шкатулка с секретами

      В основном мама готовит по собственной книге рецептов, которая досталась ей от её мамы — приёмной: в детстве её усыновила семья акадийцев, живущая в маленькой деревне на самой границе Нового Орлеана, пока всю деревню не уничтожило ураганом вместе с её приёмной семьёй. Все рецепты в ней вписаны карандашом, содержат много пометок и уточнений, и Леви не мог разобрать большую часть фраз, сколько бы не пытался — вдобавок ко всему, почти все они написаны на французском, из которого он знает только пару слов.       Но ещё у неё есть большая потрёпанная книга: «Рецепты Ривер-Роуд» написано на тусклой и давно выцветшей обложке с изображением разных овощей. Наверное, эта книга есть в каждом доме Луизианы. Из неё ему особенно нравится этуффе — как-то он попросил объяснить ему рецепт, и даже попёрся на ферму в нескольких часах езды от его города, где продавали свежих раков.       Получилась, конечно, лютая хрень. Скорее всего, обосрался с соусом.       — Боже, ты же меня… Леви, ты меня сейчас придушишь и рёбра все раздавишь… То есть, то есть я тоже очень соскучилась, но просто…       Самое главное — соус. Нагреть арахисовое и сливочное масло. Добавить муку.       — То есть, с тобой всё хорошо? Я просто я просто, волнуюсь, я просто очень волнуюсь, и всё, понимаешь, всё было нормально, а тут ты вдруг, и что вообще у тебя с рубашкой? Из какого озера ты вылез, боже, Леви, ты меня вообще слушаешь!       Репчатый лук, перец, сельдерей и чеснок.       Потом добавить рыбный бульон, тимьян, кайенский перец, табаско и вустерский соус.       — Ты слышишь, что я тебе говорю, Леви? Посмотри на меня, говорю, перестань.       Вот и весь рецепт — нет ничего сложного. Но рыбный бульон проще заказать на Амазон.       — Да посмотри ты на меня!       Так и не двигаясь с места, Леви говорит:       — Со мной всё хорошо, мам, не переживай.       Говорит:       — Прости.       Мамин вздох он бы особо дружелюбным не назвал.       Она требовательно отрывает его голову со своего плеча, внимательно глядя в глаза, и, вцепившись в скулы, тянет вниз нижнее веко — зачем она всегда так делает и какие именно медицинские познания практикует, Леви не то чтобы понимает, но вырываться в такие моменты — себе дороже.       Навряд ли что-то изменилось за эти года. Ему кажется, что «этих годов» вообще не было — кто-то вырезал все пятнадцать лет, как кадры из размотанной киноленты: ему снова шестнадцать, ему просто приснился длинный и страшный сон, а сейчас его ждут бутерброды на завтрак, травяной чай и расспросы про школу.       Сейчас он весь его перескажет, а она покачает головой и ответит: «Вот говорила же, не надо было смотреть Секретные материалы на ночь».       Кадр с отъездом и сегодняшним днём просто наложили один на другой — он находится и там, и там.       Времени не существует.       В такие моменты, времени особенно не существует, потому что всё перестаёт иметь значение — когда она так напряжённо и пристально смотрит в глаза, словно насквозь и сразу куда-то в душу, хочется, разве что, признаться и покаяться сразу во всех грехах: да, мам, это я тогда разбил твою любимую чашку, у нас нет никаких домашних духов, которым ты до сих пор оставляешь подношения в виде фруктов.       Он почти говорит это вслух.       — Вроде не болен, — заключает мама, ласково заправив за ухо чёлку, которая тут же падает обратно на глаза.       Мамин вздох он бы особо довольным не назвал, но, видимо, с волосами она решает не спорить. По его скромному мнению — им повезло.       Ему, кажется, нет.       Леви наконец освобождает её от своих объятий и садится обратно за стол, всё ещё не отрывая от неё глаз, судорожно выдыхая и напоминая себе, что всё хорошо, что он не спит, что он действительно дома, а она — действительно рядом и это действительно она. У него, вероятно, истерика, и беглый взгляд на трясущиеся пальцы добавляет пару весомых пунктов в пользу этой теории: полезное знание, ещё бы только знать, что ему с этим делать.       Он быстро сжимает руку в кулак, пока она ничего не заметила, и говорит:       — Правда всё в порядке.       Видя её прищуренный взгляд, который обычно появляется либо при подозрении, либо при волнении, либо когда одно переходит в другое, поспешно добавляет:       — Мам, я проехал два штата, больше десяти часов в машине, потом ещё новое дело…       — Да, ты уже говорил. — Она вздыхает, покачивая головой из стороны в сторону, и — нет, нет, нет: взгляд её медленно трансформируется в воинственно-тоскливый — самое худшее сочетание, и Леви знает каждое слово, которое дальше слетит с её губ. — Весь какой-то нервный…       — Мам…        — И агрессивный, — тут же заключает она, кивая. — Давно уже пора жениться, Леви, и эта твоя работа…       «Разумеется», — обречённо думает Леви, двигая ближе к себе кружку с чаем и морщась, — видок в отражении, конечно, тот ещё: его словно только что вытащили из притона в состоянии на грани ломки.       Почему-то мама искренне верит, что если повторять это пару раз в неделю, то он обязательно одумается.       Почему-то она считает, что другая женщина поможет ему в решении всех проблем. Иногда он и сам так считает, подлавливая себя на глуповато-блаженном взгляде в их сторону, как если бы смотрел на какое-то из чудес света, но никакие его попытки ещё ни разу ни к чему не приводили.       Не то чтобы женщины совсем его не любили, но…       — Увлеклась выпечкой? — спрашивает он, глядя на большой закрытый пирог с мясом, какой никогда раньше не видел дома и не слышал в рассказах. В целом он ни разу не видел ничего, где бы участвовало тесто. — Что это за кухня?       Она моргает, на половине фразы прекратив перечень всего, что её не устраивает в его жизни, останавливаясь на курении, и говорит:       (Мамин тон он бы особо благосклонным не назвал)        — Нет, это Карла принесла, я же я же тебе говорила уже, ты меня вообще слушал? — Она двигает тарелку в его сторону. — Если бы ты предупредил, что приедешь, я бы что-то приготовила, а так просто…       Леви мгновенно выпрямляется.        — Карла?       Он переводит на неё взгляд, и…       Ох. Она выглядит ужасно виноватой, как будто где-то напортачила: если не учитывать его отлучение от церкви, когда она ненавидела себя за то, что была собой, а он ненавидел себя за то, что она винила себя, точно такое выражение лица он видел лишь один раз — тогда по телику показывали марафон фильмов Кроненберга, и он был в таком восторге, будучи семиклассником, что придумал и нарисовал кучу разных монстров в альбоме.       Мама его случайно нашла, решила, что ему снятся кошмары, и почти целую неделю добавляла в чай мяту, пока наконец не спросила напрямую.       Леви сжимает её запястье и добавляет:        — Я же просто спрашиваю, вы подружились с Карлой?        — Ну да. — Мама, вроде как обещающая ничего от него не скрывать, цепляет руки замком и пожимает плечами, будто это что-то само самой разумеющееся. — Ну, я не стала тебе говорить, ты бы волновался, с этой своей работой… Ты всех во всём подозреваешь и всех ненавидишь тут и…        — Мам, — выдыхает Леви и растерянно чешет висок. — Я рад, если у тебя появилась подруга, тебе не надо…        — Знаешь, — говорит она, внезапно гордо подняв подбородок, — здесь многое изменилось.       Подаётся вперёд, опираясь локтями на стол, и добавляет:        — Когда Эрвин стал пастором…       Вот только этого не хватало — если существует какой-то список вещей, которые он точно не сможет выдержать прямо сейчас, неожиданное восхваление Эрвина от мамы определённо находится на самом верху и обгоняет даже ещё один разговор о женитьбе или отставке.        — Эрвин, точно, — говорит Леви, поспешно поднимаясь, чтобы никоим образом не выдать своих внутренних терзаний. Под внутренними терзаниями имеется в виду: сбежать в свою комнату и громко хлопнуть дверью, потому что ему всё ещё шестнадцать. Притворяясь, что не замечает её сердитый взгляд, который у неё удаётся на славу, он поясняет: — Мне надо с ним поговорить, пока не началось молитвенное собрание.       К его чести — он даже ни в чём не соврал.       Леви целует её в затылок, крепко сжав плечи руками, и, когда отходит от стола, в спину доносится расстроенное:        — Ты же даже ничего не поел. Ты ещё вернёшься? Может, останешься на ночь?        — Останусь. И поем, как вернусь, — обещает он и замирает на месте.       Для протокола: мама же прекрасно говорит на французском. Непредвиденный фактор. Сошедшее с небес благословление.       Но — и это очередное «но» из тех, которые преследует его весь сегодняшний день — сам он из французского знает только пару слов и нихрена особо не запомнил из услышанного. Попытка вспомнить похожа на пытку, и не то чтобы приносит результаты — за закрытыми глазами мгновенно возникает красочный образ и сковывающая внутренности тревога, воспоминания о касающемся костей льде, в общем — что угодно, кроме отчётливой речи, которую он мог бы воспроизвести.       И всё же, чувствуя себя полным придурком, Леви оборачивается и аккуратно спрашивает:        — «Дестине» это… как это переводится? Это… пункт назначения? Я прав?        — С французского? — уточняет мама.       Прищурившись, она методично перебирает на руке браслет из белых бус и нескольких ракушек. Леви смотрит ей в глаза и невольно морщится: «Ты выглядишь подозрительным» — вот что там написано.       «Я хочу знать всё» — вот что она имеет в виду.       Для протокола: она ни за что об этом не узнает.       Для более скрупулёзного протокола: она будет настойчиво пытаться, а сейчас у него нет возможности сказать про срочный звонок по другой линии, массовое отключение связи по Кентукки, сбежавшее на плите молоко.       Чёрт возьми, у нас тут угроза похищения НЛО, мне срочно нужно в бункер, перезвоню позже.       Стараясь не выглядеть, будто только что проглотил свежий лимон, Леви сдавленно кивает. Почему он не подумал о переводчике секунд десять назад, до того как открыл рот?       Он, должно быть, и правда сошёл с ума.       «Будь проще, тупица» — Каин всегда, всегда прав.        — Скорее судьба, — говорит Кушель. — Или даже предназначение.        — Судьба?       Судьба… предназначение… пункт назначения… и всё это на перекрёсте дорог. Он слышал подобное на английском — пару часов назад.       Старуха, должно быть, сумасшедшей не была. Что она ещё говорила? Есть множество дорог? Почему он не слушал её чуть более внимательно? Что ему делать с этим дорогами?        — Судьба. — Она кивает. — А что…        — Ничего.       Леви старается придать лицу максимально непринуждённо-уверенное выражение и добавляет:        — Просто спросил.       Мама хмурится, с особой сосредоточенностью выискивая в нём любые противоречия. Леви с вызовом встречает её взгляд, хотя внутренне уже готовится к полному разгрому — она всегда знает всё, всегда видит его насквозь, и даже в самом безобидном вопросе или фразе может допытаться до двойного дна при желании. Возможно, у матерей всё же есть какая-то магическая интуиция, у его матери — так точно.       Единственное за всю жизнь, что у него чудом вышло скрыть, — те несколько месяцев после побега из общины. Это он унесёт с собой в могилу и скорее вырвет себе язык, чем скажет хоть слово: он до сих пор не может смотреть на неё, не испытывая вины.        — Ладно, — в конце концов говорит мама. Больше никаких вопросов не следует, и Леви незаметно выдыхает с облегчением.       Скорее всего, перебирая в голове воображаемые варианты, зачем он может внезапно спрашивать о подобном, она остановилась на том, где франкоговорящая официантка флиртовала с ним, пока подливала кофе, и теперь он сгорает от любопытства, мечтая узнать, что же она такого говорила.       Или как-то так.       Мама охотно верит во всё, что ей самой нравится.        — Стой, стой. — Она ловит его около двери и очень недовольно щёлкает по ремню. — Куда ты собрался в таком виде?       Леви удивлённо приподнимает брови и бросает беглый взгляд вниз на рубашку — сон же никак не мог отразиться на реальности? Верно, никак: никакой грязи или застрявших в ткани листьев с ветками. Что тогда, у них тут тоже теперь какого-то хрена дресс-код?        — Ну пушка, Леви, — кривится мама, не замечая в нём ни капли понимания. — Ты собрался в церковь с этим? В дом Господа? Ты знаешь, что с тобой сделают?       «Пушка» она произносит так же, как родители произносят «секс», сидя с подростками перед телевизором, — как нечто настолько похабное и некультурное, что она, честное слово, поверить не может, что он действительно её сын.       Она его так, вообще-то, не воспитывала.        — Оставлю в машине, — обещает Леви, надеясь, что его «мустанг» оказался здесь вместе с ним.       Ещё бы узнать, как он сам здесь оказался. В памяти никаких подсказок не содержится — только уверенные воспоминания, что он повернул в сторону леса, что погрузился в кошмар, в котором не было конца.       Начала в нём тоже не было. Как и смысла.       Как грибок в общественном бассейне, переходящий от реального к нереальному, от извилины к извилине с крайней степенью заражения.       В машине, сложив поясную кобуру в бардачок и прихватив с собой папку с материалами, Леви с минуту упёрто смотрит на экран мобильника, то отговаривая, то уговаривая себя проверить собственные догадки: кажется, что это та граница, после которой нельзя будет повернуть назад — хотя это и сейчас сделать не представляется возможным. Слишком много странностей и доказательств этим странностям, но до сих пор удавалась особо о них не задумываться.       В каком-то роде, принимать как должное. Маленькая хитрость от психики — притвориться, что в ситуации нет ничего из ряда вон. Обычный понедельник.       С этими мыслями Леви слушает, как роботизированный голос переводчика гугл озвучивает вбитое «есть много дорог» на французском: «Il y a beaucoup de chemins». Тоже самое произнесло то видение в облике матери, только с каким-то продолжением, которое он точно не сможет воспроизвести. Разве что, там точно было что-то про рай. Есть много дорог в рай?       «Обосраться», — думает Леви.       Обычной понедельник.       Их маленький дом расположен на самом краю деревни, недалеко от проезда в сторону леса и озера одновременно — отдельно от всех остальных, практически своим местоположением намекая на обособленность жильцов и их отверженность. Забавно, что этот дом, доставшийся им от маминой приёмной семьи, появился здесь гораздо раньше, чем на территории возникла община — как и дом той пожилой леди в мангровом лесу.       Проще было бы добраться до церкви на машине, но Леви понимает это, уже видя вдалеке её очертания, после непередаваемой прогулки под палящим солнцем, в полной мере насладившись стоградусной температурой и запахом силоса и навоза. Кожа словно горит в самом прямом и буквальном смысле — когда он безнадёжно пытается зачесать волосы назад и убрать чёлку с лица, руку неприятно обжигает.       На нём, скорее всего, можно пожарить яичницу. Вместе с лапшой в бутылке воды из машины получится полноценный обед.       Может, в этом и кроется весь мистический секрет Луизианы? Он ещё на въезде получил солнечный удар и просто валяется где-то на обочине, безостановочно галлюцинируя? Стремится к безопасности, на самом деле желая уничтожить эту безопасность, боясь ей довериться?       Или ищет зебр в стуке копыт от лошадей прямо сейчас, противится акту означения, выдумывая множество выходов и входов.       «Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» — надпись на высушенных досках церкви, выкрашенных в белый цвет, рядом с разросшимся осиным гнездом.       Эрвин — первое, что он видит, переступив порог молитвенного зала. Сидя на ближней к кафедре скамье из состарившейся сосны и даже не поворачивая к нему головы, Эрвин говорит:        — Специальный агент Аккерман.       И только потом оборачивается через плечо, приветственно кивнув.       Леви уточняет: у тебя что, глаза на затылке?       Он уточняет: мы притворяемся незнакомцами?        — Добавь дополнительные титулы в первый раз, и тебя пригласят к большей близости по имени, — смеётся Эрвин, приглашающе отодвигаясь на скамье в сторону. — Я из окна видел, как ты шёл в сторону церкви.       Каждый шаг по главному нефу приходится делать с сопротивлением умирающего — как самостоятельно нырнуть под льды Аляски, с привязанными к телу камням. Один из лидеров банд, рассказывая на допросе о способах вербовки подростков через популярные социальные сети и игры, спросил у него: «Ты, сhingón, знаешь, что в Юго-Восточной Азии слоны рождаются без бивней?»       Всё, что Леви знал: «сhingón» — это какое-то оскорбление.       На слонов охотятся ради слоновой кости, сказал тот. Выжили только особи без бивней, у которых начали рождаться такие же детёныши. Он сказал, что надо знать законы общества и уметь отбрасывать бивни. Адаптироваться.       Леви был бы одним из убитых слонов.        — Тогда ты должен знать, зачем я здесь, — говорит он, присаживаясь на спинку скамьи в нескольких рядах позади Эрвина. — Ты для этого приезжал в гостиницу? Есть, что рассказать?        — Думал, что мы тогда разминулись. — Голос Эрвина сочится удивлением. — Нет, я просто… Хотел с тобой повидаться. Не был уверен, что будет другая возможность.       Голос Эрвина до омерзения искренен.        — Вот как.       Леви открывает папку с материалами и добавляет:        — Тебе показывали фотографии?       Боковым зрением видно, как Эрвин качает головой в отрицании, тут же поправляя растрепавшиеся волосы, и Леви невольно сжимает и челюсть, и папку в руках — что Док тогда вообще у него спрашивал? пропадали ли в общине абстрактные девушки? сможет ли он припомнить всех случайных девушек в городе по описанию одежды и волос? Хорошо хоть сам потом дал задание опросить тут всех ещё раз.       Не то чтобы Леви не занялся бы этим без благословения Дока.        — Шериф уже задавал вопросы, — сообщает Эрвин, откашливаясь. — Она не из нашей общины.       Леви уточняет: хочу, чтобы ты посмотрел фотографии.       Уточняет: может, выйдет её опознать — улицы, магазины, тысяча случайных точек пересечения.        — Но они откровенные и шокирующие, — предупреждает он. — Ты согласен посмотреть?       Нужно будет запросить реконструкцию её лица на рисунке или 3D-моделе, если он не хочет, чтобы Эрвин к завтрашнему дню вышвырнул его вон за травмирование своей паствы.        — Не убоюсь я зла.       Эрвин оборачивается, опираясь локтём на спинку скамьи, и добавляет:        — Не думаю, что смогу чем-то помочь, но…       «Слишком поспешное отрицание», — думает Леви, подходя ближе, и, становясь напротив, протягивает несколько фотографий, где лучше всего видно лицо и меньше всего повреждений, вслух говоря:        — Сейчас нам может помочь любая информация. Даже если ты вспомнишь, как она покупала йогурт в 7-элевен.       Эрвин шокированным не выглядит, но особой эмоциональностью он и прежде не славился — Леви в целом понятия не имеет, как тот ведёт себя во время лжи, чтобы пытаться поймать на этом. Он верил всем его словам: возможно, все они и были ложью, а возможно — все правдой. Говорил он их всегда с одинаковым выражением лица.       Таким же, как и сейчас.        — Ей было всего лет двадцать пять, — лукавит Леви, смотря, как внимательно Эрвин вглядывается в фотографии, прищурившись — даже поднёс их ближе к лицу, словно пытается рассмотреть все детали. — Мы даже не можем оповестить семью. Её наверняка кто-то ищет и…        — Нет. — Эрвин откидывается назад и поднимает на него взгляд. — Нет, прости. Я правда никогда не видел её раньше. Она явно не отсюда.        — Ты уверен, что никогда её не видел? Что её точно никогда не было ни тут, ни в городе?       Леви наконец забирает обратно протянутые Эрвином фотографии и спрашивает:        — Ты запомнил бы любое новое лицо?        — Нет, я не… — Он откашливается и скрещивает руки на груди. — Я не помню, чтобы видел её. Но…       Несколько секунд молчит, опустив взгляд, а после уверенно добавляет:        — Но в общине её точно не было.        — Может, ты что-то слышал? — пытается Леви. — Она же как-то должна была туда попасть?       Свои собственные слова вызывают у него лёгкое головокружение — в целом, он не задумывался об этом, пока не произнёс вслух: отсюда до того байю можно добраться минут за десять. И это если объезжать через трассу, а если напрямую вдоль берега… Он, конечно, не проверял, но почти уверен, что это возможно.       От Бро-Бриджа правда добираться тоже минут десять и, при этом, пешком, но ничего не указывает, что это верная версия, за исключением близости месторасположения.       Вот почему он видел дорогу.        — Подожди, а причём здесь… — Эрвин вздёргивает брови и, снова откашлявшись, поясняет: — Как я помню, шериф сказал, что её нашли не здесь.        — Отсюда туда тоже можно добраться, — сообщает Леви, уставившись в карту местности, где было обнаружено тело: да, даже на ней видно, как выходящий из их озера приток тянется прямиком к байю, делает небольшой изгиб, словно указывает на него галочкой, и дальше проходит через Бро-Бридж. — Это даже надёжнее.       Эрвин шокированным не выглядит, но выглядит напряжённым. Леви прерывает его «что ты имеешь в виду?» и поясняет:        — Вот здесь находится завод. Переработка соли, если не ошибаюсь.       Стучит пальцем по территории вокруг байю и говорит:        — Меньше мили от леса. Придётся либо обходить через сам лес, либо рисковать наткнуться на кого-то. Попасть на камеры.        — Нет, — снова повторяет Эрвин, дополняя своё отрицанием безостановочным покачиванием головы. — Ты намекаешь, что это сделал кто-то из общины? Это… нет, Леви.       Трудно сказать, кто из них больше удивлён.        — Лишь имею в виду, что кто-то мог слышать или даже видеть незнакомую машину, проезжающую через общину посреди ночи.        — Здесь не было никаких машин.       Леви уточняет: не было или не слышал?       Он уточняет: не было или не помнишь?        — Это я бы услышал и запомнил. — Эрвин поднимает взгляд наверх, и на мгновение Леви теряется, выпадая из той реальности, где он наблюдает за собственным разговором с Эрвином со стороны, отгородившись от него барьером, подобно экрану между фильмом и телезрителем.       Ему снова пятнадцать, и он брезгливо смотрит сверху вниз на Эрвина, сидящего в белых шортах прямо на земле. Он бесится и рассказывает, что один из преподавателей перед занятиями перебил его во время ответа Фарлану на вопрос «как дела?»       «Ты должен отвечать так: лучше, чем я того заслуживаю» — вот что он сказал, а после смерил его презрительным взглядом.       Эрвин тоже соглашался с каждым его словом. «Это не имеет никакого отношения к Библии» — вот его собственные слова. «Когда я стану пастором, я смогу здесь всё изменить».        — Мне правда жаль, но я ничем не могу помочь.        — Ты… — Леви с грохотом стискивает зубы, изо всех сил сдерживая внезапно нахлынувшую ярость, булькающую где-то в близи альвеол. Наступив себе на глотку, он закатывает рукава рубашки, выдыхает и говорит: — Неважно. Спасибо за сотрудничество.       Уйти далеко не получается — Эрвин почти сразу же его окликает неловким наигранным откашливанием. Леви думает: «Только не говори, блять, со мной». И сразу после: «Я сейчас обернусь, а там никого нет». Его наивная попытка сталкивается с никуда не исчезнувшим Эрвином, спрашивающим:        — Ты собираешься опрашивать остальных? Показывать эти фотографии?       Леви молча склоняет голову в бок, ожидая настоящей причины вопроса, и чуть не кусает себя за язык от досады. Ещё одна вдруг вылезшая привычка в разговорах с Эрвином, как демонстративно морщиться, когда его идеи о будущем разрывают все связи с реальностью, где со сменой пастора не меняется сама паства, и, фыркая, говорить «тебя занесло».       Даже если когда-то это идеи самому ему нравились. Мечтой были.       Как и дядин «мустанг», который Кенни позже подарил ему на шестнадцатилетние.       Его он сдал на металлолом, как только лично узнал, чем Кенни зарабатывал на границе Техаса.       Привычки — действительно всё, что осталось у него от себя.        — Я хотел бы, чтобы ты этого не делал, — наконец говорит Эрвин. — Сам понимаешь, что начнётся.       Прямо из окна церкви виднеется окно дома напротив — кажется, один из заброшенных: выбитое стекло, какой-то хлам, можно даже разглядеть пыльную протёртую спинку дивана, хотя, скорее всего, ему мерещится. Леви беспомощно разминает плечо — гнев всё ещё болюче бодается где-то на дне желудка. Какого хуя, Эрвин?        — Ты не можешь быть серьёзным.       Эрвин морщится:        — Я не имею в виду свернуть расследование.       Уточняет: не показывай эти фотографии.       Уточняет: можешь не говорить, что она мертва?       — Не каждый готов смотреть на подобное, — объясняет он. — Все будут подозревать друг друга, бояться выходить из дома.       Леви неопределённо пожимает плечами. В целом, ему самому выгодно всё, что предлагает Эрвин, если, конечно, информация не просочится наружу и не станет сенсационным репортажем в местных новостях: к расследованию убийства будут относиться куда настороженнее, начнут наигранно контролировать речь, скрывать любые детали, даже, на первый взгляд, бесполезные и не имеющие отношения к делу, которые могут оказаться важны. Если вообще согласятся с ним разговаривать.       Найдут врага в его лице. Объединятся против.       И если субъект действительно из общины, лучше и правда скрыть, что тело уже обнаружили. Чем меньше он будет знать о том, что им уже известно, тем больше шансов, что он случайно выдаст или оговорит себя. Давление могло бы сработать против тех, кто не планировал убийство с подобной холодной расчётливостью, но того, кого они ищут, явно этим не запугать. Подобной тактикой они пользуются постоянно, правда обычно они не раскрывают, что находят тело, в делах о пропавших без вести.       Или это просто ещё одна сраная привычка — доверять и оправдывать все тупые идеи Эрвина.        — Думаешь, Зик согласится на это? И никто из офицеров не проговорится?        — Уверен, что да.       Эрвин кивает своим словам и добавляет:        — Я с ним поговорю.        — Тогда она пропала, — говорит Леви. — И я в любом случае собирался использовать что-то вроде фоторобота.       Он надеется, что не ошибается в этом решении. В любом случае, наверняка заранее не узнаешь.        — Славно. — Эрвин поднимается со скамьи и замолкает. В этом молчание очевидно читается не конец разговора, а «взять паузу», и Леви уже догадывается, что ему не понравится всё, что будет дальше, ещё до того, как Эрвин наконец спрашивает: — Расскажешь, как ты?       Лучше, чем он того заслуживает.        — Если соль потеряет силу, она уже ни к чему негодна. — Леви поправляет фотографии в папке и захлопывает её. — Разве что выбросить её вон на попрание людям.       Эрвин с детства был чересчур разумным. Рациональным. Иногда это даже пугало: казалось, что смотришь в глаза аллигатору, который уже составил план как и когда тебя сожрать будет выгоднее всего — только вместо красного они светились голубым. С возрастом ничего не изменилось — Эрвину хватает ума понять, что он не настроен на продолжение разговора, на вообще хоть какие-то разговоры вне расследования, и вплоть до выхода из церкви Леви не слышит от него больше ни слова, хоть и чувствует спиной его сверлящий взгляд.       К чёрту. Не разбив яиц, омлет не приготовишь, а он, справедливости ради, даже не треснул — только провёл каждую секунду в тревожном ожидании разрыва старых швов, обратившихся гнойными язвами. В голове это ощущалось как что-то неотвратимое, необратимое и неизбежное, на деле же — чешущийся шрам, раздражающий потерей чувствительности на коже.       Как чесать онемевшую руку, когда чья-то голова пролежала на ней целую ночь.       И с таким же тревожном ожиданием он возвращается к машине — для завершения дерьмового дня не хватает только наткнуться на кого-то из старых знакомых. Едва ли кто, конечно, заговорит с ним, да и в целом не отвернётся с показным презрением, но мало ли что могло измениться за пятнадцать лет — например, ебанный пирог от, сука, Карлы на кухне у его матери. И по тому, как она сказала «всё изменилось», не было похоже, что у них какая-то тайная и строго секретная связь. По его воспоминанием, всё семейство Йегеров смотрело на него как на дерьмо, хоть и по-разному: Зик — безразлично, как на навоз на пастбище; его дед — озлобленно, как на птичий помёт на собственной рубашке; Карла — стыдливо и с жалостью, как на обосранное дитя посреди супермаркета.       Бабка — как на говно, плавающее в чаше святого: своим взглядом она будто пыталась заставить его провалиться в ад. Возможно, если бы они хоть немного общались с Зиком, она бы лично туда его и отправила, а после закопала кости там, где его никогда бы не нашли. Или, выбросила бы, как мусор, в болото.       Разве что Грише было на него насрать, но цельность метафоры от этого не страдает.        — А что если так и есть, Дэйзи? Жертва повинности? — спрашивает Леви, доставая из бардачка машины кобуру. Если предположить, что субъект и правда где-то здесь, то хер он останется в доме без оружия. Оставит маму без защиты. — Девчонка оскорбила чьи-то чувства, и этот оскорблённый не смог совладать с эмоциями?       Не так давно он слышал о скандале вокруг речи пастора одной около христианской церкви, сетующего, что отступников и гомосексуалистов нельзя казнить. Ещё они, вроде, верили в зомби, которые овладевают телами грешников, и какой-то из членов этого культа убил по этой причине всю свою семью.       Или это были две разные секты, хер из разберёшь.       Он предполагает:        — Не оставляй ведьму в живых? Убей иноверца, предай смерти и забей камнями тех, кто отвращает тебя от Господа?       Там и ещё что-то было, но сейчас он уже не припомнит. Хотелось бы, чтобы это настигло и остальные воспоминания, но психика человека имеет уморительную особенность: скорее он забудет какой сейчас день недели, чем то, что по-настоящему хочется забыть.        — Чушь, ты права, — говорит Леви, раздражённо захлопывая дверь. — Он бы оставил подпись и всем дал понять, что это кара от имени Бога.       На удивление, встретил он только небольшую группу подростков — увидел издалека, как они торопливо шагают в сторону церкви под лучами закатного солнца. Два пацана и девчонка, лет по шестнадцать максимум — если исходить из того, что он никого из них прежде не видел.       Новое поколение. На мгновение ему стало дурно. Показалось, что он смотрит на себя, Изабель и Фарлана. Показалось, что он смотрит на призраков: на что-то безликое и бездонное, бесконечно далёкое от любой повседневности, даже самого уродливого рода — как зайти во время ночной работы в полностью пустой «Макдональдс», где нет ни одного человека помимо кассира, глядящего с отстранённым безразличием, кассира, больше похожего на квестового персонажа в видеоигре, чем на кого-то реального, и ущипнуть себя за руку, вдруг подумав, что это больше похоже на сон, и он сейчас должен проснуться лёжа лицом на столе в комнате для допросов.       «Надо наконец поспать», — опустошённо думает Леви, безостановочно моргая в попытке прогнать все нелепые, прицепившиеся к нему, словно репей, образы, как дерьмовый сон после пробуждения. Поспать и перестать замирать и залипать, в тупую разглядывая пространство, постоянно твердя себе: «Там что-то есть», будто умалишённый, — делать вид, что не рассчитываешь увидеть это что-то, отчаянно пытаясь что-то самому себе доказать. Зайдя в прихожую, он сразу проскальзывает на второй этаж — хлопнутая дверь и скрипящие половицы и так оповестят маму о его присутствии, а выдержать ещё хоть один разговор хотя бы до душа — выше любых человеческих сил.       И сколь бы не раздражал этот факт — человеком он, всё-таки, был.       Рассеяно вытирая полотенцем мокрые пряди, стоя обнажённым в своей бывшей комнате, Леви, пялясь в распахнутые дверцы шкафа, наконец понимает, где просчитался — влезать обратно в промокшую от пота рубашку хотелось бы чуть меньше, чем писать отчёты за всю неделю сразу за весь отдел, а его одежда в возрасте шестнадцати лет…       Тогда в нём было едва пять футов роста, а голова могла бы сравниться с нынешним размером бицепса в напряжённом состоянии (возможно, он самую малость преувеличивает), и если свободные спортивные штаны могут сойти за не особо свободные спортивные бриджи, то ситуацию с футболками он бы не назвал настолько обнадёживающей.       Леви почти решает плюнуть и завалиться спать, так и не найдя ничего не детского размера, но замечает на самой верхней полке ещё что-то торчащее, отдалённо напоминающее ткань. До неё приходится тянуться на цыпочках — сразу понятно, что хоть никаких видимых изменений в комнате с момента своего отъезда он не заметил, мама явно не пренебрегала уборкой среди его вещей.       Тогда в нём было едва пять футов роста — и, чтобы не привставать постоянно на носочки, всё вокруг себя он старался раскладывать как можно ниже, превращая любое пространство в кукольный домик; хватало и привычки смотреть на всех снизу вверх — не хотелось приобретать ещё одну, получая в придачу перекаченные икроножные мышцы.       Он рассматривает футболку, недовольно закатывая глаза, — та, что он спёр у Кенни, когда тот останавливался у них на несколько дней: рисунок бульдога в бандане с черепами и шипованном ошейнике, с татуировками на передних лапах, на фоне кирпичной стены с граффити «CATS SUCK».       Его лучший выбор на сегодняшний день.       Не скрывая недовольства, Леви захлопывает дверцу шкафа, внешняя сторона которой представляет собой длинное зеркало в полный рост, и замирает на месте, практически не дыша, — грудь сдавило так, словно кто-то когтистой рукой проткнул ему хребет, собственнически сдавив сердце в кулак, и теперь пытается выдрать его из тела, прихватив заодно переплетение сосудов и вен. Футболка падает из рук прямо на пол, но это не имеет никакого значения — он жмурится, судорожно сглатывая подползающую к горлу тошноту, и пытается хоть как-то восстановить дыхание: каждый вздох кажется бесполезным, будто даже не доходит до лёгких, предлагая ему в качестве ближайшей перспективы медленную и мучительную смерть от удушения.       Просто кошмар. Заснул на ходу.       Обычный понедельник.       Звучит как аргумент.       Он открывает глаза — приходится опираться ладонью на зеркало, чтобы случайно не потерять равновесие, — но она никуда не исчезает. Так и стоит у него за спиной, смотрит через плечо, склонив голову на бок, разглядывает то ли своё, то ли его отражение, застыв, как на чёрно-белой фотографии. Практически светится на фоне комнатной полутьмы, несмотря на странный туман в самой структуре воздуха. Блестит, как керамика на унитазе.       Не моргает.       И, как и он, не дышит.       Леви оборачивается с церемониальной медлительностью и будто не по своей воле — потерять её из виду хотя бы на несколько секунд ощущается как акт самоубийства, но чувствовать чужое, явно призрачное присутствие у себя за спиной — хуже, чем заживо освежёвывать кожу. Крохотная надежда, что обернувшись, он никого не увидит, разбивается в дребезги, как бутылка пива в пьяной драке, и впивается ему же в глотку — она даже с места не сдвинулась ни на единый дюйм, и ей, кажется, холодно, какой бы абсурдной эта мысль, мелькнувшая в голове, не казалась: полностью обнажённое тело (покрытое разводами от стекающих вниз млечных капель грязной болотной воды вперемешку с какими-то жухлыми листьями) застлано гусиной кожей.       Ему так же холодно, как и ей.       Расплывающийся взгляд кое-как цепляется за золотой кулон на длинной-длинной цепочке, болтающийся ниже рёбер, и она настолько близко, что получается разглядеть на нём сгорбленную старческую фигуру в лиловой робе, весь в струпьях прокажённого, с костылями, в окружении двух собак, лижущих его голени.       «…и псы, приходя, лизали струпья его».       Какая-то несуразица, не имеющая смысла, христиане не носят кулоны с иллюстрацией притч, если только…       «…если и пророков не слушают, то, если бы кто и из мёртвых воскрес, не поверят».       Не убедят покаяться.       Тонкость метафоры пройдёт только мимо того, кто моргнул.       Леви заторможено поднимает взгляд к её лицу, давясь бешеным стуком сердца, — лица почти не видно за мокрыми, спутанными прядями, слипшимися от грязи, — но заставить себя взглянуть ей в глаза не может: в памяти ещё свежи распахнутые глаза мертвеца с лопнувшими капиллярами на фоне мутно-белых белков.       Только белков — ни зрачка, ни радужки, будто она смотрит себе в изнанку черепа.       Он так устал.       Вместе с раздражением эта мысль пробивается даже через плотную пелену ужаса, из-за которой он едва держится на ногах: ну чего она к нему прицепилась? ну что она хочет? он уже приехал и уже делает, что может, разве нет? или хочет свести его в гроб в первый же день расследования?       Чем он сможет помочь, если ляжет с ней в одну могилу, в конце-то концов? Ей нужна справедливость или компания на той стороне?        — Кто тебя убил? — наивно интересуется Леви, выдавливая слова осипшим голосом, который в тишине спальни кажется сотрясающим стены.       Не то чтобы он рассчитывал на ответ, но её молчание настроения как-то не поднимает.       Он явно не такой умник, каким себя считал. Ему даже кажется, что она осуждающе качает головой, окончательно разочаровавшись в выборе своего доверенного.       На самом деле, конечно, она вообще не двигается.       Будто чёрно-белая фотография.       Когда с первого этажа, откуда-то с кухни, раздаётся тихий, но отчётливый грохот, голова машинально дёргается в сторону двери — одна единственная секунда, если не меньше, но он отводит взгляд, и в эту секунду, кажется, останавливается и время, и сердце, и ужас снова проскальзывает прямо внутрь черепа, разрастаясь там словно множество наглых опухолей, каждое размером с яйцо, и сейчас из его мозгов приготовят омлет.       Яичницу. Яйца Сарду.       На сливочный шпинат нужно выложить донышки артишоков. Яйца-пашот. Ветчина. Анчоусы.       Самое главное — это голландский соус.       Он старается повернуть голову обратно, но, будучи не в силах больше выносить ощущения сдавливающего и липкого кошмара, только жмурится — инстинктивно и повержено. Смиренно. В ожидании встречи с лезвием гильотины. В одном из тех тупых сериалов, которые он смотрит по ночам, пытаясь хотя бы на время перестать чувствовать себя существующим, сказали, что человеческий глаз различает больше всех оттенков зелёного. Это для того, пафосно говорил наёмный убийца, сидя в маленьком ресторане где-то на границе Миннесоты, чтобы замечать хищников, затаившихся в густых зарослях и высокой траве. Вопрос выживания. Способность преодолеть первобытный страх смерти. Адаптация.       Как слоны без бивней.       Предугадать насилие и напасть первым. К этому, в принципе, сводится всё человеческое.       Но воскресение или восставшие мертвецы — это либо ещё один тупой сериал, либо Иисус. Для других ситуаций подобного рода нет заранее придуманного плана действий — прежде чем что-то сделать, надо представить, как ты это делаешь, а чтобы представить — надо знать, что делать. Если бы она сейчас стояла посреди зарослей и травы, он, возможно, смог бы взять себя в руки и выбежать наружу. Хотя бы пошевелиться.       Но она стоит посреди его старой комнаты, и на ней нет ни капли зелёного.       Второго пришествия по графику тоже не намечалось.       Самое главное — это голландский соус.       Свежие желтки, уксус и сливочное масло варить на водяной бане, постоянно помешивая. Потом добавить соль и лимонный сок.       Вот и весь рецепт — нет ничего сложного. Но проще заказать на Амазон.       Секунды и минуты длятся будто бы бесконечность — кем-то заранее выверенное выжидание приговора, балансирующее между строптивым желанием сопротивляться, пахнущим кислым фруктовым вареньем с домашних полок, и нетерпеливым предвкушением конца с запахом мокрых каменных склепов: раз уж всё отличается предопределённостью, то необязательно заставлять его томиться в ожидании, в конце концов…       Он так устал.       И эта усталость сковывает кости и мясо не хуже его вынужденного оцепенения — всё быстрее теряя способность удерживать тело, Леви прислоняется спиной к стоящему позади шкафу, почему-то не чувствуя холод и твёрдость от зеркала, и падает.       Куда-то в бездну, тут же распахивая глаза.       Этого стоило ожидать, и раздражённый выдох вылетает из горла даже сквозь бьющееся в припадке сердце — перед этими самыми глазами только низкий потолок из досок, а в руке — сжатое в кулак одеяло, и, пока желудок скручивается в спираль, подобно улитке, Леви понимает, что никогда прежде не одевался настолько быстро.       Футболку он натягивает уже сбегая по лестнице на первый этаж, несколько раз непроизвольно оглядываясь, не в силах избавиться от ощущения аномального холода за спиной, который могла принести с собой только она.       Словно что-то так настойчиво шепчет ему «обернись», что это чувствуется физически: касанием на задней стороне шеи и показыванием на затылке.       Множеством впивающихся в кожу игл.       Не оборачиваться требует нечеловеческих усилий.       Закинуть одежду в стиральную машинку в бойлерной, забиться в самый угол углового дивана на кухне, притвориться, что не борешься с тошнотой — тоже.       Мама ставит на стол, покрытый клеёнкой с незамысловатыми геометрическими узорами, чайник с горячим чаем и две чашки. Садится напротив. На её лице странное выражение невысказанного вопроса, и на все сразу Леви отвечает пожатием плеч, подперев кулаком подбородок.       У него нет никаких ответов вообще ни на что, зато полно своих собственных вопросов из разряда портящих аппетит.        — Что ты знаешь о жертвоприношениях в Вуду?       Он разливает им чай и уточняет:        — Человеческих.       Между делом, конечно, не вышло, но он особо и не старался. Честно говоря, Леви понятия не имеет какими словами здесь нужно было лавировать, чтобы избежать смысла, который он бы хотел избежать, при этом получив хоть какую-то информацию.        — Это связано с твоим новым делом что ли? — спрашивает мама со сдержанным неудовольствием. — Я ведь права?        — Может, я решил вернуться к корням.       Ответ её явно не впечатляет даже в качестве шутки — мама лишь укоризненно хмурится, постукивая ложкой по стенкам чашки, что вынуждает Леви тут же признать поражение. Просьба Эрвина провалилась с треском — не прошло и суток, — но, с другой стороны, мама к общине не имеет никакого отношения. Да и сейчас эта просьба напрямую мешает расследованию: конечно, он мог бы погуглить, и тут же сойти с ума от тонны неструктурированной и непроверенной информации, найти что-то похожее, построить логичную версию, а позже узнать, что всё «похожее» было кем-то придумано на основе демонизированных слухов и фильмов, которые на них паразитируют и эксплуатируют, и он просто так потерял уйму времени и сил.       Если он заявится в какой-нибудь храм в Новом Орлеане, с него, на самом деле, тоже соберут выпавшие волосы, поглумятся и отправят восвояси. Своих же собственных знаний у него хватает разве что определить, каких лоа символизируют цвета на флаге, висящем над диваном в гостиной рядом с календарём, и то — только потому что мама об этом рассказывала, и что «зомби» в Вуду — это не восставшие мертвецы, а рабы, лишённые воли.       И то — по этой же самой причине.        — В Вуду нет человеческих жертвоприношений, Леви, ну ты-то куда, — говорит мама со вздохом, вложив в него всё своё раздражение только за то, что он об этом подумал. — Для кормления духов нужны бескровные подношения, да даже птиц не так часто используют здесь, мы же не на Гаити, здесь другой Вуду.        — А если кто-то неправильно понял какой-нибудь ритуал? — предполагает Леви.       Невольно оборачиваясь по сторонам, он отпивает чай и с осторожно добавляет:        — Может, для чего-то могут понадобиться кости?       Уточняет: больших размеров.       Под её пристальным взглядом сдаётся и уточняет: например, кости ног или отдельные органы.        — Если кто-то достаточно сумасшедший, чтобы вот так взять и убить человека, он может оправдываться чем угодно — хоть Вуду, хоть христианством, хоть детскими мультиками, — отвечает мама всё тем же недовольным тоном. После затянувшейся паузы, в которую она сосредоточенно дула на чай, неудовлетворённо морщась после каждого глотка, она добавляет: — Нет, Леви, никаких костей, боже мой, никаких органов. Это не Вуду, даже если предположить… допустим… что кто-то что-то не понял, это всё равно не Вуду.       В глубине души, Леви отчаянно надеялся услышать именно эти слова, как бы сильно они не усложнили расследование: будь и правда это хоть как-то связано с Вуду, местные устроили бы настоящую охоту на ведьм без разбора и здравого смысла, а уговорить маму переехать к нему не вышло почти за пятнадцать лет — сейчас бы она всё равно не изменила своего решения. Ещё до того, как он успевает открыть рот, мама внезапно ставит чашку обратно на маленькую фарфоровую тарелочку, обнимает себя руками и говорит:        — То, что ты у меня спрашивал… то есть, насчёт французского, вот это имеет какое-то отношение к убийству?       На её лице то самое выражение, которое он совсем недавно видел на своём собственном в зеркале.       Как только она произносит эти слова, тело почти парализует от отчётливого ощущения дурного предчувствия, а в голову не приходит ничего более красноречивого, чем «вот дерьмо». Леви отстранённо кивает, ограничиваясь обтекаемым «может быть», и стоически выдерживает её обиженно-требовательный взгляд.        — Правда не знаю, связано или нет, — поясняет Леви, чисто механически начав барабанить пальцами по столешнице. — Но если ты что-то знаешь…        — Я не хочу, чтобы ты был вовлечён во всё это, — капризно заявляет мама. — Если это если это то, что я думаю, я не хочу. Не надо лезть туда, это опасно, от этого нельзя никак защититься.       «Вот дерьмо» было прекрасным предположением. Леви откидывается на спину, так же, как и она, скрещивая на груди руки, и будь он наблюдателем на допросе, сказал бы, что оба подозреваемых нервничают, что-то скрывают и не хотят идти на встречу следствию. Практически непроглядная одинокая темнота за окном дополнительно нагоняет жути с выдающейся эффективностью. Он бросает взгляд на стоящую на холодильнике микроволновку: уже наступает ночь, 23:55.        — Будет лучше, если я буду понимать, где и в чём заключается опасность.       Прозвучало неубедительно даже для него самого. Но то, что он не может по прихоти отказаться от дела, она должна понимать и самостоятельно.       Недолго напряжённо помолчав, мама наконец сдаётся:        — Не знаю, насколько это вообще правда, то есть, мне это парикмахерша рассказала не так давно, ну, в Новом Орлеане, помнишь, мы к ней ездили раньше? Она ещё как-то подарила тебе гри-гри?       Дождавшись от него кивка, она продолжает:        — С кладбища Лафайетт уже давно подворовывают останки, то есть, кости там из склепов забирают, и она считает, что делает это кто-то из деревни Силенсио.       Уточняет: они там говорят на французском.       Уточняет: они практикуют сантерию или что-то подобное.        — Они тревожат духов мёртвых и общаются с ними на их языке, — как-то почти обиженно говорит мама, нервно ёрзая на диване. — И, возможно, для чего-то им и правда нужны человеческие останки. Это злая магия, Леви, они могут навлечь на тебя беду, или проклясть, или, не знаю, ещё что хуже…        — Тревожат мир мёртвых?       Мама сдавленно кивает, опуская взгляд на чашку.       Старуха, должно быть, сумасшедшей не была.        — А куда делась твоя просветительская речь про оправдание безумных поступков разными религиями? — спрашивает Леви, пытаясь улыбнуться хотя бы уголками губ. — Может, это всё тоже просто стереотипы.       — Нет, это… это совершенно другое, Леви, и я просто волнуюсь, — сердито отвечает мама. Он облегчённо выдыхает — злиться и бояться одновременно она не умеет. — Просто… безумие и подобная магия могут неплохо сочетаться вместе, понимаешь меня?       Не то чтобы он действительно не понимал, что она имеет в виду, но что-то в этом всём не сходится, хоть и трудно понять, что именно. Леви уверяет её, что будет осторожен, и признаётся о своём обещании Эрвину — не говорить, что девушка мертва.        — Их Бог ничего не узнает, если мы ему не расскажем, — насмешливо подмечает мама, и Леви вздрагивает. — А я ничего никому не скажу.       Их с мамой маленький тайный бунт против абсурдных и жестоких правил общины до сих пор отзывается на корне языка горьким привкусом тошноты, после того как Фарлан первый и единственный раз использовал эту фразу. Он же сам и научил ей Фарлана и Изабель, пытаясь сгладить их паранойю и искажённый взгляд на мир из-за ощущения вечного божественного наблюдения. Леви отпивает чай и переводит взгляд обратно в окно, так и застывая на месте       Неверяще моргает, не в силах двинуть ни одним мускулом на теле. С каждой секундой, пока он пялится на висящий на люстре труп в окне соседнего дома, мамин голос всё больше превращается в неразборчивый фоновой шум, а пустота в голове становится свирепее, царапая и деря мозг на карнавальные ленты и клочья. Рёбра болезненно обжигает: «Воздух, — догадывается Леви, — мне нужно дышать», и с первым вздохом наконец приходит в себя и подскакивает настолько внезапно, что ударяет бедром край стола, резко сдвинув его в сторону и роняя свою чашку с чаем. Мамин испуганный взвизг следует сразу за звуком битого фарфора, но Леви, всё ещё не помня себя, не может найти в пустоте головы ни единой здравой мысли или плана действий — только беспомощно смотрит на осколки на полу, уговаривает себя опомниться, поднимает глаза обратно к окну и…       Видит однозначно живого рыжего пацана в той же самой комнате, где до этого висел труп, сидящим на низком подоконнике, прислонившись спиной к этому самому окну. Леви моргает, моргает ещё раз, но всё, что меняется, — тот запускает в волосы ладони и наклоняется куда-то вниз.       Обычный вторник.       Он растерянно переводит взгляд на маму. Та явно не видела ничего, что видел он, и только непонимающе смотрит в ответ, нахмурив брови.        — Ты куда… куда подскочил-то так? — спрашивает она, деловито разглаживая складки на своём тёмно-коричневом домашнем платье. — Всё в порядке?       Слова приходится выдавливать из себя:        — Ага.       Он говорит первое, что пришло в голову:        — Просто хотел взять пирог.       Быстро идёт в сторону ванны за совком, напоминая себе, что ему показалось. «Там ничего не было», — уговаривает себя Леви, а когда возвращается — не находит на полу ни единого осколка.       Мама как-то успела всё убрать?       Он садится обратно, сложив руки в замок на столе. Постукивает большим пальцем по костяшкам.       Обычный вторник.        — Какой пирог, Леви? — спрашивает мама. Он медленно поднимает на неё взгляд — её брови удивлённо приподняты, а в глазах чистое непонимание. — Ну, если ты хочешь пирог, то завтра обещала зайти Карла, а она обычно приносит свой фирменный мясной пирог, так что…       Мама улыбается, кивает в сторону холодильника и добавляет:        — Но у меня остались остатки джамбалайи, будешь?       Леви кивает.       Мамина джамбалайя всё равно нравится ему куда больше.       Всё тело ломит от сна на диване и дня, проведённого в бесконечных разъездах. Будучи настоящим мужчиной, Леви не побоялся честно признаться себе, что ни за что в жизни не ляжет в одиночестве в темноте своей спальни, и остался спать в гостиной, где мама работает по ночам (хотя с учётом денег, которые он отправляет ей с зарплаты, она могла бы не работать больше ни дня в своей жизни). Шить кукол она предпочитает именно в это время, ложиться под утро, а вставать после полудня, и Леви мирно уснул под тихий шум телевизора, почти утыкаясь макушкой ей в колено, и даже не увидел ни одного кошмара — кошмар встретил его с утра в виде затёкшей шеи и почти парализованных мышц на плечах.       Конечно, мама понятия не имела, где находится эта деревня; либо не хотела говорить, надеясь огородить его от этого места.       Конечно, её нет ни в навигаторе, ни на картах.       Конечно, даже поиски в интернете не дали никаких результатов.       Его единственной надеждой была та самая парикмахерша из Нового Орлеана, и, на удивление, она не только назвала точное место, вдобавок сделав отметку на карте, но и узнала его, окружив ненадолго внезапной, почти материнской заботой. Перед этим он заехал в гостиницу, надеясь найти там ту старуху и попробовать её разговорить, но не встретил ни её, ни Лору, которая могла бы с этим помочь. Впрочем, электробритва, новая одежда и ванна в номере сгладили раздражение на эту бесполезную поездку.       Как бы он не выкручивал руль, пытаясь объехать бесконечные выбоины, это не приносит никакого результата — дорога в сторону деревни будто полностью состоит из ям, лишь изредка разбавленных асфальтом. Вдобавок, видимость оставляет желать лучшего: он добрался сюда уже ближе к ночи, обе стороны дороги выстланы плотным кипарисовыми деревьями, словно стенами, достающими верхушками до самого неба, а его единственные источники освещения — свет ближних фар и блеклое свечение луны.       Говоря честно, он даже не имеет понятия куда конкретно ему нужно попасть и у кого об этом спросить. Заявиться посреди ночи в случайный дом и посветить значком? Понадеяться вслепую нарваться на подозреваемого?       Понадеяться не нарваться на подозреваемого?       Навигатор уверенно показывает, что он на месте, почти сразу после небольшого съезда на развилке из основной дороги и небольшой, почти незаметной тропинки в сторону леса. Ни одного опознавательного знака или чего-то подобного — Леви тормозит на обочине недалеко от первой встретившей его лачуги из дощатых стен — почерневших то ли от старости, то ли от окружающей, почти неестественной темноты кружевных древесных теней — и облезшего толя, и переводит тоскливый взгляд на куклу.        — Как думаешь, Дэйзи, меня тут прикончат? — кисло спрашивает Леви, пытаясь через лобовое стекло разглядеть хоть что-то, помимо бесконечных деревьев и спрятанного среди стволов крошечного дома на сваях, заросшего извивающейся лозой кудзу.       Та ему, разумеется, не отвечает. Возможно надеется, что и правда прикончат, и он наконец оставит её в покое.       Выход из машины сопровождается моментальным лёгким головокружением от ядрёного металлического запаха озона и хлорки, и тяжёлого, оседающего на коже, мха и мокрой грязи. Из-за предгрозовой духоты сразу после кондиционированного прохладного салона «мустанга», несколько мгновений не получается сделать ни единого вздоха, и, подняв глаза в сторону неба, Леви пораженчески понимает, насколько сильно он влип.       Он почти решает как можно быстрее вернуться на трассу и поискать хоть какой-то мотель, пока не начался ливень, но один брошенный в сторону лачуги взгляд заставляет его замереть на месте.       Свет от фонаря с «глока» доказывает, что ему не показалось: она выглядит разгромленной. Входная дверь распахнута, хоть и не выбита, несколько цветочных горшков из мозаики у лестницы перевёрнуты, как и красный пластиковый стул на крыльце, на оконной раме отчётливые алые следы, предположительно напоминающие кровь.       Пробираясь через заросли, Леви осторожно подходит ближе, пытаясь расслышать сквозь ветер и писк москитов хоть какой-то признак человеческого присутствия, но получает только хрюканье пеликана где-то вдали у реки.       Вокруг двери свисают точно такие же ловушки для птиц, как во сне свисали с деревьев на болоте, и он цепенеет — кажется, что внутренности сжимаются до атомов, оставляя его тело абсолютно пустым. «Ну нахер», — думает Леви, но вопреки своим же мыслям продолжает двигаться вперёд.       Поднявшись по скрипучим ступенькам, светит внутрь: огромная комната без внутренних перегородок и с единственной видимой аркой на стене напротив, вместо двери — свисающие почти до пола красно-белые бусины. Выглядит, как после ограбления — некоторые шкафчики на кухне распахнуты, круглые вязанные коврики у входа небрежно сдвинуты к стене, будто кто-то на них поскользнулся, несколько расшитых цветастых подушек валяются около бледно-зелёного дивана-кушетки с деревянными балясинами.       В нос ударяет отчётливый запах свежей крови, дыма, скорее от сигар, чем от сигарет, и чеснока.        — ФБР. Если внутри кто-то есть, дайте о себе знать.       Дощатый пол тут и там покрыт чёрной сухой землёй — где-то пыльная крошка, где-то размазанные комки, будто и здесь разбили пару цветочных горшков, особенно — рядом со стоящей позади дивана ширмой, отделяющей совмещённую с кухней гостиную от какой-то маленькой псевдо-комнаты, внутри деревянных перегородок от пола до потолка.        — ФБР. Обозначьте своё присутствие.       На полу кухни Леви находит несколько брызг крови, но запах стоит настолько сильный, что приходится бороться с тошнотой. Источник понять невозможно: кажется, что всё здесь пропахло ей, как и запахом табака. Он медлит несколько секунд, перед тем как пройти через арку, пытаясь представить, что вообще его может ждать внутри. Образы, которые приходят в голову, мечутся между «пропустить через мясорубку» и «расчленение на маленькие куски», подгоняя скорость сердцебиения к неприятной отметке, когда гул в ушах начинает перебивать звук собственного дыхания. Он бесчисленное количество раз исполнял ордера на обыски, был в заброшенных домах, больше похожих на притон, на ранчо, где за каждой комнатой прятались вооружённые до зубов люди вперемешку с заложниками. Перестрелки. Регион в Конго, где шли военные действия, застряв между повстанцами, регулярной армией и членами мексиканских группировок под пекущим до блевоты солнцем, когда можно было сдохнуть при любой ране от заражения крови.       От любого укуса насекомого. Просто потерять сознание от пекла, находясь под открытым огнём.       И никогда он не чувствовал настолько неестественный, всепоглощающий ужас, не поддающийся никакому контролю. Возможно, потому что он ни разу не был один — без команды и технического обеспечения.       В конце концов, без бронежилета.       Он пытается уговорить себя, что всё дело в бронежилете.       Сглотнув, Леви аккуратно отодвигает дулом свисающие до пола бусины, прижавшись к стене, стараясь вспомнить сколько у него патронов в магазине в случае чего — все обоймы остались в чемодане в гостинице. Вопреки ожидаемому, хорошая охотничья собака с её чутьём явно не его тотемное животное — Леви не видит ни покрытых кровью стен-пола-потолка, ни разрубленных тел.       Ни чьего-то присутствия.       Пол застлан разбросанной одеждой и сложенными в пирамидки книгами, огарками свечей, в углах среди всей этой неразберихи — мелом начерчены символы из витиеватых узорчатых стрелок, напоминающие вудуистские веве. Напротив арки нечто, похожее на алтарь — стол с красной скатертью, статуэтка петуха и чёрный декоративный череп, исчерченный красными линиями и точками. Множество красных свечей. Красных бутылок. Бутылок с алкоголем. Кокос?       Над ним кусок такой же красной атласной ткани с теми же белыми символами, что и на полу. Сверху висит распятие. Множество икон на стенах. Каждый дюйм окружающего пространства несёт отпечаток чего-то оккультного в самом дерьмовом и архаичном смысле. Больше ничего не приходит в голову — только предвкушение чего-то смертельного, что вместе с ужасом поднимает волну, напоминающую адреналиновое возбуждение. Небольшая хитрость от психики, чтобы не поехать крышей.       Желание свалить отсюда настолько сильное, что приходится сознательно удерживать себя на месте.       Леви проходит внутрь и натыкается на то ли низкую кровать, то ли лежащий прямо на полу матрац, незаметный до этого из-за стены, за которой он прятался. Он даже не сразу понимает, что на нём кто-то лежит, — только когда фигура внезапно шевелится и накрывает предплечьем глаза от яркого света с фонарика, попавшего на лицо.        — Ça fait…        — ФБР. Ты ранена?       Он опускается на корточки, пытаясь разглядеть хоть что-то, но нет ни видимых ран, ни следов крови — по крайней мере, на одеяле и открытых частях тела.        — Mon dieu… Ne tirez pas, ne tirez pas… Mon dieu… Eje vas à…       «Обосраться», — думает Леви. Давно нужно было как-то выучить испанский и французский, но ему не давался даже уровень начальной школы, вызывая желания рыдать ещё на этапе изучения алфавита. Если быть более откровенным — до дошкольного он тоже не дорос. С надеждой и отчаянием он спрашивает:        — Ты говоришь по-английски?        — Ouais, — бормочет она, безостановочно кивая. — Господи, то есть да, да, не стреляй в меня, пожалуйста, я…       Леви с облегчением выдыхает. Её густой новоорлеанский акцент, отдалённо напоминающий мамин, внезапно ощущается как обнаружить, что оазис посреди пустыни оказался реальным, а не галлюцинацией.        — Я не собираюсь в тебя стрелять.       Она не выглядит убеждённой — всё продолжает, как заведённая кукла, повторять «не стреляй», периодически сбиваясь на французский и тут же ругаясь на себя за это, будто даже в таком состоянии у неё в голове две личности, и вторая отстранённо анализирует всё происходящее вокруг, включая её собственное поведение. Леви не особо может понять, что вообще происходит, — у него никакой здравой и разумной личности дополнительно не припрятано в глубинах черепа, — то ли в неё действительно кто-то стрелял, что объяснило бы многое из увиденного, и теперь она бредит, то ли он просто перепугал её до чёртиков, что не объясняет ровным счётом ничего из остального.       Включая перегар и сбитую речь, выражающую некоторую степень опьянения.        — Я не буду в тебя стрелять, — ещё раз повторяет Леви, медленно проговаривая каждое слово, и переспрашивает: — В тебя кто-то стрелял? Ты ранена?       Она быстро машет головой из стороны в сторону — жест, явно намекающий на отрицание, которое она отчего-то решает не озвучивать напрямую, и, когда тянется куда-то назад, Леви немедленно добавляет:        — Не убирай руки, держи их на виду, ладно?       Он опускает ниже фонарик, чтобы перестать светить ей в лицо, и говорит:        — В доме ещё кто-то есть?        — Нет, нет, никого, здесь только я.        — У тебя есть оружие?        — Нет, mon dieu, у меня нет никакого оружия. — Она садится в кровати и как-то неуверенно продолжает, почти размышляя вслух, будто он резко перестал для неё существовать: — А ножи считаются? У меня есть на кухне ножи, но можно ли назвать их оружием? Это скорее вопрос интерпретации, и раз я не считаю их оружием…       Никогда прежде, находясь в похожих ситуациях, Леви не чувствовал себя до такой степени беспомощным, не понимающим ровным счётом ничего — даже кто сейчас перед ним находится (в плане концептуально). Кажется, что кто-то из них двоих сошёл с ума, и в себе он время от время подозревал подобное достаточно давно.        — Ты можешь объяснить, что тут произошло?        — Если честно, — говорит она, подтягивая накрытые голубым одеялом колени к груди, — я не знаю, я не понимаю, что ты имеешь в виду.       Она зевает и неловко переспрашивает:        — А что, собственно, произошло?       Ему вдруг ужасно захотелось курить. А ещё лучше — отмотать время обратно, не выходить из «мустанга» и отправиться на поиски мотеля. В идеале — проснувшись с утра так и остаться лежать на диване, потратив часов десять на просмотр телевизора, прерываясь только на обед и ужин вместе с мамой.       Где-то между этим всем позвонить Пиксису и действительно уйти в отставку.        — Расскажи, что я могу найти здесь, что объяснило бы такой сильный запах крови.       Она с готовностью говорит:        — Гамбо с курицей, куриное рагу, крылышки с пряностями…       «Да ты издеваешься», — раздражённо думает Леви. Сейчас у него нет никаких доказательств, чтобы опровергнуть её кулинарные приключения, но такой разгром устроить не удалось бы даже самому разъярённому петуху. Хотя он понятия не имеет, на что способны разъярённые петухи.       Или женщины.        — Здесь всё вверх дном перевёрнуто, вещи, цветочные горшки, дверь нараспашку…        — Ой, — говорит она, беспокойно ёрзая на месте, — это наверное опять белки, они иногда так делают… У меня сломался вентилятор, поэтому я оставляю дверь ради сквозняка, в общем… Я могу надеть очки, агент? Сэр? S'il te… Пожалуйста? Мне ничего не видно, только как ты тыкаешь в меня пушкой…       Она нервно смеётся.        — Надевай. И включи свет.       Леви поднимается и отходит на несколько шагов назад, всё ещё отслеживая, что она делает, на случай, если вся её речь была искусным пиздежом, и сейчас она вытащит из-за спины ружьё и пристрелит его к чертям собачьим. Но она действительно только вытаскивает очки, валяющиеся на куче каких-то вещей рядом с кроватью, и чёрную повязку на один глаз.       Возможно, он только что вляпался в самое нелепое недоразумение в своей жизни.        — Mon nom est… Ханджи, — говорит она, встав на колени, и тянется к куда-то к стене. — Меня зовут Ханджи.       Включает свет и поворачивается к нему лицом.       Леви невольно делает несколько шагов назад, чуть не врезаясь спиной в стоящий позади алтарь, и заставляет себя замереть на месте.       Я — обезьянка, которая ничего не видит.        — У тебя тут ещё есть дверь, вон, — говорит Леви, сглатывая, и демонстративно указывает рукой в сторону закрытой белой двери, словно она могла забыть о планировке своего дома. — Там кто-нибудь есть?        — Нет, я же уже говорила, — обиженно тянет Ханджи, поднимаясь на ноги. — Здесь только я живу.       На ней только безразмерная растянутая белая футболка до середины бедра, если не считать кольца, сплетённые из бусин браслеты, очки и повязку на левом глазу за предметы гардероба. В целом, всё могло быть куда более неловким, если бы она предпочитала спать обнажённой. Хотя, неловко тут разве что ему самому.        — Открой дверь и покажи, — просит он, откашлявшись. — Мне нужно убедиться.       Несколько секунд они пялятся друг на друга почти в религиозном молчании — она, при этом, явно с недовольными оттенками. Видимо, очнувшись, проснувшись, протрезвевши, в общем, что-то из этого или всё сразу, Ханджи наконец осознала всю сложившуюся ситуацию.       Ситуация по итогу сложилась явно не в его пользу — Леви это чувствует, как какое-то интуитивное знание.       Он же молчит…       Не то чтобы ему было что сказать.        — А у тебя есть ордер, агент?       Леви едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, и вместо этого моргает.        — Я увидел дверь со следами взлома. Предположительно, конечно. Всё указывало именно на это.       Не выпуская её из вида, отходит в сторону двери и добавляет:        — Почувствовал запах крови.       Прислоняется спиной к стене рядом с ней и говорит:        — У меня были разумные основания полагать, что внутри может быть пострадавший. Так что я могу находиться здесь без ордера. А теперь — открой дверь.        — Но…        — Возможно, — говорит Леви, — ещё я почувствовал запах марихуаны на входе перед домом. И если ты не хочешь показать мне медкарту или лицензию на выращивание…        — Что? У меня… — От возмущения, она аж выпрямляется. — У меня нет ничего, я не…        — Возможно, — он пожимает плечами, — мне просто показалось, но кто уж теперь разберёт.        — Ты!       Ханджи делает глубокий вздох, прикрыв глаза, будто уже успела от него устать (он её за это не осуждает), и отмахивается:        — Ладно, la chevrette, мне скрывать нечего, я просто спросила интереса ради, вот и всё.       Леви стучит костяшками по дверному косяку.        — Быстрее, очкастая, не тяни время.        — Мог бы, кстати, и представиться, — говорит Ханджи, распахивая дверь, как оказалось (что было логично) в ванную. — Вы разве не должны представляться?        — Специальный агент Аккерман.       В ванной, разумеется, нет ни тел во льду, ни бросающихся на него с огнестрелом грабителей, убийц и сообщников — он и так уже об этом догадывался, но потянуть время хотел, на самом деле, сам. Зачем-то он добавляет:        — Леви Аккерман.       Он уже и не вспомнит, когда последний раз называл хоть кому-то своё имя и не понимает, для чего это сделал сейчас. «Чтобы она больше не называла меня креветкой», — объясняет он себе этот порыв, а вслух говорит:        — Извини за это… недоразумение. Я был уверен, что…        — Да ладно.       Потянувшись, Ханджи идёт в сторону кухни и, не оборачиваясь, добавляет:        — Это даже мило в каком-то роде? Меня ещё никто раньше не спасал, la chevrette.       Её костлявые коленки все покрыты синяками, как и икры, но больше похоже на синяки от случайных падений. Ханджи тут же доказывает его точку зрения, чуть не врезавшись плечом прямо в стену у арки — Леви едва успевает обхватить её за предплечье и дёрнуть на себя. Интересно, почему она не выбрала джамбалайю? Он бы первым делом подумал о ней, будь у него курица.       К ней нужно добавить обжаренные в жире колбаски. Сельдерей. Креветки — тоже вариант.        — Смотри, куда идёшь, — говорит он наконец и, глубоко вздохнув, добавляет: — Я тебя и не спас.       Креольский соус.        — Тебе и не надо было. — Она пожимает плечами, заправляя за ухо прядь коротких волос — некоторые из них заплетены в тонкие-тонкие косички с крупными бусинами разных цветов. — Но здорово, что есть такие бдительные и настороженные офицеры.       Я — обезьянка, которая ничего не слышит.        — Почему у тебя тут всё в грязи?       Леви почти готов предположить красочную историю, как она сама случайно перевернула свои же цветочные горшки — он бы даже не удивился. Если посмотреть на всё здесь под другим углом — у Ханджи, скорее всего, просто паталогическая склонность устраивать бардак и не обращать на него никакого внимания.        — Просто много работаю с землёй, — внезапно объясняет она, перебирая посуду в верхних шкафчиках, стоя на носочках — видимо, в поисках хоть чего-то чистого. — Чай?       Ему почти хочется попросить её сходить одеться нормально, но это ощущается ещё более странно, чем делать вид, что он не обращает никакого внимания на её задницу. Или это её способ наказания, за то что разбудил и вообще припёрся без разрешения к ней в дом. По-своему, и с некой наивностью интерпретировав его взгляд, Ханджи улыбается и говорит:        — Ну-ну, Леви, только не говори, что не знал, куда приехал. — Она достаёт две чашки, щурится, пытаясь рассмотреть их на свету с педантичностью естествоиспытателя. — В наше мунансо можно попасть только целенаправленно, если знать дорогу.       Переводит взгляд, смотрит на него, как на диковинку, и спрашивает:        — Вопрос, для чего ты здесь?       На это у него больше нет никакого ответа. Он, в целом, ни в какое «мунансо» точно не ехал.        — Знал, — признаётся Леви, присаживаясь на пластиковый стул с накинутым поверх вязанным пледом. — Но без подробностей.       Ханджи ничего не отвечает, явно ожидая ответа на свой вопрос, — только ставит на плиту зелёный чайник, разрисованный крошечными ромашками, и достаёт сразу несколько маленьких металлических коробочек с чаем и травами. Всё, что он на самом деле знает, что Ханджи из тех женщин, которые трудно поддаются описанию: всё в ней вызывает противоречие — она кажется молодой и старше его лет на десять одновременно; жгучая привлекательность сопровождается внешностью едва родившегося взлохмаченного птенца из вида не самых красивых птиц; несмотря на высокий рост, имеет явную привычку сутулиться — он уверенно достаёт ей почти до линии глаз; и даже запах кажется полной какофонией — что-то сладкое и фруктовое перебивается кровью и алкоголем, горькие свежие травы — въевшимся в каждую часть дома запахом табака. И даже зубы, при этом, у неё идеально белые, неестественно белые.       Как керамика унитаза.       Она привлекает и отталкивает одновременно, а редко какая женщина казалась ему отталкивающей.       Наверняка о ней можно сказать только одно — о её любви к разным золотым украшениям, в особенности к тонким кольцам на пальцах, нанизанным друг на друга, в масштабах, граничащих с катастрофой.       «И хронической неуклюжести», — думает Леви, глядя, как она задевает локтём одну из этих своих коробочек, роняя её на пол — хорошо, хоть закрытая.        — Et merde, — расстроено ругается Ханджи. — Ну так что?        — Хотел задать тебе пару вопросов, — говорит он. — Ты не против?        — Дай угадаю, специальный агент Аккерман.       Поставив одну из чашек перед ним — теперь его очередь разглядывать их с педантичностью чистоплюя, — Ханджи облокачивается о кухонную тумбу рядом с плитой (как бы она не навернулась на месте и не подожгла себе футболку об огонь) и с некой жалостливой, театральной уверенностью говорит:        — Вам надо на кого-то повесить убийство и лучше кандидатуры не нашлось?        — Нет, планировалось повесить на Вуду, — уточняет Леви, надеясь, что его не ждёт ещё одна лекция вроде той, что читала возмущённая мама.       За окном проливаются первый капли дождя, предзнаменуя будущий ливень. Пока Ханджи тянется в сторону ставней на небольшом окошке рядом с холодильником, Леви, старательно отводя взгляд, решает побыть ответственным и доброжелательным — возвращается закрыть входную дверь и затаскивает внутрь её стул и горшки. Бросает более внимательный взгляд на оконную раму у входа и утомлённо вздыхает — что-то красное, а скорее оранжевое, втёрто в дерево, и в целом, он может примерно предположить что это такое, проведя аналогию с тем же гри-гри. Однозначно не кровь.       Когда он возвращается, Ханджи уже заканчивает разливать им чай и сама садится за стол.       — Боюсь, теперь ты заперт тут со мной, la chevrette.       Она обхватывает чашку обеими руками и отпивает со страстью замёрзшего на Аляске беспечного туриста, добавляя:        — Сахар?       Леви качает головой, присаживаясь обратно.        — Я правда хотел узнать кое-что о… — Он оглядывается по сторонам и неуверенно повторяет услышанное прежде: — Сантерии?       Ханджи возмущённо морщится, словно обвинённый в сатанизме баптист, и отставляет чашку.        — Пало, — говорит она, холодно улыбаясь. Ставит локти на стол, скрещивая руки в замок, и добавляет: — Пало Майомбе.