь на том расстоянии, которое делало разговор до абсурда формальным и безличным. – Ты выкладываешься полностью. Как всегда. – Грант смотрел будто бы из-под некой тени, за кулисами горел тусклый свет. А за ними же вдали, в какофонию, сливались звуки смеха и голосов. – Как всегда. – повторил намного тише, почти шёпотом Кейн, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка, которой он не хотел показывать. Повисла пауза. Кейн впал в ожидание, он ждал, что блондин скажет что-то ещё. Похвалит конкретную деталь из сегодняшнего шоу. Спросит, как ему удалось добиться того или иного эффекта, как выдалось реализовать тот или иной номер из программы. Проявит интерес. Проявит хоть что-то, кроме этого спокойного, ровного, ничего не значащего «Я заметил». – Сегодня я видел, как ты долго говорил с той парой в первом ряду. – отстранённо и меняя не только тему, но и взгляд с Кейна на окружение, спокойно выдал Грант. – Они были твоими особыми гостями? Кейн почувствовал, как внутри поднимается лёгкое раздражение. Из всех вопросов, что он мог задать, он выбрал именно этот. Он говорил с ними, потому что они аплодировали громче всех. Они смотрели на него так, как он хотел, чтобы смотрели. С долей необходимого ему восхищения и обожания... Некой любовью. – Они пришли одни из первых. – ответил Кейн, пряча раздражение за улыбкой и вежливым, размеренным тоном голоса. – Я хотел, чтобы они почувствовали себя особенными. Чтобы захотели вернуться. – Ты всегда хочешь, чтобы все люди возвращались. – Взгляд устремился в пару гетерохромных глаз, что слегка прикрылись, поймав взгляд голубых. Сама голова наклонилась чуть вбок, конферансье расплылся в миловидной улыбке. – Конечно. – Кейн пожал плечами и поправил шляпу на голове. – Я же глава этого цирка. Моё представление. Мои зрители. Я хочу, чтобы они окунулись в эту сказочную атмосферу веселья и почувствовали себя её частью. Видеть улыбки на их лицах, чтобы они были счастливы. Аплодировали при виде меня и артистов, чтобы любили меня. Последние слова вырвались быстрее, чем он планировал. Он услышал их сам и понял, что сказал нечто личное. Между тем его улыбка незаметно дрогнула, сам же он не подал виду, оставаясь в выверенном образе. Грант молчал несколько секунд. Его глаза смотрели на Кейна с тем особым выражением, которое всегда заставляло конферансье чувствовать себя прозрачным, будто его видят насквозь. – Они любят тебя, – делая шаг в его сторону. – Весь зал любит тебя. Ты этого добился. Кейн ответно взглянул в голубые глаза, смотревшие на него с едва заметной теплотой, он слегка растерялся и заметно помешкался. – Я знаю, что они любят меня. Я лишь… – Он хотел сказать «А ты?». Хотел спросить прямо, как когда-то умел говорить открыто, напрямую, в самом начале, много лет назад, когда он ещё был неумелым юнцом, которому нечего терять. Когда он только-только надел этот алый пиджак, что дал ему Грант, один из основателей. Тот, кто отошёл от дел в связи с несчастной потерей второй основательницы, его жены. На фоне чего того стали мучать провалы в памяти, активно прогрессирующие на фоне потери. И он был тем кто, отдал ему управление в этом месте, наделив этой властью, но не прекращающимся сопутствующим взглядом из тени, что наблюдал за действиями его конферансье. Несмотря на все усиливающиеся провалы в памяти, Грант никогда не забывал кто именно его конфераньсе. Что заставляло Кейна на секунду допустить мысль «Может я имею значение для него?» от которой позже приходилось отмахиваться руками и интенсивно матать головой из стороны в сторону. Грант никогда не забывал ничего что было бы связано с Кейном, наоборот, он подмечал детали. И надев тогда этот алый пиджак, вручённый Грантом, Кейн впервые почувствовал, что ему нужно больше, чем аплодисменты с его стороны. Но он не смел и думать. Думать о потенциально возможной взаимности. Поэтому он ни о чём не спрашивал. Потому что боялся ответа. Он знал, какой он может быть. Грант никогда не говорил того, что Кейн хотел бы услышать. – Я лишь просто хочу, чтобы всё было идеально. – закончил он вместо этого. – Чтобы каждый, кто приходит в мой цирк, чувствовал себя особенным. Ощущал, будто бы это шоу лишь для него одного. Чтобы зритель погрузился в эту атмосферу и ощутил, будто окружён теплом, любовью и является желанным гостем в этом месте. – Кейн отвёл взгляд, его руки неосознанно начали теребить край ткани на одежде. Улыбка ушла на второй план, выводя на первый, более задумчивый и серьезный взгляд. Голубоглазый сделал ещё один шаг. Теперь они стояли ближе, Кейн замер, метнув свой взгляд на мужчину, что отдавал на него тенью. Каблуки на обуви никоим образом не спасали ситуацию, их разница в росте была значительно заметна, и сейчас как никогда раньше лучше ощущалась. – А ты сам чувствуешь себя любимым? – Невыносимо спокойно и безэмоционально произнёс основатель этого места, смотря глубоко в глаза поднявшему голову мужчине, в глазах которых крылось нечто большее, чем просто усталость от миновавшего дня. Кейн, не ожидавший подобного рода вопрос, опешил, он ощущал то, как к нему стучат в душу и эту дверь пытаются открыть. – Конечно! – Он изменился в лице, остаток прибывавшей ранее серьёзности испарился, его улыбка стала шире, сам он широким жестом распростёр руки в стороны, невольно заставляя верить в искренность. – Весь цирк любит меня. Зрители. Выступающие. Все! – Присущие нотки неуверенности были хорошо скрыты яркостью человека, стоящего перед главным иллюзионистом цирка. Но того, у кого главная специфика — это создание иллюзий, трудно обмануть ими же. – Я не спросил про цирк. – ощутимо тише, чем Кейн, произнёс Грант. – Я спросил про тебя. Кейн сделал небольшой шаг назад и отвёл взгляд. Он бы не смог смотреть на него сейчас, потому что знал: если увидит в этих глазах равнодушие или, что хуже, жалость, он не выдержит. Он слишком много вложил в этот взгляд. Слишком долго ждал, чтобы основатель посмотрел на него так... Как смотрели все остальные. Как те зрители в первом ряду. С желанным ему восхищением, обожанием... И даже смело предполагая в фантазиях с любовью... – Я в порядке, – сказал Кейн, и его голос прозвучал отдалённо. – Со мной всё в порядке. – Он отошёл назад ещё на пару шагов, слабо улыбаясь, всё ещё пытаясь. – Ты лжёшь. – Блондин не повысил голоса, его слова прозвучали как безоговорочное утверждение. – Ты всегда лжёшь, когда дело касается тебя. Я замечаю твою полную готовность отдать всего себя любому зрителю, лишь бы он остался, пришёл вновь, чтобы сверкнул зубами и аплодировал. Но каждый раз, когда ты уходишь со сцены, ты остаёшься один. Насколько долго ты ещё готов быть ярким, находясь на сцене, не ощущая себя так, словно ты за кулисами? – Голос отдавал холодом и прямолинейностью, дополняя сказанное взглядом двух голубых глаз, залезающих в естество. – Кейн. – Грант устало вздохнул, сняв очки с переносицы, провёл руками по лицу и, задерживаясь пальцами, потёр переносье. – Я устал видеть то, как ты изматываешь себя, зачем ты изводишь себя настолько? Я не для того давал тебе возможность заведовать этим местом, чтобы видеть, как ты со временем угасаешь. – В голосе помимо строгого нравоучительного тона было слабо уловимое тепло, очевидно отголосок заботы, что чужда конферансье. Очки снова заняли своё законное место. – А как же по-другому! – выпалил Кейн прежде, чем подумал, в голосе не столько был вопрос, сколько утверждение. – Я твой конферансье, ныне главный управляющий. Не думаю, что ты и вправду всё это забыл! Я должен продолжать, многое зависит и лежит на мне. Это моя работа. Моя… плата. – Он замолчал, тяжело дыша. Пиджак сбился, волосы выпали из идеальной укладки. – Плата? – В голосе прозвучало неприкрытое недоумение. – За то, что ты дал мне всё это. – Кейн жестом обвёл пространство около них. – Место. Жизнь. Имя. Я твой должник, Грант. И так я отрабатываю долг, вкладывая всего себя. Каждый день, каждым выходом на сцену. – Я не просил тебя отрабатывать долг. – произнёс Грант, хмурясь. – Для меня не может быть иначе, благодаря тебе я здесь, любимец публики. – В мыслях пронеслось «Но не твой». Кейн горько усмехнулся. – Я стараюсь изо всех сил дать зрителям то, чего именно они хотят, чтобы они сказали «Вау». А взамен получаю аплодисменты. Этого мне хватает... Этого хватает, чтобы не смотреть на тебя слишком долго. – Слишком долго? – Потому что если я… Дольше положенного... – Кейн запнулся, сделал ещё шаг назад. – Увижу то, чего нет. – Чего нет? – В голосе исчезло всё то тепло, которое Кейн мог услышать ранее. Грант и так всё знал. Кейн поднял глаза. Разноцветные, уставшие, слишком честные, уже жалеющие о начале этого разговора. – Тебя. – выдохнул он. – То, как ты смотришь. Ты видишь. Ты понимаешь. Но ты не... Чувствуешь. А я годами стою с протянутыми руками к тебе, с этой дурацкой надеждой. И каждый раз они пусты. Не потому, что ты жесток. А потому, что давать нечего. – Кейн выглядел крайне измотанным этим признанием, вероятно, дай шанс, он бы избежал всего этого диалога. Возможно, как всегда просто избежал бы Гранта. В самом деле, сейчас он осознаёт, что ему было бы просто достаточно пересечься с ним сегодня, дабы ощутить себя лучше. А не всё то, что происходило на данный момент. Он уже начинал жалеть о том, что сказал слишком много, не зная, что на него нашло. Усталость или давление этих глаз, что словно прожекторы светили на него, заставляя продолжать своё представление, свою исповедь. Грант молчал. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, не жалость, нет. Скорее сожаление того, кто не может дать нечто ценное и важное другому. – Я знаю, – наконец сказал Грант. – И я никогда не давал тебе повода надеяться. – Я сам дал. – Кейн криво улыбнулся, с глубокой печалью смотря на блондина. – Ты не виноват. Тут лишь я твой должник. А должники имеют привычку ощущать нечто большее чем просто благодарность к тем, кто дал им шанс. Я тебе во многом обязан и должен. А эти чувства... Что ж, они не столь важны, как может показаться. Они точно не помешают моему управлению цирком, так что... Всё это не стоит твоего беспокойства. – произнесено было небрежно, тон звучал крайне смирившимся. – Кейн… – Не надо. – он приподнял ладонь, останавливая. – Утешение куда уж хуже, чем равнодушие. Равнодушие не даёт надежд. А утешение… от него хочется верить, что вдруг, когда-нибудь… – Ты считаешь, что если не получаешь моего внимания, то недостаточно стараешься? – спросил Грант, подходя ближе. – Недостаточно хорош для этого места? – сделав ещё пару шагов. – Я не считаю. Я знаю. И если я не получаю его от тебя… – он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – Если я не получаю его от тебя, я иду туда, где получу. К зрителям, артистам. К любому, кто посмотрит на меня с восхищением. – Ты злишься на меня. – тон утверждал, вовсе не ощущался как вопрос. – Я не злюсь. Я просто… я не понимаю. Ты смотришь на меня каждый день. Ты следишь за каждым моим движением. Ты будто знаешь меня лучше, чем я сам. Но ты никогда… – Он не договорил, слегка прикусив губу. – Никогда что? – спросил Грант. Его голос был тихим. – Никогда не говорил тебе и не признавал, то сколько ты делаешь для всего цирка, как ты важен для него? Для меня? Кейн умолк, поистине редкое состояние для столь болтливого человека вроде него. Он смотрел в сторону, на брошенный реквизит, отдалённо слышал голоса его ребят и чувствовал, как привычная уверенность окончательно тает. – Я боюсь, – произнёс, шумно выдохнув и перебирая пальцы рук. – Я боюсь, что если услышу это, перестану быть собой. Перестану нуждаться в признании и перестану дарить любовь всем этим людям, ведь мне будет достаточно только твоей. К нему подошли ближе. Кейн, отступая, упёрся спиной об стену. Теперь они стояли друг к другу за рамками формальности, столь близко, что Грант мог уловить румянец на щеках мужчины под ним. Прочувствовать всю его нервозность и увидеть метание гетерохромных глаз, которые бегали по всему помещению, делая всё, чтобы не пересечься с его голубым взором. – А что, если я произнесу всё это для тебя вслух? – Кейн остановил свой взгляд около ног мужчины перед ним. – Что тогда? Конферансье медленно приподнял голову до уровня его глаз. В них была не скрытая ничем тоска. Глубокая и выстраданная, которую он прятал годами. – Тогда я попрошу тебя повторить. – еле слышно прошептал он. – Снова и снова. Потому что одного раза мне не хватит. Взгляд Гранта наполнился сочувствием, сам он поджал губы. Сегодня он услышал достаточно, возможно, больше, чем хотел бы. Кейн уловил и считал каждую эмоцию, он ожидал именно такой реакции, он знал, какая она может быть. Так почему сейчас она ощущалась намного хуже, чем то, к чему он себя готовил? Возможно, он всё же не был готов, к такому нельзя быть готовым на все сто. Но он отчаянно желал бы, желал бы заранее отрепетировать каждую эмоцию перед зеркалом. Удостовериться, что его лицо говорит меньшее от того, что он ощущает. Подготовить реплики заранее, пути отхода и спасения в сложившейся ситуации. Но он не был готов. Сегодня он показал много, слишком много. То, что предпочёл бы утаить. Но перед его королём, человеком, что стал для него всем, всегда было сложно держаться, он всегда будто видел всё насквозь. Видел и знал. Но сегодня потребовались объяснения. – Я... Я питаю большое уважение к тебе, и, разумеется, очень благодарен за всё то, что ты мне даровал. – Мужчина старался выглядеть как можно менее нервозным, но сам он выглядел растрёпанно и чересчур измотанно. – Я справлюсь, как раньше справлялся, ничто не повлияет на мою эффективность. – Он в очередной раз отвёл взгляд, цепляясь за окружение, вновь неосознанно перебирая пальцы. – И конечно же я знаю и прекрасно понимаю, что всё «это» не взаимно. – Тембр старался быть медленным, уверенным, он находу собирал себя и свои мысли. Свои чувства как «это» он обозначал не столько своим голосом, сколько своим лицом, на нём читалось отвращение и одновременно с этим доля сожаления. – И приношу свои глубочайшие извинения за причинённые неудобства. – он нервно посмеялся и прикрыл глаза, стараясь фирменно улыбнуться. – Всё это время я и не рассчитывал на взаимность. Так что всё, что я говорил или же делал для тебя, не имело двойного дна! – мужчина помахал руками, яро отнекиваясь и отрезая попытки мыслить в ином русле. – Мне она и не нужна ведь... – Он распахнул глаза и глянул прямиком в пару голубых напротив, говоря ими о большем, чем то, что можно произнести вслух. – Ведь мне всегда было достаточно лишь твоего взгляда из-за кулис. – нечто чрезмерно личное, тихо, почти шёпотом. – Он делает меня... поистине счастливым. – В гетерохромных глазах пронеслась искра, которая делала их ярче, и только сейчас он осознал, что с каждым словом он приближался к блондину всё ближе, заставляя его отодвигаться, но тот ни на шаг не отступил. На пару мгновений повисла тишина, они стояли друг к другу ближе, чем когда-либо. Грант хотел уже было что-то сказать, как вдруг по ту сторону кулис послышалось... – Кейн! Тут какая-то беда с аппаратурой, можешь подойти посмотреть? – раздался крик, который требовал вмешательства. Конферансье с лёгкой улыбкой бросил горький взгляд, но с пониманием кивнул, развернулся и пошёл по направлению голоса. Перед выходом в свет, на ходу поправил растрёпанные волосы, собирая их в причёску. Разгладил пиджак, поправил шляпу и, натянув привычную всем улыбку, радостно воскликнул: – Уже иду, мои мармеладные червячки! – Произнёс он, сам слегка посмеиваясь, от нового дурашливого прозвища, которые он говорил в кругу «своих». Вновь алый пиджак загорелся в софитах, ярко и столь фальшиво. Грант проводил его взглядом. Не окликнул, не остановил. Просто ответно кивнул ему вслед. Кивок на кивок. Больше он не удостоит его взглядом.