шкатулка с секретами

      Леви кажется, что он постарел лет на десять.       Стоило только пересечь границу штата, и ему тут же стукнуло минимум сорок. Леви давно заметил любопытную особенность: стоит только ступить на покрытую выбоинами дорогу, вдохнуть грейпфрутово-виноградный запах разросшихся кудзу, потеряться в перемешанных мотивах кантри и джаза, и время будто в несколько раз ускоряется, при этом погружая весь город всё дальше в прошлое. Он почти уверен, что бейсбольный матч на экране в баре, под который так восторженно улюлюкают местные, был записан лет пять или пятнадцать назад.       Лет пять или пятнадцать — дерьмовый срок для спортивных матчей. Это дерьмовый срок для всего, что не ром или банка консервированного томатного супа, и, прежде всего, для встречи с дерьмовым прошлым.       «Вот как всё это закончится» — надпись, вырезанная на деревянной столешнице барной стойки под пластиковым листом меню.       Леви неуверенно кивает, когда бармен со слюнявой улыбкой предлагает повторить, и залпом опрокидывает в себя ещё один бокал текилы, жалея, что вообще принял решение вернуться в Луизиану.       Кто-то хлопает его по плечу, и это — единственная причина, почему тяжёлые веки вмиг распахиваются, следуя укоренившейся намертво привычке.       Привычки — всё, что осталось у него от себя.       Фарлан разваливается на стуле слева от него и, свистнув, говорит:        — Классный прикид.       Он дважды стучит костяшками по барной стойке, подзывая бармена, просит газировку и уточняет:        — Хочешь, чтобы тебя избили, когда пойдёшь отлить?        — За время моего отсутствия у местных развилась нетерпимость к костюмам? — Леви сдвигает пепельницу, чтобы Фарлан тоже мог ей воспользоваться, и, фыркнув, добавляет: — Не отвечай. Я не удивлён.        — У местных, — говорит он с нажимом, — вполне стандартная нетерпимость к чужакам. Особенно к федералам, которые слоняются без дела и что-то вынюхивают.       Фарлан переливает газировку в стакан. На светло-коричневой рубашке гордо нашита шестиконечная звезда с изображением пеликана в самом центре и надписями вокруг. Приход Лафайетт. Помощник шерифа.        — Интересно, — говорит Леви. — Стоит поздравить, или ты в карьерном тупике? Кто там сейчас шериф? Чей-то сын? Внук?        — Леви. — Фарлан закуривает. — Зачем ты приехал?       «Хотел бы я знать», — думает он, перекатывая в пустом бокале лёд, а вслух говорит:        — Ты не рад меня видеть?       Фарлан смотрит на него исподлобья. Молчит некоторое время, делая затяжку за затяжкой, хотя не то чтобы Леви и в самом деле нуждался в ответе: на лице так и написано всё, о чём Фарлан сейчас думает.       Лет пять или пятнадцать — дерьмовый срок для встречи с дерьмовым прошлым. И работает это в обе стороны. Фарлан отводит взгляд и наконец говорит:        — Рад конечно. Только причём тут это?       Он залпом выпивает стакан газировки, морщится, будто в нём было минимум пять унций чистого спирта, и добавляет:        — Не говори, что соскучился. Я не поверю, что у тебя нет весьма убедительной причины для возвращения. Не после всего, что…        — Как сестра? — спрашивает Леви.       Чувствует, что алкоголь наконец-то ударил в голову. Рубашка под пиджаком всё сильнее липнет к коже. Перед глазами всё плывёт, не выходит сфокусироваться ни на мельтешащей фигуре бармена, ни на ссутулившимся силуэте Фарлана, в ушах стук кулаком по столу от компании неподалёку звучит также отчётливо, как скрип засохшей, покрытой трещинами кожи сиденья под задницей.       Он тоже выглядит так, будто постарел на десять лет раньше положенного.        — Сводная, — поправляет Фарлан. — Изабель в порядке.        — Подробности по завышенным ценам?        — А что ты, блять, хочешь от меня услышать? — Фарлан тушит сигарету о дно пепельницы с таким усердием, словно представляет там его лицо. — Про какой день из последних пятнадцати лет тебе рассказать? Знаешь, мог бы спросить у неё лично. Хотя бы раз позвонить.       В мозгах извилины закручиваются, как на карусели в луна-парке, то ли от выпитого, то ли от вспыхнувшей злости и раздражения, то ли от всего вместе взятого и помноженного на расстояние от Кентукки до Луизианы, которое он не должен был пересекать никогда больше в своей жизни, ни при каких обстоятельствах. «Как дитя малое», — думает Леви, пытается остудить вскипевшую кровь мысленным пересказом всего, что он делал за день, и даже почти не срывается, когда говорит:        — Чтобы что? — Он напоминает: — За общение с Аккерманами вас бы по головке не погладили. Хотел, чтобы это потом всплыло, и её отлучили от церкви?        — Мы покинули общину через год после тебя. — Фарлан едко добавляет: — Ты мог бы знать, если бы не сменил номер при первой возможности.       Давно затянувшаяся, заштопанная кривыми, рваными заплатками из бесконечной работы, алкоголя и тупых сериалов по вечерам дыра от глотки и до паха начинает ныть по самым краям, словно кто-то заживо пытается содрать каждый лоскуток бесполезной ткани, медленно тянет по ниточке из гниющих отверстий, которые отказываются заживать, несмотря на прожитые года.       Леви хмыкает. Он сменил номер практически сразу же, боясь, что сорвётся и позвонит, а в этом не было ни единого смысла ни для кого из них. В этом не было никакого смысла, потому что он до сих пор помнит их номера наизусть.       Фарлан не поменял свой до сих пор.       Отрепетированным голосом, которым он отбивается от прессы и лишних эмоций и говорит «без комментариев», которым разговаривает с родственниками жертв и говорит «мне очень жаль», Леви говорит:        — Примите мои поздравления.       Фарлан уродливо улыбается, даже не поворачивая в его стороны головы. Опускает глаза на барную стойку, и вертит в руках пустую банку из-под газировки с видом, будто занят постижением скрытой тайны вселенной и божественного бытия.        — Зачем ты приехал, Леви? — спрашивает Фарлан ещё раз и наконец переводит на него взгляд.       Леви пожимает плечами. Достаёт полупустую пачку сигарет и пытается вспомнить, когда успел столько выкурить.       Не получается.        — Что-то зовёт меня сюда. — Снова пожимает плечами и прикуривает. — Я пытался сопротивляться, но в результате чуть не поехал крышей. Так что ты прав.       Он глубоко затягивается и добавляет:        — Причина у меня довольно увесистая.        — Ты уверен, что правильно использовал слово «чуть» в этом предложении? — спрашивает Фарлан. — Что это за хрень?       Леви задавался этим вопросом такое количество раз, что уже слышит свой собственный голос, по кругу повторяющий «что это за хрень?», стоит только проснуться и открыть глаза. Нет ни шанса, что Фарлан сможет его понять, когда он сам не может себя понять, когда вся эта поездка — попытка доказать самому себе отсутствие необходимости в пенсии и пансионате для душевнобольных.       Не то чтобы ему требовалось понимание от Фарлана, с другой стороны.       С какой стороны не посмотри — ему нужно разве что нормально поспать впервые за последние несколько недель.        — Мне снится женщина.        — В следующий раз попробуй подрочить, вместо того чтобы ехать через тысячу миль, — советует Фарлан. — Обычно это помогает.        — Стоит только закрыть глаза хоть на минуту, — продолжает Леви, сглатывая горький ком тошноты, — и одна и та же женщина, один и тот же сон, одни и те же декорации. Болота, Фарлан.       Он затягивается и говорит:        — Эти ёбанные болота, от которых я всю жизнь пытаюсь сбежать.       Подзывает бармена, заказывает ещё текилу и продолжает:        — Она всплывает среди этих болот, выглядит, как только что захороненный труп, а потом начинает оживать.       Делает несколько глотков и, тяжело выдохнув, говорит:        — Как будто запись её смерти, но воспроизводится в обратном порядке.       Затушив сигарету, Леви накрывает глаза ладонью, давит пальцами на глазницы, пытаясь избавиться от мгновенно возникших образов, перекрыть чем угодно вытекающий из ранений мутно-желтоватый раствор формальдегида и рвущиеся нити сшитых губ, сдержать ползущую по пищеводу рвоту от резкого запаха сырой земли, кладбищенской грязи и мха, словно вдруг оказался под ливнем на шоссе с эстакадой где-то недалеко от склепов, расположенных на месте бывших плантаций, которые когда-то запахали с солью из-за поразившего их проклятия.       Фарлан аккуратно сжимает его плечо. Леви переводит на него взгляд, и даже не хочет слышать никакого ответа, глядя в лицо, выражающее среднюю степень сожаления и крайнюю недоумения. Он отмахивается, допивая текилу, но Фарлан всё равно говорит:        — Слушай, звучит это конечно дерьмово, но…        — Можешь не продолжать.       Но — ты поехал крышей, дружок. Фляга у тебя свистит. Шарики за ролики заехали. Тебе бы подлечиться не помешало, сделай себе одолжение. Все эти «но» он знает и без Фарлана: сам себе не раз их говорил.        — Но, — с неким издевательским сочувствием говорит Фарлан, — тебе бы это.       Он отводит взгляд вбок, барабанит пальцами по столешнице, всё ещё сжимая его плечо другой рукой, и продолжает:        — Ну. К врачу лучше сходить.        — Меня отстранят, — кисло отвечает Леви и оборачивается к Фарлану, опираясь предплечьем на барную стойку, чтобы сохранить равновесие. — Скажут, что посттравматическое. Приплетут последние дела. Припомнят прошлое. Проблемы с алкоголем.        — А у тебя проблемы с алкоголем?        — Нет у меня никаких проблем с алкоголем, — огрызается Леви, пытаясь выпрямиться. — Как и посттравматического. И каких-либо расследований с мёртвыми женщинами на болоте.        — У нас тоже, если ты именно за этим приехал.       Леви и не думал, что всё окажется настолько просто — просто никогда не бывает. Каин, его напарник на службе, сейчас бы принялся активно спорить: в его понимании, именно самая очевидная, банальная и тупая причина всегда является правдой. Не множь сущее без необходимости, говорил он. Снисходительно улыбался на попытки Леви искать везде двойное дно и говорил: «Если ты слышишь топот копыт, это скорее всего лошади, а не зебры».       И чаще всего этот засранец оказывался прав.       Сейчас Каин сказал бы, что ему пора подлечиться. Самая очевидная, банальная и тупая причина всегда является правдой. Бритва Оккама. Законы вселенной.       Если что-то пахнет дерьмом, не надо пробовать это на вкус.        — У меня плохое предчувствие, Фарлан, — говорит Леви. — Что-то должно случиться.       Каин сказал бы: «Будь проще, придурок».       Сам Леви считает, что зебры хорошо умеют притворяться лошадьми.       И думает, что почти готов уснуть здесь и сейчас, свалившись со стула прямо на пол.        — Если честно…       Фарлан явно избегает его взгляда — то бегает глазами по измятой рубашке и расслабленному галстуку, то, отвернувшись, внимательно разглядывает стоящие в ряд бутылки из разноцветного стекла за спиной у бармена; с той же внимательностью Леви душит любые мысли, имеющие гадкий, губительный оттенок надежды от этого внезапного начала, и послушно ждёт, пока Фарлан преодолеет демона — или ангела — на своих плечах и решится хоть что-то сказать.        — Я думал лучше не говорить, всё равно это херня, — поясняет Фарлан, судорожно хрустя пальцами, — все говорят, что это херня.       Он закусывает губу и, передёрнув плечами, говорит, понизив голос так, что слова едва перебивают восторженный свит болельщиков из-за гранд-слэма на экране с бейсбольной трансляцией и хлопки от костлявых стариков за столиками по соседству:        — Недавно у здания департамента шерифа обнаружили восемь отрезанных куриных голов.       Протирает пальцами висок, словно пытается стереть холодный пот, и повторяет:        — Настоящих, блять. Пару недель назад.       Леви кажется, что он мгновенно трезвеет. Огарок уже успевшей потухнуть надежды разгорается с прежней силой от упоминания пары недель — именно тогда он впервые увидел её лицо и её вывернутые белками наружу глаза. Леви приходится насильно вспоминать, как нужно сглатывать, и что нужно моргать, а не просто пялиться на Фарлана восторженным взглядом, ожидая, что разгадка и решение всех проблем самостоятельно свалятся на голову, после того как подробности вывалятся у Фарлана изо рта.       Которыми он явно не спешит делиться — если судить по затянувшемуся между ними молчанию.        — Язык проглотил? — торопит Леви, прикладывая все силы, чтобы не вцепиться ему в плечи, не прижать к ближайшей стене, требуя информации. — Что дальше?        — А что тебе ещё надо?        — Вы проводили расследование? Когда точно это произошло? — Леви всё сильнее сжимает пальцами край барной стойки, предплечьем скользит по пластиковому меню, всё ближе клонясь в сторону Фарлана. — Что удалось узнать?        — Ты спятил? — Его брови вздёргиваются чуть ли не до линии лба. — Какое расследование?       Фарлан невесело усмехается, достаёт ещё одну сигарету и добавляет:        — Ты думаешь, нам тут делать нехер? Сидим, сутками разгадывая кроссворды, и выбираем лучший сорт пончиков в приходе?        — Не думал, что это до сих пор популярно.       Фарлан это игнорирует — разве что закатывает глаза так привычно и буднично, будто не было всех эти лет, словно сидят они прямо сейчас прямо на траве, прячась от старейшин и родителей Фарлана где-то у силосной башни, и пересказывают друг другу байки, которые Леви услышал от старухи из мангрового леса у моховых болот. Приходится насильно отмахиваться от болезненного тепла, растекающегося где-то внутри, как из разбитой банки маминых закруток, и прикладывать впечатляющие усилия, чтобы ухватиться за ускользающее сознание, чтобы снова начать понимать, что говорит Фарлан.       А он явно идёт в разнос, уже почти перекрикивая визги от очередного хоум-рана с трансляции.        — …забили до смерти в сортире позавчера. Трое пропавших без вести за несколько месяцев.       Фарлан говорит, будто выплёвывает слова:        — А сколько драк? Безнадзорных и сбежавших из дома подростков?       Будто выстреливает маленькими серебряными пулями, приколачивает гвоздями к дну гроба, чтобы не встал в виде зомби даже после ритуала от самой Мари Лаво:        — Так что нет, Леви. — Будто наконец сорвался. — Никто, блять, не расследовал убийство куриц в районе сельских хозяйств. В местах, где жертвенных животных продают даже в крупных городах. Уж прости.       «Леви» у него выходит особенно впечатляюще, с нажимом и какой-то даже неприязнью, практически забродившей ненавистью, наконец нашедшей повод и место быть вырванной наружу, без необходимости сдерживаться и соблюдать рамки приличий. Есть какие-то правила для встреч после пятнадцати лет разлуки, когда нет возможности обвинить в этом друг друга и успокоиться? Типа, не бить друг другу морды? Пытаться поддерживать вежливый диалог?       У Фарлана явно есть такой список.        — И перестань делать вид, будто не знаешь, как тут всё устроено. Я могу найти похожий «сюрприз» в мусорном баке в переулке за баром. — Он смотрит на медленно расползающиеся облака от сигареты в и без того задымленном воздухе и добавляет: — Ставлю десять баксов. Можем сходить проверить.        — Можешь с ними попрощаться, — говорит Леви. — После ритуалов их обычно закапывают или сжигают.       Он, конечно, знает, что звучал не особо разумно. Если бы до него самого кто-то так доебался по поводу куриц или ещё какой подобной херни с блаженным выражением на лице, он бы и сам вспылил — это как минимум. Как максимум — с куда большими деталями и подробностями рассказал бы про разбросанные куски тел в горах от разборок между картелями, привёл бы статистику для большей наглядности, и вообще вышел бы нахер из этого бара на месте Фарлана, и сделал бы это довольно давно.       Просто сейчас Леви готов клюнуть на любую приманку, как крысы бросаются на арахисовую пасту в ловушках. Если бы его ответ был зарыт где-то посреди кипарисового леса, он перерыл бы каждый дюйм земли голыми руками, даже под преследованием лугару или парочки проклятых душ.       Но так как Фарлан всё ещё никуда не уходит — только рассерженно перекладывает сигарету из одной руки в другую, — Леви пытается сгладить углы изо всех сил:        — Я имел в виду… — Он откашливается. — Это похоже на явную угрозу для правоохранительных органов, я же не из-за куриц спрашиваю, то есть…        — Вот только не заставляй меня это выслушивать.       Фарлан тушит сигарету и, качая головой, говорит:       — Слушай, я во всё это, конечно, не верю…       Леви усиленно кивает — разумеется, он не верит, Леви тоже не верит, вообще никто не верит, и все друг друга понимают. Фарлан, увидев поддержку в его лице, продолжает уже более уверенно:        — Но сам знаешь, насколько это стрёмно.       Тянется в карман брюк, достаёт оттуда трезвонящий мобильник, говорит, что вместе с его снами это выглядит как чересчур зловещее совпадение, а потом прикладывает трубку к уху, перед этим ещё раз многозначительно пробормотав «совпадение».        — Шеф? Подождите, я не слышу.       Зажимает второй ладонью ухо и говорит:        — Что ещё раз? Что-то случи…       И Леви кажется, что Фарлан бледнеет, сереет и краснеет одновременно, хотя кожа его лица не меняется ни на тон от привычной — только тело замирает, подобно гротескной восковой фигуре. Как вырезанный из дерева идол, символизирующий внутренний крик. Выражение, которое должно быть у проклятых.       И Леви кажется, что его сейчас вырвет. Прямо на собственную рубашку, пиджак и эту барную стойку, и даже не из-за выпитой текилы и не из-за выкуренной половины пачки сигарет за ночь — нет, ему плохо не от этого сраного коктейля, гниющего где-то в крови и желудке, ему плохо от влетевшей, словно раздробившая череп пуля, уверенности, что его предчувствие только что сбылось.       Отчётливый запах дерьма, которое не нужно пробовать на вкус.        — Я еду с тобой, — говорит Леви, как только Фарлан, проговорив «сейчас буду», сбрасывает звонок.       Трясёт его за плечо, не получив никакой реакции, и повторяет ещё раз:        — Приди в себя и поехали.        — Они нашли тело, — говорит Фарлан, рассматривая руки у себя на коленях. — В затопленном кипарисовом лесу. Недалеко от Бро-Бриджа.       Леви не уверен, действительно ли он слышит то, что говорит Фарлан, произносит ли тот вообще что-то вслух, а не просто шевелит губами, но он абсолютно точно знает, что произошло, как знает, чем сегодня завтракал, или какого цвета на нём трусы. Абсолютное знание, как абсолютные, врождённые идеи, вроде тех, которые пресвитеры принимают за доказательство существования бога. Может, и правда сошёл с ума?       Леви почти бессознательно кладёт на стойку купюру в пятьдесят баксов, спрыгивает со стула и тут же машинально хватается за Фарлана, едва не потеряв равновесие от ударившего по мозгам головокружения — он дёрнулся слишком резко, и стучащий вдобавок набатом пульс где-то под глоткой вынуждает на несколько мгновений крепко зажмуриться и проморгаться, прежде чем ещё раз тряхнуть Фарлана, уже не сдерживая лихорадочную энергию, формирующую такие же лихорадочные мысли: кажется, он просто не способен думать ни о чём другом, даже если приложит максимум усилий.        — Значит доберёмся минут за двадцать.       Леви поправляет пиджак, одёргивает рукава и повторяет:        — Поехали, говорю.       Фарлан, наконец, отмирает и резко оборачивается, смотря на него с таким выражением лица, с которого и без слов можно прочесть что-то вроде: «У тебя проблемы с головой?» Вероятнее всего, он не ошибается.       Не то чтобы Леви это волновало на данный момент.        — Ты тут причём? — всё же озвучивает Фарлан, поднимаясь вслед за ним. — Ты пьян.        — Именно поэтому я еду с тобой.       Леви затягивает галстук и добавляет:        — Либо можешь потратить ночь, выписывая мне штрафы за пьяное вождение. Потом расскажешь, как на это отреагирует шериф.       Фарлан, кажется, давится сразу и слюной, и воздухом. Ненадолго застыв с изогнутой бровью, он бросает: «У меня нет сейчас на это времени», и срывается в сторону выхода из бара.        — Блять, я не собираюсь тащить тебя на место преступления, ты в своём уме? — цедит он, когда Леви догоняет его около двери.       «Нет, не в своём», — думает Леви, глубоко вздыхая на улице душный, но чистый воздух, мнимой прохладой заползающий под рубашку на липкое тело. Не в своём, но у него наконец-то появился шанс это исправить, более того — сейчас он чувствует себя полностью трезвым и бодрым, каким не чувствовал себя последние несколько недель, и единственное, что пятнами растекается по ясному сознанию, — нестерпимое желание залезть в холодную ванную на пару часов.        — Я агент ФБР, — напоминает Леви. — Нет ничего странного оказаться на месте преступления, если я проезжал мимо него.       И стоило только подумать о прохладной воде, вообразить, как она наконец очищает его от пота, пыли и запаха спирта, как на лицо приземляются первые капли дождя.       «Это место проклято, — думает он, — ад реален».       На лице Фарлана, сокрушённо разглядывающего перетянувшую небо облачную пелену, подсвеченную городскими огнями, выражение примерно такое же, как у первобытных людей или болотных ведьм, чью святую землю разрушили в угоду капитализму.        — Но ты не проезжаешь, блять, мимо места преступления, Леви.       Леви вздыхает. Это начинает раздражать, если быть честным: Фарлан был прав, говоря, что у них нет сейчас лишнего времени, но от чего-то они продолжают стоять около его «форда» и пялиться кто куда, вместо того чтобы сесть наконец в машину и поехать в сторону этого болота. И у него нет плана, идеи и подготовленного разговора, как уговорить перестать Фарлана страдать этой хернёй, а мозг не торопится помогать преодолевать трудности.       Какого хуя он вообще должен его уговаривать, когда им обоим выгодно туда поехать, и как можно быстрее? Он сам этого не понимает?       У него нет плана, идей или заготовок, но есть парочка грязных приёмов.       Леви морщится сам от себя и говорит:        — Бог ничего не узнает, если мы ему не расскажем.       Грязно, гадко и некрасиво. Во рту вкус куда хуже, чем будет завтра после пробуждения. Фарлан вздрагивает, и хорошо, что всё ещё продолжает смотреть в небо, запрокинув наверх голову: сейчас Леви не готов встретиться с ним глазами.       Грязно, гадко и некрасиво — ощущения знакомые и привычные: изо дня в день и из года в год, каждое утро, каждую ночь перед засыпанием. Куда хуже — знакомить Фарлана с этой версией себя.       Да, больше не тот славный мальчик, тот славный мальчик давным-давно сдох.       И Фарлан, всё ещё глядя в небо, шепчет: «Господи».       Распахивает дверь и говорит:        — Доебёшь.       Леви не нужно приглашать дважды, и он мгновенно оказывается на пассажирском сидении, наблюдая, как Фарлан суетливо оббегает машину, незаслуженно громко хлопнув дверью несчастного «форда», садится на водительское место и начинает медленно выезжать на Ривер-роуд. Чем дальше они отъезжают от центра, тем сильнее становится ощущение, что двигаются они не в пространстве, а во времени: крошечные одноэтажные дома на сваях с покосившимся забором, на котором развешены павлиньи перья и деревянные фигурки, маркет на несколько метров с проржавевшим белым металлическим щитом, изрисованном граффити на французском и странными символами с изломанными линиями и точками. Вывески у торговых лавок не меняются с 70-80хх годов: на фасадах названия магазинов, давно прекративших своё существование, и рекламные плакаты с начала двадцатого. «Бокар кофе» от Кейт Смит за двадцать три центра. Томатный сок за пятнадцать.       Леви открывает окно в надежде на свежий воздух, и чуть не стонет, сталкиваясь с мерзким запахом рыбы от промокших грушевых деревьев, выращенных почти у каждого дома. Фарлан понимающе хмыкает, тут же включая кондиционер, и продолжает молчать.       Он молчит с тех пор, как сел в машину.       Это не должно ощущаться странно, но ощущается.       Это не должно так напрягать, но напрягает.       Всё довольно логично: на месте Фарлана он сам бы не был настроен на разговоры в такой ситуации. На самом деле, он и на своём месте в полном ужасе. В ужасе, но абсолютно спокоен — ещё одна привычка из прошлого, как стоять с приклеенным к животу и ногам товаром перед пограничниками, стоять вспотевшим от страха, с тошнотой от вырывающегося из глотки сердцебиения, изо всех сил пытаясь удержать ноги на месте, не кинуться прочь как можно дальше на встречу с мачете или приставленным ко лбу дулом. Перечислять, что ел на завтрак вместо молитв. Окружающие предметы. Что делал с тех пор, как проснулся.       «Однажды спасен, всегда спасен» — это полная чушь.       Когда они проезжают уже четвёртую подряд церковь, Фарлан откашливается и наконец говорит:        — А ты сам… мм… как вообще? — Он снова откашливается. — Не женат?       Лучше бы, конечно, и дальше молчал. И умудрился же выбрать тему, о которой не хочется ни думать, ни говорить, тем более с… Тем более с посторонними, которыми они на самом деле являются сейчас, и называть посторонним своего единственного когда-то лучшего друга тоже ощущается странно.       На самом деле, он бы очень хотел, чтобы его ждали дома по вечерам.        — Не хочу портить жизнь кому-то ещё, — говорит Леви.        — Типа, женат на работе?        — Типа того, ага.       Фарлан понимающее кивает. Потом кивает ещё раз, словно болванчик на приборной панели, и говорит:        — Я тоже, ага. — Он сворачивает с трассы на узкую просёлочную дорогу. — Ну, женат на работе. Сам понимаешь.       Попытка разрядить обстановку на этом заканчивается — Фарлан не имеет понятия, о чём разговаривать, а Леви не торопится помогать, да и сам не знает ни о чём, ни зачем: всё безобидное они друг у друга для вежливости поспрашивали, и дальше остаётся только обсуждение погоды и повышения цен.       Вежливость и дружелюбие, в целом, не его любимые концепции. Как и любая другая имитация человеческого поведения.       Гравийная дорога давно сменилась просёлком, а тот уже превратился в узкую петляющую тропинку, то теряющуюся в зарослях, своими ветками царапающих машину со звуком, будто костлявые руки пытаются утащить их к корнями деревьев, то появляющуюся вновь, как раз перед обветшалыми лачугами, обросшими кудрями кудзу, словно стихийным проклятием.       Ему будто снова пятнадцать — и он с Фарланом и Изабель сбегает с еженедельной воскресной трапезы, чтобы пощекотать нервишки после предостерегающих «не приближайтесь к болотам», чтобы почитать по ролям запрещённого в общине Гарри Поттера, которого он достал в поездке с мамой в Новый Орлеан. Ему будто снова пятнадцать — и Эрвин спрашивает: «Ты хочешь попасть в рай?» Его прозрачные голубые глаза восторженно светятся детской радостью, белые мягкие волосы похожи на пушок у утёнка, и он говорит, что для этого просто нужно пустить Иисуса в своё сердце. Разве Иисус не умер и за их с мамой грехи тоже?       «Однажды спасен, всегда спасен» — вот что он говорит.       Ему будто снова пятнадцать — и он верит всему, что говорит Эрвин. Ему снова шестнадцать — и он в неверии смотрит на перепуганного Эрвина, которому нужно сказать одно единственное слово.       Одно единственное слово могло спасти ему жизнь, если бы только Эрвин хоть что-то сказал.        — Дальше пешком, — говорит Фарлан, тормозя у места, где разросшиеся папоротники начинают достигать несколько метров в высоту. — На машине не проедем.       Леви кивает.        — А мы вообще доберёмся без лодки?        — Да, тут близко и нет трясины. — Фарлан бросает взгляд на него и добавляет: — Но с туфлями можешь попрощаться.       Он вылезает наружу, и Леви слышат хлюпающий звук, с которым нога Фарлана погружается в размытую грязь. Здесь уже стоят несколько брошенных тачек — они явно не первые, и только сейчас до Леви доходит необходимость встретиться со всей полицейской сворой, и — хоть бы! — там не оказалось никого из знакомых.       Просить о многом и надеяться хоть на что-то не входит в список привычных дел, но — хоть бы! — такую малость кто-то для него возжелал исполнить.       «Приготовься встретить Бога твоего» — надпись на покрытой разводами металлической табличке, косо прикреплённой к одному из стволу дерева. Дождь глухо барабанит по ней, кронам деревьев и колет лицо ледяными каплями, больше напоминая какую-то изощрённую пытку сознания, предупреждая о какой-то изощрённой пытке впереди — вроде той, китайской.       Некоторые люди любят рассказывать про разные способы пыток в процессе исполнения собственных.        — Это похоже на твой сон?       Леви от внезапного вопроса передёргивает почти всем телом. Голос Фарлана вообще не звучит, как голос Фарлана — это как слышать разговор ветра и веток, облака тумана впереди, капель росы с листьев, от которых мокнет пиджак, когда он раздвигает их руками. Трудно понять, от чего начинают трястись пальцы: от стремительно падающей температуры, холодной воды почти до колена, от того, в какую чёрную дыру проваливаются его органы, его мозг — идеальная космическая пустота, и больше ни следа биологического в теле. Пустые полости заполняются запахами болот и гниющих листьев — он и сам часть болота или собирается ею стать.        — Ну… Он всегда начинается точно так же. И в этом самом месте.       Кажется, что отсюда невозможно выбраться, — заросли становятся всё гуще, а кипарисы выше и выше, и надвигающиеся со всех сторон тени ловят их фигуры в капкан, замыкают в бесплодный холод, прячут в себе их силуэты вместе с силуэтами водяных деревьев, мха, свисающего с ветвей, белых лент, которыми обвязаны некоторые стволы. Тусклый свет от фонарика Фарлана растворяется в гнетущей темноте впереди.        — Я не знаю какой день и какой месяц, просто иду вперёд и почти ничего не слышу — из кустов, из травы и откуда-то сверху доносится сводящий с ума звон цикад, будто у них оргия.       Давит на перепонки и сливается в единый белый шум, перемежающийся с кваканьем лягушек и тяжёлыми шагами Фарлана в воде прямо за спиной, на несколько секунд отстающих от его собственных.        — Почти ничего не видно, но я знаю, что она там, и что я должен найти её, хотя кажется, что у каждого дерева, отдельно у его коры и у каждого его листочка есть душа, и эта душа приказывает мне бежать отсюда нахер. Как в каком-то ебанутом хорроре из начала нулевых.       Когда группа богатых и сошедших с ума аристократов устраивают охоту на людей. Они выпускают их в лес или открытое поле, смотрят на это с ружьями в руках и, смеясь, приговаривают: «Беги».        — Беги, Леви, так они кричат мне.       А потом сквозь заросли начинает пробиваться резкий свет от фонарей, слепящий глаза, и шум голосов толпы, и его сердце мечется по глотке, как у бешеной полудохлой крысы, а пространство становится всё более странным, неправильным, неестественным, хотя, скорее, странным и неестественным он ощущает себя в этом пространстве — если кого и не должно быть здесь, так это его, Фарлана и всех остальных, именно они нарушают закономерный порядок, созданный этим местом, миром, всеми богами сразу, и именно их следует вырезать отсюда, как лишнее пятно неправильной и уродливой формы, и он перестаёт понимать, зачем они здесь находятся, он абсолютно согласен со всем, что требует их исчезновения.       Он понимает, что он во сне, но не может ни проснуться, ни выбраться, только отупело двигаться дальше, ближе к людям в форме и их фонарям, к натянутой жёлтой ленте, и булькающей заросшей воде, и переломанным деревьям, и голосам, спрашивающим «кто-нибудь узнаёт её?», к голосам, говорящим «не похожа на бездомную». Ему страшно, ему страшно, и он слышит, как Фарлан за спиной дышит часто-часто, знает, что Фарлану тоже страшно, хотя не может понять, откуда это знает, отчего ужас всё яростнее растекается по жилам, погружая его в полный шок и ступор, но он продолжает идти вперёд, будто к телу привязаны миллионы нитей, и каждая из этих цикад держит по концу с другой стороны и тянет его вперёд, пока сознание внезапно не сигналит отчётливое «там ничего нет», там на самом деле ничего нет, говорит оно ему — за спинами офицеров не видно ничего из происходящего, и, как только они отойдут, ты увидишь: там ничего нет.        — И всё происходит, как в замедленной съёмке, переключение кадров фотоплёнки с одной на другую, вот — кто-то из патруля отходит в сторону и сгибается пополам, словно в попытке отдышаться, вот — коронер присаживается ниже, открывая наконец обзор на огромный ствол кипариса с изрезанными, будто ножом, трещинами на коре, и я испытываю практически облегчение, потому что там и правда никого нет, но потом она начинает всплывать из-под воды. Она начинает всплывать, Фарлан.       Леви опускается недалеко от коронера, опираясь ладонями на колени, поднимает на Фарлана глаза и говорит:        — Но её я уже помню другой.        — Вас понял.       Леви сбрасывает звонок и, старательно игнорируя недовольный взгляд Фарлана, делает несколько глотков из чашки.        — Чертовски дерьмовый кофе, — сообщает он, демонстративно морщась. — Могли не заезжать сюда.       Больше всего на завтрак ему нравится пить чай. Обязательно горький и без сахара. Если добавить сахар, то уже на второй чашке чай будет напоминать перебродивший фруктовый сироп, и никакого эффекта мнимого бодрствования.              Никакого иллюзорного адреналина. Никакого желания начинать жить этот замечательный новый день.        — Господи, — говорит Фарлан. — Здесь подают лучший кофе на двадцать миль.       Сейчас уже рассвело — можно засчитать за завтрак.       Главное — старательно игнорировать образы, возникающие под веками при моргании. Самое важное — не дать пробиться опасным мыслям через рецепт бутерброда по старой традиции семьи. Круглая булочка с кунжутом. Мортаделла. Салями.        — Я бы этим не гордился.       Ключевой ингредиент — оливковый салат. Остальное можно менять.        — Слушай. — Фарлан, сидящий напротив него, наклоняется через столик, мерзко скрипя кожей диванчика, и практически шипит: — Какого хера ты творишь?       Красные диванчики — нестареющая классика дайнеров. Красные, будто испачканы в только что пролитой крови. На ней, отчего-то, крови вообще не было. Ни капли, несмотря на повреждения. Он увидел подобное в первый раз.       Нарезать оливки, сельдерей, цветную капусту и морковь. Замариновать с орегано и чесноком. Выдержать сутки с добавлением оливкового масла.       Вот и весь рецепт — нет ничего сложного. Но проще заказать на Амазон.       Вздохнув, Леви насильно вливает в себя половину чашки кофе, чтобы согреться, и говорит:        — Выполняю свои служебные обязанности.       Ему кажется, что у него насквозь заледенели все кости — особенно в ногах — после болот: воздух способен согреть только кожу, но не внутренности, да и то выходит без особого успеха. Даже накинутый на плечи пиджак, всё ещё влажный после дождя, справляется едва-едва. Несмотря на жару, его продолжает знобить.        — Да срать ты хотел на свои служебные обязанности, Леви. — Фарлан откидывается назад, скрестив на груди руки, и добавляет: — Ты должен понимать, что никому не понравится вмешательство ФБР. Что ты вообще наплёл своему начальству?       Леви пожимает плечам:        — Просто сказал как есть.       Он поясняет:        — Очень похоже на метод убийств у картеля, за которым мы давно следим. Мы как раз потеряли их след после Иллинойса. Вполне возможно, что они двинулись на Юг.       Стучит пальцем по плечу, по собственному шраму под рубашкой, и говорит:        — Они срезают вот тут кусок кожи в качестве опознавательного знака. Предупреждают своих, полицию, местных, другие группировки. Ты сам видел — у неё срезана почти вся кожа с плеча.        — Господи, — ещё раз повторяет Фарлан. — Ты сам в этом веришь? Ты думаешь она была как-то связана с наркоторговлей?       Он ставит локти на столик, несколько раз тяжело вздыхает, опёршись лбом на запястье, и добавляет:        — Ты её видел? Я больше склоняюсь, что она из какой-то фундаменталистской общины. Коса эта, традиционное платье. Да и наша деревня находится совсем рядом с этим болотом.       Официантка — «Роуз» написано белыми аккуратными буквами на чёрном бейджике, приколотом к нежно-розовой форменной рубашке-поло — ставит перед ними яичницу с беконом, наклоняясь так низко, что едва удаётся не скользить глазами к расстёгнутым верхним пуговицам. Леви отмахивается от её «хотите что-то ещё?», двигает тарелку ближе к себе. Она улыбается и спрашивает у него:        — Вы не из здешних мест?       Её губы напоминают вишнёвый мармелад, она закусывает их и говорит:        — Впервые вижу вас здесь.       Леви даже не успевает открыть рта, как Фарлан его перебивает:        — Роуз, тебе тут ловить нечего.       Она улыбается и спрашивает: «Вам подлить кофе?», на что Фарлан молча сверлит её взглядом до тех пор, пока, фыркнув, она всё же не разворачивается и не отходит обратно к длинной стойке.        — Ты что, только что обломал мне свидание?        — Ей не нужно от тебя свидание, ей нужно, чтобы ты увёз её отсюда куда подальше.       Фарлан морщится, когда Леви накалывает на вилку кусочек бекона, и добавляет:        — И вроде как тебе сейчас не до этого. Блять. — Он внезапно хлопает ладонью по столу, от чего желток трясётся так сильно, что чуть не лопается, растекаясь по тарелке. — Как кто-то вообще поверил в эту твою легенду про картель? Нет, серьёзно, ты думаешь…        — Да с чего ты взял, что она должна быть сама связана с торговлей?       Леви разрезает белок на маленькие тонкие полоски и говорит:        — Взяла в долг не у тех людей. Журналистика. Случайный свидетель. Что-то узнала и сообщила полиции. — Вкуснее всего, если макать эти полоски в соус ремулад. — Или, они снимали для заработка в даркнете.       Главное — старательно игнорировать образы, возникающие под веками при моргании.       Майонез, горчица, каперсы. Зелёный лук, чеснок, оливковое масло. По вкусу можно добавить сок лимона, кайенский перец и вустерский соус.        — Что? — Фарлан несколько раз моргает. — Они снимают видео?       Вот и весь рецепт — нет ничего сложного. Но проще заказать на Амазон.        — Угадай, кто их потом смотрит.       Леви неторопливо прокалывает мембрану желтка и добавляет:        — У меня начинается тахикардия, когда я слышу, как кто-то что-то спрашивает на испанском. — Он поясняет: — Я плохо знаю испанский. Но я знаю, как звучат вопросы на нём.       Когда Леви подносит вилку с наколотым на ней хлебом к желтку, он замечает плескающуюся в нём крошечную фигурку. Миниатюрная женщина, плавающая в желтке, словно в бассейне с шиммером, имитирующим жидкое золото. От одного бортика к другому, сначала брасс, потом кроль.       Баттерфляй. Кроль на спине.       Ему кажется, что он кричит.       Он медленно понимает взгляд на Фарлана, но не видит никакой реакции — ни ужаса от незапланированного олимпийского выступления в малой форме, ни вопросов, какого хрена уже он устроил незапланированное неолимпийское выступление посреди дайнера. Официантка не спешит к ним на помощь, никто не бьёт его по плечу и не спрашивает, что произошло.       Стоит только поднести вилку поближе к желтку — она цепляется своими маленькими ручками за зубчики, старательно подтягивается и, усевшись на основании вилки, смотрит прямо ему в глаза. Те же убранные в пучок волосы, короткие, в отличие от волос на трупе, и тот же цвет. Смотрит с такой злостью, будто хочет выпрыгнуть и перегрызть ему шею. Он закрывает глаза, глубоко вздыхает, вздыхает ещё раз, и только потом снова их открывает.       Леви откладывает вилку в сторону и говорит:        — Может, это ритуал?       Допивает залпом остатки кофе и поясняет:        — Было у меня одно дело… В одном картеле ради повышения по рангу и уважения пили человеческую кровь и съедали сердце. Несколько таких записей до сих пор продают, хотя этот картель давно распался.       Фарлан выглядит так, будто сам пролежал несколько часов в болоте.        — Но у неё не вырезали сердце.        — Но мозг…        — Господи, — страдальчески стонет Фарлан, сжимая переносицу. — Это просто рана от удара по голове. Как ты вообще до этого додумался?        — Интуиция, — уверенно произносит Леви. — В любом случае, пока рано что-то предполагать. Ещё даже личность не установили.       Фарлан, отпив свой собственный кофе, спрашивает:        — Когда ты, кстати, собираешься в департамент шерифа?       Во рту появился славный привкус лакричного мармелада. Вкупе с бунтующим в желудке кофе, последние пару минут упрямо и настойчиво ползущим к горлу, они вызывают ошеломляющее желание выбить окно локтём и выблевать всё его содержимое вместе с запахом болот. Конечно, ему придётся поехать в департамент. Конечно, ему придётся сотрудничать с местными.        — Для начала, — говорит Леви, оттягивая неизбежное, — я собирался попросить тебя вернуть меня в бар, где я оставил машину.       Потом — сжечь нахер туфли вместе с костюмом.       Нахуй эту гостиницу. Нахуй Фарлана, который её посоветовал. Нахуй это расследование.        — Всё устраивает, сэр?       Леви переводит взгляд с выкрашенных в ярко-красный цвет стен, увешенных длинными свитками с какими-то традиционными японскими сюжетами, на гигантскую двуспальную кровать с таким же ярко-красным шёлковым постельным бельём и разбросанными сверху подушками чёрного и золотого цвета. Ещё раз смотрит на фишку в своей руке, которую используют здесь вместо визитки: «Ранчо у Эммы». Номер телефона. Адрес.       Ни слова про лав-отель. Ни слова про бордель.        — У вас все номера такие?       Ему надо было развернуться и уйти отсюда, ещё когда он заметил красное лакированное джакузи в виде сердца на первом этаже, недалеко от гостиной. Он убирает фишку в карман и уточняет:        — Есть хотя бы что-то в другой цветовой гамме?       Ему надо было развернуться и уйти отсюда, ещё когда у стойки регистрация его встретила управляющая в одном лифчике, высоких джинсовых шортах и, почему-то, расшитых ковбойских сапогах почти до колена.        — Мм… Есть вообще-то, но… — Она лопает огромный пузырь от жвачки с громким «чпок» и собирает языком её остатки с губ обратно в рот. — Там, короче, нет отдельной ванны. Сойдёт?        — Что значит нет отдельной ванны?       Она жуёт жвачку, прислонившись плечом к стене у двери, и говорит:        — Я имею в виду, там нет отдельной ванны.       — Что значит…        — Боже милостивый, — утомлённо вздыхает она. — Типа, ванна находится прямо в номере. Так чё, вас всё устраивает, сэр?        — Здесь есть поблизости ещё гостиницы? — с надеждой в голосе спрашивает Леви.        — Неа. — «Чпок». — Но если поедете по 35-й магистрали. — «Чпок». — Миль через сорок наткнётесь на мотель.       Леви досадливо морщится и думает, что удивляться не стоит, — не то чтобы у жизни была привычка поворачиваться к нему лицом, чтобы сейчас разыгрывать возмущение: искренне всё равно не получится, а неискренне тоже не получится. В конце концов, у него не выйдет обмануть даже себя — это справедливо для любых утверждений. Альтернатива: в липкой и грязной одежде, мокрой от пота рубашке, тащиться почти час в неизвестность, в глупой надежде, что он найдёт что-то получше. Найдёт хоть что-то вообще. И всё это — в сопровождении давящей на лобные кости боли, нестерпимой жажды и желания отрубиться на месте из-за бессонной ночи, желательно — прямо сейчас и в прохладной воде.       Он просит показать ему второй номер, и тот оказывается приемлемым, если за приемлемость можно считать развешенные на стенах оленьи головы, побелевший от пыли паркет и деревянную ванну, обтянутую тремя металлическими узкими лентами, прямо рядом с кроватью.       Возвышающуюся над полом ванну на четырёх резных ножках, напоминающих собачьи или куриные.        — Меня, кстати, Лора зовут, — между делом говорит Лора, пока Леви пытается подбодрить себя наличием микроволновки, чайника и холодильника. — Я, если что, тут внизу буду. Ну, в смысле я тут живу.       Высоким и наверняка мягким матрацем на кровати из очищенных от коры брёвен.       Лора шаркает мыском сапога по паркету и добавляет:        — Мне это ранчо от бабки досталось, а продать не выходит. Ну, сами понимаете, да?       Проходя внутрь, Леви сразу чувствует, как к коже прилипает пыль — далеко не самое приятное явление, от которого хочется расчесать ладони до костей и мяса, там, хотя бы, отсутствуют нервные окончания. Он вздыхает, и долго жмурит глаза, и не сразу замечает, что Лора продолжает стоять в дверном проёме, а когда замечает, почти вежливо интересуется: есть ли тут что-то вроде средств для уборки? тряпки?       «Вежливо» — потому что всё же успевает проглотить одно «ебанные». «Почти» — потому что не успевает второе.        — Ага, под раковиной. — Она указывает в сторону туалета. — Чё-то ещё?       И сама добавляет:        — А!       Уточняет: если что, вай-фай не работает.       Уточняет: если что, кондиционер тоже.       Она указывает на вентилятор.       «Обосраться», — думает Леви. Едва ли от него будет хоть какой-то толк в этой духоте.       Лора продолжает смотреть, как он ставит чемодан у кровати, накрытой бледно-голубым постельным бельём и бледно-розовым пледом, брезгливо оглядывает кружки и полотенца. Вместо кресла — деревянная скамейка из брёвен, сверху — красная подушка, расшитая белыми и золотыми цветами.       Лора продолжает смотреть, когда Леви уже устаёт от её сверлящего взгляда в спину и говорит:        — Спасибо? Это всё.       Она пожимает плечами, прежде чем ещё раз лопнуть пузырь и оставить его наконец в одиночестве. Стоит только поставить телефон на зарядку, и он взрывается уведомлениями. Каин: если меня выдернут из отпуска в твою сраную луизиану, я прилечу только чтобы вытащить тебе кишки через нос Каин: мы друг друга поняли? Вы: Я сломаю тебе запястья, если попытаешься Каин: отлично, значит поняли Вы: Можешь расслабиться, только меня назначили на расследование. Пока я не установлю связь между этими делами, ты в безопасности Каин: это ты в безопасности, пока не установишь связь между этими делами Каин: будет лучше, если ты ошибся. серьёзно, если они реально проскочили на юг мимо нас и доберутся до техаса, мы их уже никогда не поймаем       Стащив с себя мокрую и липкую одежду, Леви тут же залезает в ванну, обессиленно подставляя лицо и волосы под холодную воду из-под крана. «Может, Каин и прав, чёрт возьми», — думает он, пока безостановочно разминает плечо, пытаясь избавиться от фантомного ощущения стянутости, словно его перетянули пищевой плёнкой, как говядину в супермаркете: хотя прошло почти пятнадцать лет с пересадки кожи, это чувство теперь, видимо, с ним до конца жизни, вместе с воспоминаниями. Может, поэтому он сразу подумал об этой версии? Говоря по правде, он вообще не особо думал, и не то чтобы был в состоянии это делать: просто увидел связь, а связь иногда может дать больше подсказок, чем любые улики.       Говоря по правде, связь эта могла быть натянутой на уши. Совпадением, в которое он уверовал, как в святыню, — того и гляди замироточит. Для того, чтобы быть верующим, вовсе необязательно поклоняться богам.       Самая большая ошибка любого расследования — подгонять улики под определённую версию.       Натягивать сову на глобус. Ставить телегу впереди лошади.       Но в одном сомневаться больше было невозможно: он не сошёл с ума.       Он, чёрт возьми, не сошёл с ума.       Правда неизвестно, что на самом деле хуже. Потеря рассудка — это хоть какое-то объяснение, но… вещие сны? или что это вообще такое? Всю свою жизнь он построил на отрицании каких-либо сил, помимо человеческих — сначала чисто назло, а потом — когда окончательно убедился, что ад находится на Земле, что нет ничего, что могло быть хоть как-то оправдать всемогущего и всеблагого: для него самого будет лучше не существовать. Его лучшим адвокатам стоит заботиться не о вопросе, как он может создать камень, который не сможет поднять, а как вымолить прощения у человечества.       В целом, жизнь в их захолустье и без того самый быстрый путь к атеизму.       Мамины лоа хотя бы не притворяются заинтересованными в человеческой судьбе. Папа Легба не рассуждает об ограниченности мирского познания. Не говорят: «Неспособны понять божественный план». Или: «Смиритесь с малым злом, ради избегания большего». Никто из них не кричит: «Ты не выбирал Бога, Бог выбрал тебя!»       Если он не перестанет сейчас трахать себе мозги, ища объяснения в рандомных мистических концепциях, вопрос о сумасшествии снова придётся поставить ребром.       Впрочем, с мамой всё равно придётся поговорить об этом: всё же версия с ритуалом не просто так пришла ему в голову, тем более подобным образом, а Вуду — самая распространённая здесь религия, после всех деноминаций христианства. Баптисты. Пятидесятники. Католики. Методисты. Луизианский Вуду. Худу. Порядок варьируется от городу к городу.       Втирая в кожу и волосы шампунь из маленького белого пакетика, любезно предложенного гостиницей, Леви пытается мысленно представить этот диалог. Хотя, для начала, лучше попробовать представить саму эту встречу. За последние пятнадцать лет, её он видел только через экран ноутбука и мобильного телефона, а голос слышал только через динамики.       Натягивая джинсы, он вспоминает, что не рассказал ей о своём приезде в Луизиану, оставляя себе шанс для отступления.       Застёгивая рубашку, он вспоминает, что тут может быть Кенни, и его нельзя пристрелить на месте: мама, скорее всего, расстроится.       Глядя на костюм, он решает действительно просто выкинуть его. Всё равно купил в «Уолмарте» меньше чем за сотку баксов.       Леви щурится от слепящих солнечный лучей из окон гостиной даже сквозь затемнённые очки, скрывающие его покрасневшие белки и ввалившиеся синяки от взглядов приличного общества — если конечно, хоть какое-то общество здесь можно назвать приличным. Капельная кофеварка заполняет стекольный кувшин с такой скоростью, что за это время он мог бы и уснуть, и даже успеть выспаться, и если бы не новоприобретённый страх перед засыпанием, он, скорее всего, так бы и поступил.       Но ехать потом к шерифу после кошмаров не сильно хочется: видения могут повлиять на его способность мыслить разумно — как минимум. Как максимум — он просто не проснётся до вечера и подкинет парочку новых причин к старой доброй ненависти к Бюро. И без того его не поставят во главу расследования, не хватало ещё получить задание по поиску в архиве похожих дел за последние десятки лет.       Чем больше он об этом думает, тем чаще в голове мелькают мысли запустить в стену и этот кувшин, и стоящие рядом чашки, и, в идеале, собственный кулак, и хотя никаких особо эмоций он не испытывает, мышление всё равно подсказывает, что это самый правильный и надёжный способ поведения в данной ситуации.       Под данной ситуацией имеется в виду: похмелье, головная боль, нестерпимая жажда, жара и желание спать, предстоящая поездка к шерифу, высокий шанс на унижение от любого встречного, необходимость ехать в их общину в пригороде Грас-Руж.       Мама. Кенни. Павлин, орущий на крыше, как мартовский кот.       Блядство.       Старуха, сидящая в нежно-розовом кресле с гобеленовой обивкой — словно он вдруг оказался в замке принцессы времён девятнадцатого века, — прозорливо смотрит, как он садится в точно такое же напротив — на белых резных ножках. Ощущается, словно весь интерьер этой гостиницы хочет свести его с ума — его будто протащили сначала через комнату для съёмки порно, потом через домик лесоруба на отшибе из начала двадцатого века, а сейчас позвали пить чай с английской королевой.        — Кто-то потревожил kalunga, — внезапно сообщает она, глядя ему в глаза.       Она цепляется за ожерелье на шее, сплетённое из разноцветных бусин, и добавляет:        — И привратник там, где его быть не должно.       Леви бездумно кивает, хотя не уверен, насколько она может это увидеть своими полубелыми склерами. Будто оказался в детстве: когда-то он так же сидел у живущей в лесной лачуге женщины, которую избегала вся община, а он случайно сдружился — как-то, проходя мимо её дома, он засмотрелся на белок, копающихся в горшках с растениями на крыльце, а она, заметив это через окно, вышла пожаловаться, что не знает, что с ними делать: они постоянно закапывали там орехи, а ей было слишком жалко засыпать землю перцем, лишая их доступа к своим сокровищам.       А ему стало ужасно жалко её. Не поднимая глаз, он стоял и слушал, как от рассказала про белок она перешла к также живущим в горшках жабам, потом к мужу, потом к детям, потом предложила ему гамбо из креветок, который только что приготовила, и дала кусок вкусного кукурузного хлеба.       Ему было ужасно стыдно перед ней. В общине её называли ведьмой, с ней было запрещено не просто общаться, а даже поддерживать зрительный контакт. Пастор неоднократно напоминал: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием?»       Он говорил: «Что общего у света с тьмой?»       И что бережёт их, ограждая от общения с бесами.       А из-за нелепой херни и слухов, потом пастор начал говорить тоже самое про него. «Не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником или хищником; с таким даже и не есть вместе» — такие дела.       А она рассказывала про своих духов, которых называла именами католических святых, и в какой-то момент он вообще перестал понимать между ними какую-либо глобальную разницу.       Старуха же напротив тычет в него указательным пальцем и возмущается:        — Ты!       Трясёт рукой, гремя такими же браслетами из бусин на запястье, и фыркает:        — От тебя несёт ромом и базиликом. Ты!       Леви чуть не давится кофе. Он даже оборачивается через плечо, не будучи уверенным, что она действительно обращается к нему, но позади никого нет.       Нет вообще никого — ни Лоры, ни каких-либо ещё постояльцев.       — Это текила, мэм.       Она, совершенно не впечатлённая его ответом, моргает, опускает руки на колени, поправив по пути длинный красный сарафан, вышитый разными цветами и узорами, и вдруг поднимает к потолку голову, говоря в пустоту: «Твоя судьба родилась вместе с тобой».        — Твоя судьба родилась вместе с тобой, — повторяет она снова, уже глядя ему в глаза, не оставляя шанса на вопрос кому предназначалась эта фраза. — Есть много дорог.       Леви снова кивает — не то чтобы у него было что-то в качестве альтернативы. В целом, для её возраста удивительно, что она вообще способна так отчётливо и ясно разговаривать, даже если говорит она полную чушь. Он делает ещё один глоток кофе и практически цепенеет, заметив в зеркале, висящем у арки между вестибюлем и гостиной, заходящую в гостиницу фигуру.       Как снова превратиться в ребёнка, как заново учиться дышать. Он не должен ничего чувствовать, но несколько секунд не может ни сдвинуться — будто его облили водой и сунули в морозильную камеру со свиными тушами на ночь, — ни сделать вздоха, так и держа чашку около рта, глядя на повзрослевшего Эрвина — всё та же белая льняная рубашка с короткими рукавами, галстук и светло-серые брюки, та же белая чёлка, напоминающая утиный пух. Не узнать его просто невозможно, кажется, Эрвин даже не изменился, разве что стал выше раза в полтора — скорее всего, он едва достанет ему до плеча.       От мысли, что они могут встретиться прямо сейчас, что он может его заметить, от чуть запоздалого осознания, что он вообще возможно пришёл сюда именно к нему — и, скорее всего, так и сделал, — сердце пропускает пару настолько внезапных ударов, что Леви моментально приходит в себя, и даже умудряется отцепить невидимую руку, сжимающую глотку, снова наполнить лёгкие долгожданным кислородом.       Он никогда не думал, что они встретятся ещё хоть раз в жизни, он настолько привык существовать с этим знанием, что даже не вспомнил об Эрвине, думая о поездке в общину, так старательно отгонял любые, связанные с этим мысли, что и правда поверил в его отсутствие.       Если бы он попытался представить, как увидит его, хотя бы на минуту раньше — предположил бы, что небо и земля поменяются местами.       На самом деле — ничего подобного не произошло.       На самом деле — ни Эрвин-взрослый, ни Эрвин-ребёнок ни в чём не виноваты, но тогда ему требовалось найти жертвенную козу, чтобы не сойти с ума, побираясь по местам для бездомных, прячась от полиции, сидя на крышах, соколом, и передавая маршрут патрулей боссам, чтобы выторговать себе один лишний день.       Эрвин был самым очевидным выбором на эту роль.       И тот его до сих пор не заметил, но чем дольше он будет тут сидеть, парадируя глиняную статую, тем скорее это утверждение перестанет быть верным.       Леви дожидается, пока Эрвин пройдёт до стойки регистрации в глуби вестибюля, и подрывается с места взбешённым койотом. Старуха хватает его за руку, как только он оказывается рядом — от неожиданности Леви на мгновение снова замирает: версия со слепотой, видимо, всё же нежизнеспособна.       И в это самое мгновение старуха припечатывает:        — Уважай силы, которые движут вселенной.       «Обосраться», — думает Леви.        — Изумительно, — не сдержавшись, говорит вслух и одёргивает руку, краем глаза продолжая напряжённо отслеживать перемещение Эрвина.       Бесшумно сбежать у него за спиной оказывается проще, чем оторвать фильтр от сигареты. Игнорируя иррациональное желание нассать ему в бензобак — так и не поменял свой старый, кремовый, словно конфетка, пикап, — Леви забирается в «мустанг» и тут же поворачивает ключ в замке зажигания, и — стоит отдать ему должное — даже не ударяет ладонями по рулю. Салон уже успел нагреться — ощущается, как усесться задницей на котёл где-то в аду.       А зачем, если так подумать, Эрвин приехал? Откуда узнал, что он вообще здесь? Что ему было нужно?        — Это не имеет никакого смысла, Дэйзи.       Потрёпанная кукла из маминой коллекции, висящая на зеркале заднего вида, разумеется ему не отвечает и не помогает — разве что буднично смотрит, как на придурка.       — Ладно, он мог узнать только от шерифа, а тот в свою очередь от Фарлана, — предполагает Леви, включая кондиционер. — Значит, шериф уже успел связаться с Эрвином.       Он откидывает солнцезащитный козырёк, спасаясь от разрастающихся лучей, окрашивающих и поля, и небо, и листву в белёсые оттенки, словно в мутную молочную плёнку, накрывшую весь город, будто колпаком.       — Зачем шериф связывался с Эрвином, Дэйзи? Они установили личность? Она из общины?       Почему именно с Эрвином?       Въехав в центральную часть города Грас-Руж, Леви не может отделаться от ощущения, что находится во сне, потому что сам город всё ещё спит. Но — и это очень важное «но» — ощущение это сквозит ужасающей неестественностью: будто он как раз и должен спать вместе с ним, и даже спит вместе с ним, просто резко смог это осознать. Попал в осознанный сон. Из рода таких снов, где можно делать что угодно (это ведь сон, не грозящий никакими последствиями).       Всё что угодно, но за одним исключением — тут невозможно проснуться.       Когда-то давно его постоянно преследовали подобные кошмары, кажущиеся реальностью больше, чем сама реальность, даже если знать, что это лишь кошмар, — ему снилось, как он просыпается у себя в комнате, но стоит только встать с крови — и проваливаешься в темноту, в бездну с сырым запахом плесени и могильным холодом из щелей в полу. Психолог в Куантико говорил, что так мозг пытается реконструировать опыт в безопасной форме, а потом Леви, на всякий случай, перестал что-либо ему рассказывать — всё его обучение в академии, сделка с заместителем директора Пиксисом, возможность попасть в Бюро и так напоминали нереальный сон из разряда самых пугающих кошмаров: когда всё по щелчку становится настолько хорошо, что пробуждение будет невыносимым. А проснуться он боялся всё в той же бездне, на казни крыс.       В такое время на улицах нет вообще никого — ни местных, ни туристов, только редкие люди, которые не дошли до дома после баров; большинство же или ещё не покончили с барами, или ещё не проснулись.       Или из тех несчастных, подчиняющихся рабочему графику государственных структур, вроде него. Большинство других заведений в городе живут в своём собственном режиме, позаимствованном у подростков в эре бунта.       Когда Леви останавливается на череде перекрёстков, один из которых ведёт к департаменту шерифа, с таким же визгом, пародирующим визг от шин, останавливаются и все его мысли.       До него наконец доходит.        — Блять, — цедит Леви, сжимая руль до выпирающих толстыми змеями вен на предплечьях и кистях, до выпирающих сквозь побелевшую кожу острых костей на костяшках. — Конечно. Эрвин теперь пастор. И, конечно, входит в городской совет.       Дэйзи наверняка бы утомлённо моргнула, осудив его глупость, и назвала бы тупицей, если бы умела. Хочется съехать куда-то на обочину, выбраться из удушающих однотипных персиковых зданий, и там вытолкнуть из себя злость, наполнив вместо этого лёгкие кислородом. Это даже не злость, а бешенство — да, жизнь не имеет привычки поворачиваться к нему передом, но границы должны быть у всего, а необходимость контактировать с Эрвином во время всего расследования — это как добровольно залезть к подкроватному монстру, зная, что это сюжет из Скуби-ду.       Зная, что под маской нет ни дьявола, ни спасителя, но не иметь возможности объяснить это собственной нервной системе.        — То гамбо, — говорит Леви. — Она потом рассказала мне рецепт. Самое главное — специи.       Сладкий перец, лук и сельдерей.       Кайенский перец, паприка и орегано.       К тому моменту, когда Леви выходит из машины у здания департамента, наконец получается запихнуть все эмоции обратно в те трещины, из которых они просочились, вместе с раздражительностью на духоту и запах гниющих листьев из дренажных канав со стоячей водой. Он даже не успевает продемонстрировать удостоверение офицеру за стойкой, как слышит за спиной звук, похожий на вежливое покашливание.        — Шериф Найл Док, отделение Грас-Руж. — Ему протягивают руку для пожатия. — А вы, как я понимаю…        — Специальный агент Аккерман. Отдел по борьбе с организованной преступностью.       Леви пожимает руку, показывает кожаный бумажник с золотым жетоном и удостоверением снизу и добавляет:        — Тот самый федерал, с которым вам придётся работать.       Шериф Док смеётся, приглашающе указывая рукой вглубь коридора. Явно сам не из местных — Леви не может припомнить ни его самого, ни семью с этой фамилией, — скорее всего, прислали из департамента прихода Лафайетт.        — Честно говоря, я не против помощи. — Он открывает перед ним дверь в офис, проходит внутрь и добавляет: — Кофе?        — Откажусь.        — Так вот, — продолжает Док и протягивает папку по делу, — я не против помощи, говорю, и понимаю, что когда в дело вступает ФБР, обычно именно оно возглавляет расследование, но…       Леви кивает, присаживаясь за офисный стул у длинного стола, приставленного к столу самого Дока. Почти пустой и аккуратный — компьютер, лежащие пирамидой друг на друге папки, небольшая фоторамка и маленький кактус в горшке. Про эти «но» он прекрасно в курсе и ожидал чего-то подобного — по-другому в таких глубинках вообще не добиться сотрудничества, по крайней мере такого, чтобы это не превратилось в войну.       Завуалированные оскорбления и угрозы. Открытые оскорбления и угрозы. Изумительный опыт невероятно медленного расследования, состоящего из оправданий.       Док у окна включает чайник и говорит:        — Но работать вы будете не со мной, а с моим заместителем и другими офицерами, а я не хочу, чтобы вместо расследования…        — Мы мерились членами, — подсказывает Леви. — Я в курсе, можете не оправдываться.       Он раскрывает папку и удивлённо спрашивает:        — Джейн Доу? Вы не смогли её опознать?       Смотрит, как Док с озадаченным видом разглядывает пейзаж на окном, эти крошечные персиковые домики за парковкой, игнорируя звук вскипевшего чайника, потом оборачивается и отвечает:        — При ней не было никаких документов. Никаких совпадений по стоматологическим и полицейским базам, никого похожего по описанию из недавно пропавших. Мы вообще сперва подумали, что она из общины, ну, знаете, тут недалеко от города, знаете, да? Мне просто передали, что вы сами здесь выросли…       «Конечно, блять, тебе передали», — зло думает Леви, перелистывая до предварительного отчёта от коронера. Дату смерти установить не удалось из-за воздействия окружающей среды, на момент извлечения из воды трупное окоченение отсутствовало, предположительно смерть наступила минимум трое суток назад. Ожидание результатов токсикологической и гистологической экспертизы, дата вскрытия назначена на сегодняшний день.       Ничего толкового.       Леви переводит взгляд на Дока:       — Вы уже связывались с пастором?        — Да, Эрвин, он вот, только что приходил. Вы его наверное тоже знаете, да? Эрвин Смит, его отец ещё…        — Давайте ближе к делу, — говорит Леви.       В отчёте криминалиста тоже ничего полезного. Никаких улик — если что-то и было, то всё давно уничтожили болото и дожди. Док садится напротив, мешая сахар в чашке с кофе.        — Конечно, да. Так вот, Эрвин её тоже не узнал. Сказал, видит впервые в жизни.       Громко стучит ложкой о стенки чашки и добавляет:        — Мы планируем сходить в остальные церкви в городе после брифинга, может, там её кто-то узнает. Если она, конечно, вообще из местных, в чём я не могу быть точно уверен.        — Почему вы думаете, что она как-то связана с церковью?       Док пожимает плечами и хмыкает:        — А кто здесь не связан?       Делает несколько глотков кофе и насмешливо добавляет:        — Ну, знаете, да, что вас первым спросят после знакомства?       Леви закатывает глаза.        — «Какую церковь вы посещаете».        — В точку. — Он довольно кивает. — Так что, либо в ней опознают прихожанку, либо местного изгоя. Либо она, всё-таки, не отсюда.       «И скорее всего, — меланхолично думает Леви, — раз до сих пор она никому не показалась знакомой, она действительно не отсюда». В городе, где население меньше пяти тысяч человек, трудно не попадаться на глаза хоть кому-то из офицеров. Патрулирование улиц, магазины, рынки, кино, бары — хотя ладно, баров тут дохера и больше, — хоть где-то, но они должны были пересекаться.       А если они не узнают, кто она, то всё осложнится ещё больше. Не получится узнать, когда её последний раз видели живой, установить точную дату смерти, возможных свидетелей.       Круг окружения, интересы, враги, места которые она посещала чаще всего, маршрут перед убийством.       Звонки, сообщения, социальные сети.       Придётся тыкаться в пустоту. Леви ожидал хоть каких-то зацепок, но сейчас у них вообще ничего нет.        — И всё же, агент Аккерман, — нервно говорит Док. — Когда мне звонил ваш начальник… Ну, как я понимаю, вы предполагаете…        — Я ничего не предполагаю. — Леви закрывает папку и откладывает её на колени. — Мне нужно либо исключить, либо подтвердить возможную связь этого дела с нашим расследованием.        — Да, конечно, — кивает Док, а потом отставляет в сторону чашку и добавляет уже тише: — Просто организованная преступность… Ну, сами понимаете, то есть, у нас тут нет ничего подобного.       Леви снова закатывает глаза. Конечно, ничего подобного. У кого не спроси — у всех нет ничего подобного. Он ставит локти на стол и говорит:        — Три действующие организации в Новом Орлеане. Я уверен, что смогу достать здесь что угодно, если дадите мне пару часов.       Он добавляет:        — К тому же, мы также рассматриваем версию, что они движутся в сторону Техаса.        — Да, конечно, — вкрадчиво начинает Док и опять кивает, — просто… Не хотелось бы ограничиваться только этой версией, понимаете, да?       Леви едва сдерживается, чтобы не закатить глаза в третий раз, и, сжав зубы, говорит: «Предельно». Ему нравится шериф Док — в целом, это лучшее, что он мог получить в подобном месте, и намного лучше всех самых оптимистичных вариантов из списка тех, что он успел вообразить — безнадёжно, как думал — по пути в департамент. Но даже от него чувствуется предвзятость: будто Леви сюда приехал исключительно с целью засовывать им палки в колёса. Отобрать и запороть их дело.       Натягивать сову на глобус. Ставить телегу впереди лошади.       Леви выпрямляется, растягивая мышцы на плечах, и, глядя на успокоившегося Дока, спрашивает:        — Кто обнаружил тело?        — Тут такое дело… — Он откидывается назад и скрещивает руки, постукивая указательным пальцем по локтю, явно выдерживая небольшую паузу, и, сразу поняв, что и тут не стоит ждать ничего хорошо, Леви шумно выдыхает. — В полицейское управление поступил анонимный звонок, а они уже сообщили нам. Так вот, им удалось выяснить, что звонок поступил из местного бара, но мы пока не смогли связаться ни с владельцем, ни с сотрудниками.       «Разумеется», — думает Леви. Ничего хорошо. Сейчас тот скажет, что нет никаких камер, нет никаких свидетелей, а даже если и были — никто ни в чём не признается. Док поджимает губы и добавляет:        — Снаружи нет камер, на которые попадает вход в заведение. Остаётся надеяться, что его запомнил бармен, либо, что получится найти свидетеля. Но говоря честно… — Он раздражённо выдыхает, прикрывая глаза. — Скорее всего какие-то пацаны устраивали проверку на храбрость на болотах и наткнулись на неё. Либо блогеры. Ну, знаете наверное, да, эти расследователи городских легенд.       Док кривится и говорит:        — «Здесь видели лугару в последний раз».       Явно цитируя, говорит:        — «Расследование загадочного звонка в 911». — Он так драматично и утомлённо качает головой, что Леви позабавлено фыркает. — Ко мне такие приходили один раз, знаешь, с камерами всякими, снимали меня, спрашивали, можно ли, мол, поговорить с офицерами, которые выезжали на тот вызов. Ну, я их и отправил в дорожную полицию, мол, с ними разбирайтесь.       Этому на самом деле даже не стоит удивляться. Леви и сам может процитировать все эти заголовки, припомнить множество звонков и подобных рассказов. «Почему в Аппалачах пропадает столько людей?» «Люди-дикари из гор: мы узнали правду». «Ужасающая история о скинуокере: мы провели ночь в восточном Кентукки».       В общем, что угодно, лишь бы не бояться настоящей реальности.       На некоторые он даже сам выезжал, подозревая, что случайные свидетели, вторя местному фольклору, видели монстров в наркоторговцах, совершающих сделки в отдалённой местности у пещер.       Не то чтобы они не были неправы: все монстры — люди, и он сам один из них.        — Есть запись звонка? — спрашивает Леви.        — Да, нам… Мм. Вы думаете, всё же мог позвонить сам убийца? Я имею в виду, спустя столько времени после, это как-то…       Их прерывает внезапный стук в дверь — Леви оборачивается, опираясь предплечьем в спинку стула, и смотрит на практически вбегающего внутрь Фарлана. Тот удивлённо моргает, явно до сих пор не привыкнув, что старый друг из прошлого теперь будет надоедливо маячить перед глазами, но быстро отмирает и протягивает Доку какие-то бумаги.        — Вот, шеф, — говорит Фарлан. — Результаты аутопсии.       Док, привставший со стула, пока тянулся за документами, тут же плюхается обратно, почти комично раскрыв рот. Он хмурится, переводит взгляд с бумаг на Фарлана и спрашивает:        — Уже провели? Подожди, а почему… Я должен был… А кто присутствовал из наших?        — Заместитель шерифа Йегер, сэр.        — Зик?       Леви сам не замечает, как спрашивает это, и повторяет:        — Зик Йегер?       И Фарлан, и Док смотрят на него с совершенно пустыми лицами, явно не понимая, в чём причина такого удивления. Фарлан кивает, бормоча: «Ну да», и Леви мерещится у него в глазах что-то среднее между «а я тебя предупреждал» и «теперь тебя что-то не устраивает?», но, на самом деле, он действительно просто удивился, не более: Зик, как он его помнит, был идейным и пассивным — Леви скорее ожидал, что Зик будет бодаться за место пастора с Эрвином или построит свою собственную церковь ровно напротив старой, титула «Отец Йегер», но никак не «заместитель шерифа».       «Идейный» и «пассивный» — весьма паршивые характеристики для правоохранительных органов. Особенно, когда к ним можно добавить «блаженный». Не от мира сего. Сам себе на уме.       Леви пожимает плечами и отводит взгляд к окну за столиком Дока, оставляя их разбираться с бюрократией без своего наблюдения. Док постепенно переходит от постоянного повторения «почему?..» к «в принципе, нет конечно никакой разницы, но почему?..», а Фарлан явно не понимает куда себя деть, судя по звукам, постоянно переступая с ноги на ногу. Бедный парень. Отчего-то, Леви чувствует себя совершенно некстати — и не только тут, в офисе шерифа, но вообще в этом городе: конечно, это не Зику не место на этой должности, а ему самому давно не место здесь — он как мифическое существо. Городская легенда. Слух, которого в действительности быть не должно.       У Леви наконец выходит разглядеть рамку с фотографией на столе у Дока: он сам, явно моложе, привлекательная женщина, явно из городских, судя по косметике и одежде, и, видимо, их маленькая дочь на руках у Дока, в воздушном белом сарафане. Позади между ними, приобняв обоих за плечи, стоит Эрвин. Все счастливые до омерзения.       «Как трогательно», — раздражённо думает Леви. Док поднимается и говорит:        — Так, ладно, обсудим результаты на брифинге.       Они проходят внутрь просторного конференц-зала одними из последних, а, возможно, и последними — Леви не может не нарадоваться этому простому факту: он сходу замечает несколько отдалённо знакомых лиц и даже пару человек из общины, включая Зика, сидящего в главной части зала, прямо напротив трибуны — тот обернулся в их сторону, мазнул взглядом по Леви, не особо удивляясь его присутствию (либо не подав виду, либо не узнав), и с тем же безразличием развернулся обратно — достойный уровень внимания к себе, который Леви хотел бы сохранить.       Он сперва даже и не признал щуплого и длинного подростка из прошлого в громоздкой бородатой фигуре в первом ряду, но всё та же растрёпанная шевелюра и круглые очки помогли сопоставить двух таких разных людей в одного конкретного.       Пропустив перед собой Фарлана и Дока, Леви прислоняется к стене у входной двери, скрещивая на груди рук. Пройдя к трибуне и бросив несколько коротких приветствий, Док откашливается и говорит:        — Так вот, начну с главного: мы формируем оперативную группу.       У Леви чуть челюсть не отвешивается — он даже слышит щелчок суставов, прежде чем, спохватившись, захлопывает рот обратно. Какая нахер?.. Что?.. Док не сказал ни слова об этом за всё время, что они провели у него в офисе, и, судя, по удивлённым вздохам и шёпоту самых отважных и смелых, такой же сенсацией эта новость прозвучала и для остальных.       Док откашливается ещё раз — уже нарочито, намекая, кто-то главный — и продолжает:        — Согласно результатам вскрытия, у меня, то есть, у судмедэксперта… — Он чётко переводит взгляд на Зика и, дождавшись от него кивка, продолжает: — Так вот, согласно результатам, все травмы были нанесены посмертно и умышленно, а именно…       Он достаёт бумаги из папки и, прищурившись, начинает перечислять:        — Извлечение правой большеберцовой кости. Скальпированная рана на левом плече. И…       Нахмурившись, придвигает бумаги чуть ли не к носу, будто не верит в написанное, и добавляет:       — И извлечение затылочной доли мозга.       Леви переводит взгляд на Фарлана — он мог бы быть даже торжественным и злорадным, не будь ему настолько дурно от всего услышанного, — тот сидит, схватившись то ли за грудь, то ли за живот, и медленно оборачивается на него. На лице у Фарлана явное желание опустошить желудок, и Леви кажется, что он слышит телепатическое «скоты», произнесённое его голосом.        — Итак, в связи с этим, — говорит Док, — мы формируем оперативную группу, которую возглавит заместитель шерифа Йегер. Все же помнят произошедшее в приходе Танджипахо в две тысячи пятом году?       Он даёт вопросу повиснуть в воздухе, медленно обводя взглядом нависшую в зале тишину. А Док, чёрт возьми, хорош — Леви бы не подумал, что у него хватит яиц разрушить неприкосновенность церкви в глубоко религиозном городке рядом с фундаменталистской общиной. Дождавшись, наконец, уверенных кивков, Док продолжает:        — И, конечно, в первую очередь нужно обратить внимание на более экстремальные виды религий. Только прошу вас. — Он делает явный акцент на «прошу», как бы намекая, что таким тоном обычно отдаёт приказы. — Без сатанинской паники. Сохраняйте холодный ум. Но, разумеется, пока что это лишь версия, с оговоркой на домыслы, и вы не должны сосредотачиваться только на ней. Так вот, к следующему вопросу…       И Док переводит цепкий взгляд на него, за которым следуют повороты голов всех остальных присутствующих. Леви самому хочется так же отвернуться и поискать где-то у себя за спиной объект всеобщего внимания, но у него за спиной есть только белый бетон. Осторожно кивнув и проигнорировав внезапно разбухшие органы, стиснувшие лёгкие, вместе с мыслями о скоротечности бытия, Леви медленно опускает руки, перекладывая папку по делу из одной в другую, и отвечает на просьбу представиться:        — Специальный агент Аккерман, ФБР. Отдел по борьбе с организованной преступностью, Кентукки. Отрабатываю возможную связь этого убийства с одним из наших расследований.       Связь эта, говоря честно, тает, как мороженное под солнцем. Посмертные ранения не имеют никакого смысла — разве что, она скончалась, не выдержав пыток, а те, испугавшись реакции босса, решили завершить начатое, чтобы на фотографиях в качестве доказательств все нужные следы были в наличии. В любом случае, этого факта недостаточно, чтобы собирать чемодан и уезжать отсюда — впрочем, он не уехал бы, даже будь их достаточно: ему нужно раскрыть это дело, кто бы за ним не стоял, как минимум по личным причинам. Как максимум — по морально-этическим и долгу. Стоя сейчас в этом конференц-зале, под этими недружелюбными, удивлёнными узнаванием, взглядами, после бессонной — которой по счёту — ночи и с головной болью, Леви внезапно чётко и ясно, подобно существованию солнца, осознаёт, что эта девушка всё это время обращалась лично к нему.       Мысль, что она пыталась его предупредить и молила о спасении, пока он в смятении таскался от стены до стены у себя в квартире в Кентукки, Леви задвигает гнить в тот самый отдел сознания, где лежат все остальные мысли, связанные с виной.       Сгнить вместе с ней он может попозже, как только закончит это дело.       Док довольно кивает, услышав его ответ, и говорит:        — Это ещё одна версия. Нам не дали доступа к материалам этого расследования, так что агент Аккерман займётся ей самостоятельно и проинформирует нас о результатах.       Дальше он выпрямляется и говорит:        — Так вот, теперь о назначениях: к нам пришлют дополнительный патруль пограничной службы для помощи в отслеживании подозрительных перемещений за границу штата. Полицейское управление города Лафайетт займётся изучением камер видеонаблюдения. Группа Йегера — на вас поиск потенциальных свидетелей и идентификация личности жертвы. Обойдите все близлежащие заведения, в первую очередь займитесь церквями. А что касается агента Аккермана…       И снова этот прищуренный взгляд, от которого не ждёшь ничего хорошего.        — Так вот, агент Аккерман, я прошу вас заняться исследованием возможных религиозных мотивов. В первую очередь — Вуду.       Это было ожидаемо. Лишь изогнув бровь, Леви глотает все язвительные возмущения по поводу такого решения, вкупе с раздражением, отозвавшемся на пару тихих смешков, прокатившихся по залу. Конечно, куда его ещё могли припахать — сына ведьмы, пригретую на груди змею, гомика-вудуиста. Конечно, Доку уже передали не только, что он здесь вырос, а, судя по всему, всю его биографию с момента рождения, появления в церкви и исключения из неё.       Фотография с Эрвином.       Разумеется.       Хотя стоит отдать ему должное — с точки зрения практичности и эффективности, выбор весьма резонный. Кто-то вроде Зика первым делом попрётся в вуду-шопы, где с его плеч соберут выпавшие волосы для куклы, поглумятся и отправят восвояси ни с чем.        — Так, и во вторую очередь, — добавляет Док, постучав сложенными бумагами по трибуне для возвращения внимания, — займётесь общиной. Я хочу, чтобы…       Зик поднимает руку и говорит:        — Подождите, шеф, но…       Док ещё раз стучит бумагами, снова нарочито громко прочищает горло и, дождавшись, пока Зик опустит руку, продолжает:        — Так вот, что я говорю-то… Я хочу, чтобы вы ещё раз опросили людей, возможно, кто-то всё-таки сможет её опознать, или, может, что-то видел или слышал во время совершения убийства, в общем — разберётесь. Всем всё ясно?       Всем, видимо, всё было ясно — никаких больше вопросов не следует, а сам Леви давно выбрал лишний раз не отсвечивать, придерживаясь стратегии молчания. Остаток брифинга проходит в вопросах о прессе — что можно говорить журналистам, что нельзя, о нераспространении информации в СМИ любой ценой и прочих типичных проблемах. Леви практически клюёт носом, а в какой-то момент почти решается на попытку улизнуть наружу, но взгляд вовремя падает на бумаги в руках Дока — он хотел ещё раз самому глянуть результаты вскрытия, уточнить некоторые подозрения во всей этой истории, а тянуть кота за яйца и выискивать потом отдельно для этого Дока в другое время — идея весьма паршивого качества. Да и хуй знает, что к тому времени успеют поправить.        — И помните, — говорит Док в конце, — с каждым часом убийца всё ближе к тому, чтобы исчезнуть навсегда. Мы и без того начинаем из отставания.       Зик успевает перехватить папку у Дока быстрее, чем он, и подходит с таким мрачным выражением на лице, что Леви не сдерживается:        — Если ты ищешь, на ком оторваться, то советую поискать получше.       От него несёт настолько едким запахом гнили, разложения и болот, что на глазах выступают слёзы.       Зик говорит, что им нужно обменяться номерами, и пока Леви диктует свой — пользуется отвлечённостью Зика на вбивание цифр по экрану, выхватывая у того всю папку из рук.        — Хотел ещё раз глянуть фото, у меня кажется некоторых не хватает, — сообщает Леви между делом, не поднимая глаз. — Говоришь, судмедэксперт предположил версию с ритуальным убийством?       Сразу открывает пункты с внешним и внутренним осмотром, шрамы и опознавательные знаки — не идентифицированы… снятие твёрдой мозговой оболочки с черепа выявило наличие перелома… Всё в целом соответствует речи Дока.              Респираторная система… желудочно-кишечный тракт… внутренние повреждение гортани — отсутствуют… наличие дополнительных повреждений на верхних конечностях установить не удалось из-за состояния тела… ритуальный характер травм.        — Почему ты меня спрашиваешь? — спрашивает Зик. — Док же…        — Вроде как, ты при этом присутствовал.       Леви поднимает глаза и сталкивается со скучающим взглядом Зика, выставившем руку, в ожидании возвращения папки.        — Я не особо заглядывал в отчёт. — Он откашливается. — Но какое-то такое предположение было высказано, да.       Вскрытие и токсикология показали, что причина смерти предположительно тридцатилетней (погрешность составляет около пяти лет) женщины наиболее совместима с обширной травмой в области затылка. Характер травмы установить не удалось из-за множества посмертных ударов в этой же области и агрессивного воздействия окружающей среды. Вскрытие осложнено вздутием тела и степенью разложения. Судебный патологоанатом Доктор Йегер.        — Твой дед стал экспертом в области религиозных ритуалов и профилировании?        — Что, прости?       Леви перекладывает папку в другую руку и пальцем постукивает по графе с комментарием.        — Он определил ритуальное извлечение мозга после того, как ей раскрошили череп, а потом она хуй знает сколько времени пролежала в воде? У него были случаи с похожими травмами?       Он вопросительно поднимает бровь и уточняет:        — Может, он в курсе, где практикуют подобное?        — Это твоя задача, выяснить, где практикуют подобное, — говорит Зик. — Ни в чём себе не отказывай. А теперь, если позволишь…       Отмахнувшись от Зика, Леви перелистывает до фотографий, снова вглядываясь в лицо: ну точно, точно она, несмотря на все различии и повреждения. Она, но с другой причёской, образом и одеждой. Она, но младше той, что ему снится.       Леви возвращает папку Зику и выскальзывает в холл, надеясь уйти незамеченным. С доктором Йегером надо будет поговорить — слишком складно у него всё получается: либо он знает где и для чего так извлекают кость и срезают кожу, чтобы сделать настолько точные выводы и предположения, либо ему давно пора на пенсию, а они всей опергруппой собираются впустую ходить кругами, ища несуществующий культ, а закончится это очередным: «Загадочное нераскрытое убийство на болотах Луизианы: безликий человек или проклятие новой Джулии Браун?»       И под легенду о «новой» Джулии Браун они смогут запихать хоть ту, наверняка уже умершую, пожилую леди, хоть его мать, хоть его самого. А можно сразу мстительную семью вудуистов, озлобившихся на общину, которые, по показаниям надёжных свидетелей, обещали забрать души всех жителей и запереть на болотах на века.       От слепящего солнца не особо спасают вновь опущенные солнцезащитные очки, а куда сильнее глаза режет припаркованный на стоянке розовый «кадиллак». Леви не успевает даже осмыслить увиденное, как сидящая на капоте молодая девушка подскакивает с места и в мгновение оказывается около него:        — Меня зовут Пик Фингер, — говорит она, щурясь от солнца огромными глазами — как хрустальные блюдца на всё лицо. И с такими же огромными синяками. — Я корреспондент независимого и некоммерческого…       — Да вы издеваетесь? — цедит Леви, спешно направляясь в сторону «мустанга». — Никаких комментариев.        — Подождите, но…        — Без комментариев.       Она юрко оббегает его и встаёт перед дверью с водительской стороны, сунув руки в карманы джинс и вызывающе подняв подбородок.        — Нам надо поговорить.        — Отошла.       Это не производит на неё никакого эффекта — не двигаясь с места, она так и продолжает стоять, упёршись в него упрямым взглядом, разливающимся под кожей едва подавляемым раздражением. У него очень, очень большие проблемы с взаимодействием с прессой — настолько, что если вдруг кто-то из журналистов добирается до него в обход специалиста по связям с общественностью, любой — а чаще всего Каин — из присутствующих рядом членов команды тут же подрывается, чтобы оттащить его куда подальше. Сейчас за спиной нет Каина, а получить потом статью, спекулирующую на его хамском отношении, с намёком на дискриминацию и ненависть — последнее, чего бы хотелось.       Ему, нахрен, свернут шею.       Сдерживая на языке все возникшие ругательства, Леви говорит:        — Это дело не должно получить огласку. Последний раз прошу тебя отойти самостоятельно.        — Не думаю, что это возможно, агент Аккерман, — лукаво отвечает она, склонив голову набок, и от того, как резко он распахивает глаза в удивлении и опускает подбородок, очки сползают с переносицы, чуть не сваливаясь с лица. — Ритуальное жертвоприношение, убийца на свободе. Люди обязаны знать, речь идёт о безопасности, вы так не считаете?       «Сука, — думает Леви. — Какое же дерьмо». Он прикрывает глаза, пытаясь дышать достаточно глубоко и медленно, чтобы успокоиться, путаясь в цифрах, рецепте муффалетты, уговорах в духе «всё в порядке», и когда снова их открывает, тут же переводит взгляд в небо, надеясь, что увидит там летающую тарелку, планирующую похищение кого-то из них двоих — либо обоих сразу: сейчас любой из вариантов кажется благословением.       Возможно, о чём-то подобном думал и Фарлан, увидев его снова ночью. Но ни Фарлану, ни ему жизнь не подсовывает лёгких путей.       Или правительство от них ничего не скрывает, и штурм Зоны-51 обречён на провал.       Никаких инопланетян. Никакого праздника.        — Кто… — говорит он сквозь зубы. — Кто твой информатор?        — Мне это тоже не нравится, — говорит Пик, поджав губы. — Поэтому нам надо поговорить.       Она оборачивается по сторонам и добавляет:        — И будет лучше, если нас никто не увидит.       Поддаваясь стадно-социальному инстинкту, Леви оборачивается вслед за ней, не видя по сторонам никого подозрительного. Или хоть кого-то, кто обратил бы на них внимание.       Или вообще хоть одного человека.        — В машину, — говорит он.       Пик довольно улыбается и, заправив за ухо локон, послушно отходит в сторону, позволяя ему устало опуститься на водительское сидение. Леви откладывает документы на заднее сидение и, сложив руки на руле, опускает на них голову, бросая взгляд на Дэйзи, срочно нуждаясь в сочувствии и понимании, как обычно получая в ответ только презрительное выражение лица.       Он изнеможённо вздыхает.       Проблемы липнут, как мухи на клейкую ленту, а он тут и суток не пробыл. Сейчас хочется разве что доехать до ближайшего маркета, купить там пару бутылок ледяной воды и выпить их залпом. Потом, по дороге в пригород, выкурить сразу несколько сигарет, мысленно подготавливая себя к разговору с Эрвином. Было бы славно, если бы они просто притворились незнакомцами, это возможно?       Нет, скорее всего он бы сам первым и сорвался, не выдержав такого дерьмового спектакля.       Когда Пик забирается на переднее пассажирское, Леви выезжает с парковки на Грейс-авеню, выискивая какие-то неприметные переулки, где сможет поместиться машина, и никто, при этом, не обратит на них внимание. Ресторан морской кухни. Ресторан каджунской кухни. Ресторан буррито.       Он утомлённо вздыхает. Старательно игнорирует напоминания желудка о голоде.       Отменный буррито был бы весьма кстати. От мыслей о маминой джамбалайи, которая может ждать его чуть позже, желудок ноет с куда более агонизирующими оттенками.       Заехав наконец в узкую улочку между двух домов, не имеющих у себя на углу магазинов, ресторанов и баров, Леви первым делом бросает взгляд на боковой карман в двери и сунутую в него бутылку. Тут же отметает эту идею — скорее всего, с учётом времени, которое машина простояла на солнце, в этой воде можно вполне успешно сварить лапшу. Вторым делом Леви опускает окно и закуривает — эта Пик может демонстративно фыркать ровно столько, сколько захочет: лично он её тут вообще не держит.        — Имя информатора, — говорит он, сделав первую затяжку.       Ощущается как одновременно самая дерьмовая и самая лучшая идея — от долгожданного никотина его на мгновение посещает что-то вроде просветления, спокойствия и умиротворения: можно почти забыть о назойливой журналистке на соседнем сиденье, которой кто-то из офицеров сливает всю информацию по делу. С другой стороны, есть некоторые неприятные факторы.        — Твой номер телефона, — отвечает она, не долго думая.       Под этими факторами имеется в виду обжигающая кожу жара, высохшие слизистые и стоячий в безветренном воздухе дым прямо около лица, от чего вторая затяжка уже сопровождается искривлением рта в моментальном рвотном позыве. Или, возможно, это реакция на слова Пик. Леви стряхивает пепел в окно и говорит:        — Ты меня не поняла.       Облокачивается на оконную раму и добавляет:        — Я не собираюсь с тобой сотрудничать. Назови имя, у тебя получится избежать проблем.       В зеркале заднего вида Леви видит, как Пик раздражённо закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Что ж, он чувствует себя точно так же — хоть в чём-то они на одной волне.        — Боюсь, что это ты ничего не понимаешь. — Она, конечно, не ошибается, но ему и не нужно ничего понимать. — И задаёшь неправильные вопросы.       Леви хмыкает. Прозвучало даже обидно — по части ведения допросов он один из лучших и эффективных сотрудников. Создать одностороннюю эмоциональную связь, встать на сторону подозреваемого, сочувственно похлопать по плечу.       Скрыть, какие улики уже удалось найти, намекать на свидетельство, а не обвинение. Выслушать тонну только что придуманной лжи, построенной вокруг этих «недостающих» улик, а потом с удовольствием спросить: «Подожди, помоги мне разобраться, раз когда патруль засёк тебя недалеко от реки, ты, оказывается, просто сбрасывал в неё бочки со сгоревшей одеждой, как в них оказались расчленённые тела? Да, в тех самых бочках, которые ты пару минут назад случайно назвал своими? Ох, я забыл сказать, что мы их уже выловили в другом штате».       Насладиться моментом осознания. Очень неубедительной попыткой на ходу придумать что-то ещё. Посмотреть в переполненный предательством взгляд.        — У тебя есть пять минут, — говорит Леви. — К чему ты клонишь?        — Вы никогда не раскроете дело, — припечатывает Пик. — И кому-то это выгодно.       Вздохнув, она добавляет:        — Слушай, я не собираюсь публиковать те материалы. Вот только ты думаешь, что если я промолчу, их не получат другие издания?       Леви делает последнюю затяжку и тушит сигарету о дно автомобильной пепельницы, старательно пытаясь сохранить самообладание от всех этих намёков и обвинений. Она права куда больше, чем думает — он вообще нихрена не понимает, и даже не понимает, в области чего он нихрена не понимает.        — Поясни.        — Смотри, что будет дальше.       Паника на улицах, говорит она. Доносы и обвинения соседей в сатанизме, вудуизме и чёрт знает чем ещё. Вы будете получать тысячу звонков о подозреваемых, потому что кому-то померещилась кукла вуду истыканная булавками в чужой сумке. Это будет Барби в рюкзаке маленькой темнокожей девочки, говорит она, и вы будете заняты проверками всех этих зацепок. Потом это доберётся до Нового Орлеана. Погромы на улицах, разбитые витрины вуду-шопов, Французский квартал накроет кровавый ливень. Вмешается ассоциация христианских церквей и скажет, что они предупреждали.       Потом в дело вмешается политика — кто-то точно захочет воспользоваться ситуацией.       Она уточняет: мигранты.       Построить стену на южной границе. Регистрация населения.       Она уточняет: вернём Америке былое величие.       Она уточняет: победим выживем, проиграем умрём.        — Страх — основа нашего общества, — говорит Пик. — Страх нам дороже собственной свободы. И некоторые знают, как это использовать в своих целях. А что до убитой девушки… Не она первая, не она последняя, кто станет разменной монетой.        — У тебя хорошо выходит придумывать теории заговора, — обречённо выдыхает Леви. — Попробуй написать сценарий и отправить Финчеру.        — А по существу тебе добавить нечего? Или тоже в это веришь? — едко спрашивает Пик, закидывая ногу на ногу. — Сколько на самом деле убийств было связано с религиями за всё это время? Рамирес?        — Наркосатанисты были вполне реальными, — говорит Леви. — Я не понимаю, что ты хочешь от меня.       Закрывает окно и добавляет:        — Пока это звучит, как просьба проголосовать за Харрис на следующих выборах. И точно такое же использование убитой девушки в качестве разменной монеты, только с другой стороны.        — Твой голос был бы приятным бонусом, но… — доносится до него. Леви оборачивается, сталкиваясь с ней взглядом — в Пик есть что-то серьёзное и нервное, можно даже сказать, отчаянное, что заставляет его сидеть и продолжать выслушивать весь этот бред. — Я просто хочу, чтобы убийцу поймали.       В этом они тоже на одной волне. И этим он занимается и без её рекомендаций.        — Доверься следствию, — советует Леви. — У нас у всех одна цель.       «Надеюсь на это», — отвлечённо думает он. Говоря по правде, в этом самом её бреде есть рациональное звено: то, о чём говорил Док. То, о чём он думал сам. Та причина, почему дело не должно получить огласку в подобном виде, только без конспирологических теорий и прочих симптомов разрыва с реальностью. «Без сатанинской паники» — вот что сказал Док, и спустя меньше чем полчаса, Леви умудрился вляпаться в её первые посевы. Леви напоминает: «Время». Демонстративно стучит рукой по запястью с воображаемыми часами. Говорит:        — Назови имя, чтобы я смог всё это пресечь.        — Твой номер, — продолжает торговаться Пик. — Я могу помочь расследованию. Тебе понадобится помощь.       Леви утомлённо откидывается на спинку кресла, не особо понимая, что должен испытывать по этому поводу и что должен делать. Как собирать пазл, не имея ни рук, ни глаз. Он уточняет:        — Ты платила за эту информацию?        — Нет, — тут же отвечает Пик.       Не похоже, что врёт. Значит, кому-то и правда нужен хаос. Только мотивов можно сочинить тысячу и больше — любая попытка выяснить источник самостоятельно превратится в охоту на ведьм. Пик вздыхает, отстукивая пальцем неровный ритм по колену, и уверенно добавляет:        — Ты для них неожиданный и непредсказуемый элемент. Поэтому только тебе я могу довериться.       Она же наверняка всё равно полезет в это сама, да? Напорется туда, куда не следует, особенно если что-то из его версий подтвердится, и станет ещё одним делом у него на столе. В целом, он может убить сразу двух зайцев — узнать имя и остудить её пыл. Если что — увести от опасности.        — Моё условие — ты в это не лезешь, — говорит Леви, диктуя номер. — И мы не сотрудничаем. Если появится информация для СМИ, ты получишь её первой. Усекла?       Пик воодушевлённо кивает, вынуждая его разочарованно качать головой — он уверен, что ни одно из его слов не оказало на неё никакого влияния. Не то чтобы он на самом деле на это рассчитывал, но это хотя бы какое-то подобие контроля над ситуацией, пока всё окончательно не рассыпалось, как карточный домик, сложенный чьими-то трясущимися от пьянства руками.        — Имя, — напоминает Леви.       Пик прикусывает губу, отводя взгляд, и говорит:        — Понятия не имею.       Ещё до того, как он успевает взорваться, добавляет:        — Мне пришло анонимное письмо на почту, незадолго до того, как мы встретились. Я даже боялась, что не успею тебя перехватить. — Она растерянно разводит руки в стороны и роняет их на колени. — Там были фото с болот, красочные намёки на секту и упоминание, что делом заинтересовался агент ФБР.       «Вот сука», — думает Леви, кося взгляд в её сторону — и опять не похоже, что врёт, по крайней мере никак не выдаёт этого — ни языком тела, ни реакцией. Скорее похоже, что сама праведно сокрушается по этому поводу, и считает всё это стартовым звеном в цепочке своей теории. Информация скудная, но красноречивая, и, безотносительно мотива, передать её мог кто угодно из присутствующих в конференц-зале.       Кто угодно, проходя рядом, мог это услышать.       Кто угодно, кому рассказали сплетни после брифинга.       Зик, скорее всего, мог бы добавить более детальных подробностей, но это не повод исключать его из списка.       Кажется, что если он разожмёт челюсть, то не справится с рвущимся наружу потоком нецензурной брани — что-то, что назревает в нём с самого приезда, уже вот-вот готово лопнуть и разорвать его на части со звуком весеннего фестивального фейерверка, и всё, что Леви в состоянии сделать, — бездумно схватиться за руль, сжимая матовую кожу, и оглаживать пальцем выступающий на ней шов. Пользуясь его молчанием, Пик говорит:        — Наверное подумали, что я ухвачусь за сенсацию.       Потом смотрит на него и добавляет:        — И рассчитывали, что ты просто меня пошлёшь, даже если я заявлюсь.       Надо было так и сделать — остаться хоть в чём-то в славном неведении, касательно растущих проблем, словно он ходит по ферме у них в общине и с каждым шагом натыкается на новую кучу навоза. Какая ему вообще разница до шумихи? Пусть хоть и правда устраивают восстание и перегрызут друг другу глотки — это никак не помешает его расследованию. В конце концов, он и без этого не рассчитывал на особую поддержку со стороны шерифов.        — Отправь мне почту, с которой тебе пришло это письмо, — просит Леви.       Нет ни единого шанса, что ему одобрят ордер, значит, нет ни единого шанса узнать, с какого адреса был зарегистрирован этот аккаунт, но — на всякий случай — лишним не будет.        — Если я что-то выясню, я сообщу тебе, — обещает Пик на прощание, стуком по стеклу вынудив его опустить окно, когда Леви высадил её за квартал от департамента, чтобы их случайно не увидели вместе. — Ты тоже сообщи мне.        — Ты в это не лезешь, — напоминает Леви.       Пик подмигивает и фыркает:        — Если какая-то информация случайно попадёт мне в руки…       Леви поспешно поднимает окно обратно наполовину, больше не в силах разбираться с ней и выслушивать всю эту чепуху, и выезжает на трассу, ведущую в пригород, делая по пути лишь одну остановку у заправки, чтобы купить бутылку ледяной воды и выпить залпом двенадцать унций, тут же пожалев, что не взял вторую. Он провожает взглядом косяк птиц, внезапно развернувшихся прямо на въезде — в целом, он может их понять.       С птицами Леви тоже на одной волне.       Уже начинает виднеться ряд длинных одноэтажных коттеджей, жмущихся друг к другу подобно статистам на процедуре опознания, и возвышающиеся вдали силосные башни — Леви старается особо не смотреть по сторонам, когда проезжает мимо домов, выкрашенных облупившейся белой краской — на некоторых прикреплены простые деревянные кресты, на некоторых окна изнутри занавешены американским флагом.       Ферма. Церковь. Несколько трейлеров, с пристроенными ко входу деревянными крыльцами и вытащенными к лестницам автомобильными креслами.       Сколько бы Леви не старался петлять по дороге, машину всё равно постоянно потряхивает от выбоин и мелких ям, пока дорога не превращается в узкую тропу из грязи, присыпанную неровным слоем гравия. Если ехать по ней дальше прямо — попадёшь напрямую к озеру, но если знать где свернуть, то вдоль берега можно проехать через лес, постепенно сужающийся и сгущающийся, сначала мангровый, вокруг воды, а вскоре — затопленные кипарисы и заросший широкий байю. Он сам не замечает, когда сворачивает, и не понимает зачем — словно где-то там и находится его пункт назначения, геолокация того, что мозг сам определил в качестве необходимого.       Как темнеет и холоднеет, Леви тоже не замечает — только резко вздрагивает, в моменте вдруг осознав, что практически не видит дороги: там, где недавно глаза жгло надоедливое солнце, сейчас только уходящие ввысь стволы, протыкающие небо, как детскую аппликацию, а холод из приоткрытого окна назойливо царапает влажную кожу. Ему кажется, что слышно, как противно скрипят рёбра, сдерживая заходящееся в крикливо-паническом стуке сердце — ему кажется, что он ослеп, и он сдёргивает очки, переключает фары на дальний свет, в придачу включая и свет в салоне, всё ещё одержимый безумной идеей, что либо что-то не так с его глазами, либо с этим местом, либо он давно попал в ад, но верна всё это время была концепция какой-то незнакомой ему религии — тут только могильный холод, вместо геенны огненной, и смрад болот, вместо дыма и серы.       Разве что с вечной оторванностью от Бога христиане не ошибались — уж кого-кого, а его тут точно нет.       И мало воздуха. И только эхо от треска веток под колёсами машины. То, что он не ослеп, Леви сразу понимает, видя, что пытался проехать через плотные кустарники, оберегающие берег, как наркоманы берегут свою единственную дозу. Он тормозит прямо здесь и несколько секунд колеблется, выбирая между обычным фонариком и фонариком с «глока», в конце концов, всё же доставая пистолет.       Здесь нет никого и ничего — только чёрная вода, не отражающая ни единого отблеска, будто пожирающая свет бездна, и заунывный писк москитов, напоминающий траурный марш. Даже понимая это, Леви продолжает двигаться дальше, переводя свет от одного дерева мангры к другому, от одних вывороченных наружу над почвой корней к другим — его как собаку на привязи тянут вперёд, когда он просто хочет погоняться за бабочкой на какой-нибудь соседней лужайке, даже не догадываясь, что хозяин решительно задумал отвести его на кастрацию. Откуда-то со всех сторон — и из-за спины, и справа, и слева — доносится один и тот же повторяющийся звук, почти непрерывный — тук-тук-тук! — в рваном, сбитом ритме, и некоторые из них звучат особенно зловеще, и ему чудится, что где-то рядом с ним стоит заброшенная хижина, где давно повешенный, затвердевший труп так раскачивается и бьётся головой о стены от сильного ветра из открытого окна, создавая этот глухой и неестественный стук.       Никакой хижины здесь нет — он знает это так же хорошо, как список прав подозреваемого, который озвучивает перед допросами, но этот образ продолжает преследовать его и становится всё ярче и ярче с каждым сделанным шагом, и к нему добавляется странный треск, пока, наконец, звук не становится громче, отчётливее, и, точно ощутив место его расположения, Леви, сглотнув, медленно поднимает руки выше, видя в ореоле от света фонариков плетённую ловушку для птиц, о которую ударяется странная маленькая птица — её перья скорее напоминают кору дерева, а раскрытый до упора клюв — разрезанную на две части ярко-розовую гуаву. Она ударяется о ловушку со скрипящим «кере-ке-те», словно знаменует о наступлении ночи, переводит на него взгляд — бледно-жёлтые пуговки глаз на выкате, напоминающие яичный желток, и разлитый по всей поверхности чёрный зрачок, который тут же от света сужается до крохотной точки. Она ударяется снова и падает на землю, и, переводя свет от фонарика на соседнее дерево, Леви видит ещё одну такую ловушку, ещё одну птицу, и ещё, и ещё, и все ветви будто завешены этими ловушками, не пускающими их к нему, и, присмотревшись, он замечает — они не ударяются о ловушки, они ударяются о воздух перед ними, как о барьер, и валятся наземь, превращая всю землю и воду в огромное кладбище для птиц.       Леви бессознательно отступает назад, случайно наступая на ветку под ногами, и тут же замирает, в страхе ожидая, что они могут все заметить его, обратить внимание, и, уже теряя контроль, начинает беспорядочно светить по всем деревьям, всё ещё не находя в себе воли развернуться и бежать отсюда как можно дальше — его тело будто и не принадлежит ему: всё, что он ощущает, — это стекающие по виску и спине капли холодного пота, забивающийся в кости холод и запах мокрой земли.       Все эти ловушки образуют широкую арку между двумя лесами и двумя берегами по разную сторону болота, и, подсознательно, Леви игнорирует её центральную часть, в странном желании вдруг вспыхнувшей интуиции сохранить остатки рассудка. Он судорожно напоминает себе, что «там ничего нет», и переводит наконец фонарь именно в эту зону — потому что идея доказать себе, что там действительно ничего нет, вдруг мыслится пределом желаний.       Одно крохотное мгновение — и он опускает руки, распахивая глаза в ужасе, в придачу чуть не роняя пистолет и самого себя на землю: его оказалось достаточно, чтобы увидеть стоящую на воде белую фигуру, напоминающую манекен, но вместо головы — то ли собачья, то ли лисья морда, в грязи, со слипшейся шерстью, и он видел, как оно раскрывало алый рот, и он слышит: «ta destinée», прежде чем кто-то сзади хватает его за плечо.        — Боже, ну наконец-то проснулся.       Мамин голос. Запах выпечки и пряных специй. Шум играющего где-то на фоне телевизора.       Он понимает, что лежит на столе, уткнувшись лбом в предплечья, но всё ещё не может сдвинуться — только поверхностно дышать, пытаясь загнать в лёгкие хоть какой-то воздух, сжимать плечи пальцами в мёртвой хватке до боли.        — Я-то всего на секундочку на кухню отошла за пирогом, а ты уже… а я испугалась даже, что тебе стало плохо, ты весь какой-то…       Мамин голос? Запах выпечки? Он дома?       Он наконец дома?        — Опять нормально не спал? Ох, конечно же не спал, ты ведь…       Леви не может в это поверить — всё ещё на языке ощущается привкус тины, грязи, земли, как будто он знает как всё это ощущается на вкус, но он отчаянно нуждается увидеть её, он отчаянно нуждался в этом так давно — увидеть стоящей, сидящей, находящейся рядом с ним, особенно сейчас, когда голос доносится сквозь плотную пелену в ушах, как через толстый слой липкой сахарной ваты, и это желание ослепляет и обезоруживает любые ожившие кошмары. Он выпрямляются, ощущая, как болят мышцы на шее и плечах, и поднимает на неё взгляд.       Задыхается, подавившись вздохом, и медленно отодвигается на стуле назад, пока не упирается спиной и ладонями в стену, лихорадочно ведя ими в поисках внезапного спасения, дыры хоть в ад, хоть в бездну, глядя на Кушель, её знакомое домашнее платье, и всё ту же морду вместо головы, теперь видя, что это собачья, — и оно снова открывает рот, договаривая: «Il y a beaucoup de chemins qui mènent au paradis, trouve le tien».       Он может только отворачивать голову, упираясь в стену, и жмуриться, чувствуя, как к нему приближается рука, неся за собой уже знакомый холод, как она останавливается у лица, а потом опускается на затылок.        — Боже, ну наконец-то проснулся.