шкатулка с секретами

      Как царапаться в крышку гроба, будучи похороненным заживо. Сжимая её тело, Леви едва сдерживается, боясь не то разбудить грубыми касаниями, не то действительно оставить синяки и царапины на груди и на рёбрах, подавшись ощущению невыносимой тревоги, расчленяющей внутренности на мелкие ошмётки, требующей избавиться от этого удушающего ощущения либо крайней степени болью, либо затмевающим сознание удовольствием. Остаётся только вжиматься лицом между обнажённых лопаток, несмотря на ужасную жару, и стараться не вжиматься в задницу пахом, в страхе предвкушая её пробуждения, как приговорённый к смерти ждёт исполнения казни.       Необратимое и неизбежное ожидание приближающегося взрыва, надоедливо скребущее изнанку кожи.       Он боится не только уснуть, но и закрыть глаза — кажется, что темнота только и ждёт, когда он расслабится и допустит ошибку, доверившись опьяняющей теплоте и обманчивому чувству, будто существует лишь «здесь» и «сейчас», чувству, стирающему из памяти концепцию времени.       Пусть завтра никогда не наступит.       Он никогда не относил себя к мужикам, склонным к меланхолии после оргазма, скорее наоборот — мало что может дать ощущение такого неиллюзорного спокойствия и радости помимо секса, даже случайного и ни к чему в будущем не обязывающего; возможность почувствовать себя действительно нужным в моменте, который никто и ничто не способно отнять. Сейчас же — ничего от привычного, только нарастающее и нарастающее желание, переходящее в сжирающую изнутри потребность, оглушающую осознанием — её невозможно удовлетворить.       Как стоять над ручьём, умирая от жажды.       Невозможно утолить, сколько не скребись, не царапайся и не кусайся — что куда хуже, попытка догнать ускользающую эйфорию накрывает всё большим опустошением, словно смеющимся над его потугами — он сам почти готов рассмеяться, не понимая, как ещё выхаркать из себя застрявшую где-то в глотке дыру.       Что куда хуже — прожив тридцать один год он будто вдруг изменился за пару ночей.       И что куда хуже — не может узнать себя и не понимает, что ему делать с этим незнакомым уродом.       Он боится закрыть глаза и выпустить её из рук — словно в следующее же мгновение она исчезнет. Нелепый страх потерять то, что ему не принадлежит. Неминуемое предвосхищение утраты, нависшее у него за спиной.       Ему определённо не нужно было совать в неё член. Но его инстинкт самосохранения, кажется, атрофировался.       Сонный голос Ханджи ошеломляет до мурашек:        — И чем ты занимаешься вместо сна, агент?        — Всякой хуетой, — кисло признаётся Леви.       На её попытку встать и вывернуться он отвечает сопротивлением — прижимает ещё сильнее к себе, утыкаясь куда-то между подушкой и шеей. Хриплый со сна смех Ханджи раздражает до колик — глупо обвинять её в отсутствии понимания и знания о всём бурлящим внутри рёбер дерьме, но что толку, что он это осознаёт? Раздвинуть ей бёдра до упора и вставить хочется только сильнее — чтобы вместо всех слов и звуков захлёбывалась стонами, впрочем…       Чтобы она не делала, это всё равно привело бы к одному и тому же желанию — к попытке спрятать свою неуютную беззащитность у неё между ног.       Он кусает Ханджи за плечо, сжимая в ладони грудь, в надежде снова вовлечь её в постельную возню и более примитивные взаимодействия, но та лишь тянется за повязкой, а после переворачивается на спину, нагло высвобождаясь из объятий и бормоча, что ей щекотно и жарко.        — В мужчинах больше от собак, чем они хотят думать, — в конце концов глубокомысленно заключает она, медленно потирая глаз. — Собакам обязательно надо пописать на каждое встречное дерево.        — Рад, что у тебя нет завышенных ожиданий на мой счёт. — Леви перекладывается сверху, используя её грудь в качестве подушки. Так даже мягче, чем на той хиленькой и продавленной, на которой он всё это время лежал. — Но если ты переживаешь…        — Mon dieu, — хнычет она, тряхнув головой, звеня бусинами на косичках, — не продолжай.       Мурашки расходятся по всему телу и глаза почти закатываются, когда Ханджи запускает руку ему в волосы, неторопливо царапает кожу на затылке короткими ногтями, вновь возвращая ощущение безвременности и безразличия ко всему происходящему за пределами этого момента. Справедливости ради, это даже приятнее, чем всё, что было прежде, особенно после нарастающей до блевоты тревоги, это так приятно, что сон превращается в перспективу, с которой больше невозможно бороться.        — Что ты со мной сделала? — шепчет Леви почти на грани сознания.       Ханджи хмыкает.        — Чтобы ты там себе не надумал за ночь, — говорит она, — я не имею к этому никакого отношения. Я спала, — добавляет она для убедительности.       Сжимает у корней пряди, а другой рукой обхватывает шею, вдавливает в позвонки пальцы, терзая, как сокол терзает плоть кролика. Леви едва сдерживается, чтобы не укусить её кожу под своими губами в отместку за наглое выдёргивание из сна, с другой стороны — за это нужно благодарить, если по-хорошему, хотя на самом деле больше всего хочется добраться до её сердца, слизать с него кровь, чтобы узнать, что из себя представляет жизнь.        — Нет, ты что-то сделала, — ворчит Леви.       Случайно вытащила из него то, что он предпочёл бы никогда не вытаскивать. Вскрыла, как гнойную язву, когда никто не просил. Отключила последние извилины.        — У тебя что-то вроде утренней депрессии?       Леви вздыхает и говорит:        — У меня нет времени на депрессию.       Ханджи вздыхает и отвечает:        — И популярности у женщин тоже, да?        — Бывшая как-то назвала меня ребёнком без эмоций, — признаётся он. — Неспособным на близкие отношения.       Он не уточняет, что она была не единственной, кто говорил нечто подобное, поднимает глаза на Ханджи и морщится, поймав её насмешливый и вызывающий взгляд. Нет необходимости да и желания вести с ней хоть какие-то разговоры по душам, но сейчас, находясь где-то между сном и явью, в состоянии, схожим с опьянением, контролировать себя сложнее, чем не набить рожу Зику после суток в его компании. Хотя есть ли какая-то разница, что он вообще ей скажет? Хоть всё бельё наружу выворачивай.       Сколько ещё раз он сможет её увидеть?       Леви просыпается быстрее, чем хотелось бы.        — Не особо сексуально, — тем временем продолжает Ханджи, оттягивая верхние пряди в какое-то подобие хвостика, периодически дёргая волоски, застрявшие в кольцах. Засыпать с ней вот так явно опасно — можно очнуться полностью общипанной курицей. — Не думаешь что-то с этим сделать, агент?        — Я думаю, — говорит Леви, целуя её в сосок, и медленно поднимается, опираясь на ладони, — что тебе не должно быть до этого дела.       Ханджи, ужасно раскрасневшаяся и взмокшая со сна, выглядит настолько уютно и правильно под ним, что с дуру Леви невольно представляет её в своей собственной постели, в своей собственной квартире, в какой-нибудь выходной, когда можно и вовсе не выходить из дома. Она могла бы приготовить им завтрак и заварить чай абсолютно голой, пока он в душе, или спалила бы всю кухню, навсегда сделав его единственным ответственным за еду. Или заказала бы пиццу из Mozzapi и кормила с рук, сидя сверху, под какой-нибудь фильм, постоянно отвлекая от просмотра и игнорируя все ворчания на тему еды на диване, которые мигом бы выветрились из его головы, опустись она потом на колени.       Пришлось бы отказаться от пиццы-баффало — наверняка она была бы недовольна тамошней курицей.       Интересно, какие фильмы ей нравились? Может…       «Да ради бога», — раздражённо думает Леви (завтрак, он представляет завтраки, подумать только!), ища способ вытравить из себя все подобные мысли — выцеловывать ей живот кажется не самым надёжным методом и однозначно тупым, но единственным из доступных. На мгновение Ханджи сама расслабляется, забывается и пропускает пару шумных выдохов, ускоряющих движение крови в венах самым очевидным образом.        — Ты останешься воспоминанием у меня в голове, — говорит Леви, с украдкой подглядывая за её реакцией, — а я в твоей вообще не останусь.       Она всё же отпихивает его морду бедром, стоит лишь прикусить кожу с узкой полоской волос чуть ниже пупка, и почти взвизгивает:        — Слезь уже с меня! Нет, серьёзно, ты ужасно горячий! И я не про то, про что ты уже подумал, — добавляет она с усмешкой. — Есть дело, нет дела, просто…       Спуская ноги с кровати (а точнее, с матраца, лежащего поверх деревянных ящиков) и открывая ему обзор на свою обнажённую спину, Ханджи продолжает:        — Дикие животные боятся света, агент, находя в темноте безопасность и защиту от хищников.       Обернувшись через плечо, она смотрит так странно, что Леви невольно морщится. Они сидят в её душной комнате ранним утром, его хуй размазывает по животу смазку, и последнее, чего сейчас хочется, — в очередной раз разбираться в её странных метафорах. Ему не следовало бы делать ничего из этого. По-хорошему — ему давно надо было убраться отсюда, более того — изначально не появляться, а не открывать в себе всё новые грани безумия, мазохизма и девиантного поведения, но просто подумать об этом — получить болезненный удар под дых.       Вот почему мужчины долго не живут.       Он мог бы назвать больной зуб её именем — сколько не пытайся забыть и отвлечься, всё равно будешь проверять его языком в глупой надежде — не отпал ли?       А после постоянно тыкать в оставшуюся после него дыру.       Постоянно помнить, в каждую секунду времени, даже тогда, когда невозможно понять, в чём это время должно измеряться. Охмелев от раздражения, Леви тут же решает пообещать себе выкинуть её из головы, как только выйдет за порог, но рассмеявшийся от такой наивности внутренний голос вполне красноречиво намекнул на результат подобного решения.        — Опять ты меня не слушаешь, la chevrette!       Ханджи щёлкает у него перед носом и обхватывает ладонью лицо, похлопывая большим пальцем под глазом.        — Жизнь состоит не только из хищников, — говорит она.       Леви сухо поправляет:        — Жизнь состоит из потерь.       Он даже не знает, откуда нашёл в себе силы не вырваться из её хватки — на случай, если в ванной Ханджи изменит своё мнение насчёт секса: едва ли его дерьмовый характер покажется ей возбуждающим. Основная проблема с Ханджи: не то чтобы он свой характер скрывал до этого, а она всё ещё хотела его, его, а не красивую картинку, в рамках которой он существует в глазах других. Выдуманный образ самого себя, с которым приходится конкурировать — так же бесполезно, как биться с тенью.       И об этом лучше не задумываться лишний раз.       Я — обезьянка, которая ни о чём не думает.        — Нельзя избегать только чего-то одного. — Ханджи закусывает губу, проводя пальцем вниз по скуле, и скорее всего чувствует его учащающийся пульс в вене под челюстью. — Если жить в страхе всё потерять, то лишишься и всего остального.       «Надежда, замаскированная под ложь», — думает он. Она добавляет:        — А потом будет поздно.       Лучше бы выла как дикая кошка. Но Ханджи улыбается — настолько печально и невыносимо, что Леви не сдерживается, прижимает её к плечу и целует в лоб, сжимая челюсть до скрежета, чтобы не сжать уже её до переломанных ключиц. Надо приготовить им завтрак, пока желудки не посходили с ума, достаточно того, что он сам умом тронулся, — да и не хочется тратить время, останавливаясь где-то в дороге для перекуса. Наверняка у неё найдутся продукты хотя бы для обычной яичницы. Может, и для муфулетты с курицей вместо ветчины.        — Можем сэкономить воду, — говорит Леви, с надеждой кивая в сторону ванны.       Яйцо у Ханджи действительно оказалось — в единственном экземпляре и с развитым эмбрионом. На его предложение пожарить и так, она ответила настолько скептичным и оскорблённым взглядом, что оставалось только смущённо запивать голод чаем и заедать подсохшим хлебом с каким-то паштетом из овощей. Ещё и звонок Доку не принёс никаких результатов — они не узнали ничего нового: нет улик, нет свидетелей, нет камер, только теории. Своими зацепками Леви решил не делиться — скорее всего Зик узнал бы об этом быстрее конца диалога, и пристрелил бы его при встрече как собаку. Впрочем, последняя часть и без того может оказаться пунктом в его распорядке дня, если Микаса всё же решила наябедничать — на её месте, он так бы и сделал при желании защитить Фарлана и Изабель. Если бы те его не отговорили. Остаётся надеяться, что с Микасой это работает точно так же. Разговор с мамой тоже оказался бесполезным — но на него Леви и не рассчитывал: мама никогда не принимала участие в жизни общины, редко выходит из дома, и сейчас ничего не изменилось, сколько бы ему не доказывали обратное. И раз Карла не делилась с ней рассказами про волонтёров, то и узнать ей про них не от кого.       Хочется вылить себе на голову бутылку холодной воды — возникшая ночью тошнота всё продолжает свербеть под кожей, словно не только желудок, но и каждый из органов разделяет эти ощущения, постоянно усиливающиеся от запаха сладкого дыма и жжёной травы, вдобавок — печёт хуже прежнего: он словно плавает в воздухе, оставляющем на теле липкие удушающие следы. Такими же липкими ощущаются взгляды редко встречающихся местных — благо хоть никто не подходит высказывать своих презрений, все заняты делом. Он не достоин их внимания. В школе такие дни были лучшими — быть невидимкой, всё же, куда приятнее, чем получить кулаком по роже.       Леви слоняется без дела почти всю первую половину дня, мучаясь от желания рухнуть прямо на траву и заснуть, — так это выглядит со стороны и так это ощущается. Он ходит мимо пустых одноэтажных коттеджей, возвышающихся над землёй как ровные ряды белоснежных акульих зубов, покрытых подгнившей кровью более мелких рыб, караулит недалеко от соседнего дома, который и вовсе выглядит безжизненным, из раза в раз проходит мимо силосной башни — верного укрытия маленьких бунтарей любого поколения. Деревня опустела почти до абсурдного — одни поджигают поля сахарного тростника перед сбором урожая, вторые заворожённо наблюдают за этим зрелищем вместо ток-шоу. Как если бы кто-то из А24 приехал снимать сюда фильм в жанре «полуденный ужас». Как если бы кто-то из древних богов наслал на него морок.       Как тепловой удар.       Взвинченный и раздражённый, Леви чуть не упускает из виду сидящего напротив церкви на бледно-лиловой скамье Эрена с каким-то мальчишкой. «Второй шанс, — облегчённо думает он, — да ещё и оба сразу». Да ещё и только вдвоём, без аппарата цензуры, мечтающего испепелить его взглядом. Если бы всё было так просто — он не дожил бы и до пятнадцати.       Они его явно не замечают: Эрен что-то раздражённо говорит и толкает своего собеседника плечом. Тот никак не реагирует, даже не морщится — замер каменным изваянием, пластиковой статуей маленького херувима из отдела «Всё для Рождества» ближайшего Target, под гордой надписью SALE. Их слова тонут в треске горящих полей.        — Бог действительно выбрал меня? — Рыжий пацан сидит, обхватив руками голову и упёршись острыми локтями в широко расставленные колени, и сверлит взглядом землю у себя под ногами. — Иисус пришёл не чтобы служили ему, но чтобы отдать душу ради искупления многих?        — Он спас нас не по делам праведности, — бесцветно тянет Эрен, явно парадируя Эрвина, — а по своей милости.       Обычная пятница. Типичный разговор двух парней, темы на выбор: римская империя, сиськи новой официантки в дайнере, трактовка Слова Божьего. Как раз тот возраст, когда только перестали играть в «кто дальше плюнет». Было бы лучше, конечно, застать тему с сиськами, но надо учиться довольствоваться тем, что имеешь, по заветам Павла — святого апостола. Он, так-то, не в той ситуации, чтобы иметь наглость чего-то требовать.       Удивляет, насколько Эрвин нассал всем в уши за время его отсутствия — ещё в детстве его интерпретация Библии казалась специфической (пусть и привлекательной), но хотя бы находилась в рамках разумного. Сейчас они будто всей общиной дружно договорились игнорировать определённые части Писания, которые им не нравятся.       Впрочем, как-то так и работают любые деноминации христианства.        — Человек оправдывается делами, а не только верой. — Леви садится рядом, перед этим внимательно проверив скамейку на наличие пепла. — Вы мне не поможете, ребята? Леви, говорит он. Эрен напоминает, что его зовут Эрен.        — Флок. — Он поднимает голову, бросив на Леви затравленный взгляд заходящегося в приступе паники кролика. Насколько же они все здесь перепуганные? — Вы не правы, — говорит он. — Избранный Богом не может потерять спасения, никто не похитит нас из руки Его.       «Рука настоящего мастера», — раздражённо думает Леви. Да, Эрвин явно неплохо проработал свою линию партии с их последней встречи. Исполнил маленькую мечту. Общину действительно не узнать, хотя трудно сказать к лучшему ли.       С другой стороны, то что было раньше, трудно назвать иначе чем жизнью в аду.        — Не уклоняйся от одной воли Господа в угоду другой, — говорит Леви, с радостью гадя в идеальный мир Эрвина, сея пагубные семена. — Не человек определяет истину, а Писание — всё целиком, а не вырванное из контекста. Не видел её?       Он протягивает Флоку мобильник с открытым на экране рисунком.        — Вы считаете, что свобода воли существует, сэр? — спрашивает Эрен и, потянувшись через Флока, тоже заглядывает в телефон. — Она…        — Я её ищу, — напоминает Леви и, взглянув на Эрена, добавляет: — Ты считаешь иначе?        — Нет, нет, нет! — возбуждённо говорит Флок.       Леви даже уточнить ничего не успевает, как Флок снова утыкается взглядом куда-то себе в кроссовки, выстукивающие что-то бессвязное по земле, и бормочет:        — Кого миловать, помилую, кого жалеть, жалею. Всё зависит от Бога милующего, не от меня. Не от меня, — повторяет он, расчёсывая покрасневшие предплечья. — Пастор не стал бы… он не стал бы…        — Не стал бы что? — переспрашивает Леви. Он задерживает дыхание. — Так ты её видел?       Флок безостановочно качает головой, не обращая на него никакого внимания. Трудно даже сказать, имеет ли этот жест отношение к отрицанию или просто часть его религиозного кризиса и тремора конечностей. Эрен тихонечко откашливается и стеснительно спрашивает:        — А у вас есть пушка, сэр?       Он спрашивает с чисто мальчишеским энтузиазмом:        — Вы когда-нибудь стреляли в человека?       Леви думает: «Господи». Леви говорит: «Иногда проходилось». Ясно одно — Эрен ничуть не удивлён происходящим, принимает как должное, со всем положенным дитя человеческому смирением: значит с Флоком не всё в порядке и его слова не имеют к этому никакого отношения — если тот вообще расслышал вопрос и разглядел её лицо на рисунке.        — Я думаю, что есть, сэр, — продолжает Эрен и уточняет: — Ну, свобода воли. Я думаю, что могу выбирать чего мне хотеть, понимаете? Иначе…        — Нет, нет! — говорит Флок. — Человек не может решить, чего ему хотеть, он может выбирать только среди имеющихся у него желаний, болван. Но чтобы ты не выбрал — это уже было предопределено.        — И какой тогда смысл? — хмыкает Эрен. — Я могу выбрать согрешить прямо сейчас и всё равно буду спасён, раз избран, и этот мой выбор уже был учтён?        — Спасение возможно только верой, и это не твоя заслуга, а Божья милость, — цедит Флок.       Он добавляет:        — Однажды спасён, всегда спасён.       Леви кажется, что его сейчас вырвет. Разумеется, стоило ожидать из их ртов нечто подобное: скорее в аду выпадет снег, чем Эрвин, с окрылённым видом, не поделится собственными идеями. Сейчас так особенно — когда перед тобой простирается паства, готовая с замиранием сердца внимать каждому слову. С другой стороны — чем он лучше Эрвина? Он чуть было не выпалил, что всё это чушь собачья, — конечно, по его не очень экспертному мнению, но тогда надежды на нормальный диалог точно бы не осталось. Леви вновь бросает взгляд на Флока — поверх солнцезащитных очков, — отчётливо ощущая присутствие дерьмого предчувствия: может, это своего рода интуиция, а скорее — профдеформация, но с учётом его методов расследования этого дела… можно считать почти за самое здравое и рациональное, что посещало его за последние дни. Его сутулые плечи, покрасневшие, расфокусированные глаза, всё выдаёт усталость бессонных ночей, которую Леви мог бы прямо сейчас обнаружить в зеркале. Есть ощущение, что Флок не сомневается — в чём бы там он не сомневался, — а прекрасно осознаёт положение вещей, вселенной и своего места в мире, просто пытается убедить самого себя, будто не отдаёт себе отчёта в собственных действиях.       Пытается договориться.       «Что-то тут не складывается», — думает он, разглаживая складки на джинсах, и вновь обращается к Флоку:        — Исправьте пути ваши и деяния ваши, и Господь отменит бедствие, которое изрёк на вас.       Самый верный способ повлиять на человека — ввести его в противоречие с самим собой. Это, к сожалению, он знает от Эрвина, но должна же от него остаться хоть какая-то польза. Сжимая плечо Флока, он снова тыкает пальцем в небо, подталкивая его на откровенность:        — Вот суть истинного покаяния и путь к спасению. Торг тебе не поможет. Всё, что выбирает человек, — с каким сожалением он готов жить дальше.       Леви почти готов и снова уверовать, и начать молиться — лишь бы Флок задумался о его словах и не вытащил из памяти ещё парочку контраргументов от Эрвина: из своей памяти он уже точно ничего больше не вытащит, сколько бы туда не было напихано за детство и юношество — у всего есть свой срок.       К счастью, Евангелию и книгами пророков тоже свойственна скоротечность.        — Вы говорите прямо как Конни, — вдруг выпаливает Эрен.        — Чего?        — Никто не обрадуется такому сравнению, болван, — хмыкает Флок, выпрямляясь. Он будто бы даже забывает про свои стенания, в миг прекращая трястись, словно в попытках избавиться от бренного тела.       Эрен толкает его плечом.        — Не говори так. — Он хмурится. — Конни хороший.        — Конни — слабоумный, — отвечает Флок.        — Божий дурачок, — поправляет Эрен и тут же оправдывается: — Так пастор говорит. Поэтому ему разрешают болтать что угодно, хотя большинство его слов не складываются в предложения.        — Иногда истина прячется там, где её совсем не ожидаешь увидеть, — говорит Леви. — Так…        — Вы её здесь не найдёте, — внезапно говорит Флок.       Ему послышалось? Может быть такое — вообще, в голове мысли текут как кленовый сироп, вроде того, который он привык лить на тосты, и чем дольше продолжается разговор, тем сильнее это ощущается, возможно, он просто слышит желаемое, вместо действительного; давно пора поспать хотя бы пару часов, лучше всего под кондиционером или хотя бы навесом, и без всякой надежды Леви только открывает рот, чтобы попросить Флока повторить, как Флок повторяет сам:        — Её нет.       Леви заторможено моргает — почему-то ему вдруг кажется, что моргание либо поможет прогнать эту звуковую галлюцинацию в виде слов Флока, либо разобраться в её природе, он вдруг ясно и чётко видит приоткрытую дверь в будущее, где обязательно окажется, что всё это было временным помешательством, и чтобы Флок не говорил на самом деле — его настоящие слова просто затерялись в кваканье лягушек в высокой траве, спутались с треском горения и заплутали в лабиринте его собственной внутренней речи, звучащей громче речи реальной. Он трёт глаза и снова не успевает ничего переспросить — раздаётся нервный голос Эрена:        — О, Микаса, ты уже… как ты не сходишь с ума от жары?       От неожиданности Леви отвлекается от всех своих мыслей, поднимая глаза на появившуюся откуда-то Микасу — едва успевает заметить её настороженный и изучающий взгляд исподлобья, в котором виднеется отчётливое «это последнее предупреждение», прежде чем этот взгляд сменяется растерянным. Она будто вообще теряет к нему всякий интерес, удивлённо глядя на Эрена, полностью захваченная его вниманием.        — Чего? — спрашивает она, сдвигая брови на переносице.        — Смотрю на твои волосы, и мне становится жарко, — вполне искренне жалуется Эрен. — Ты же вроде хотела постричься?       Микаса собирает волосы в хвост, перевязывая резинкой с запястья, и пожимает плечами:        — Может так и сделаю. Зик зовёт тебя скорее домой, пока не изгваздался.       Она говорит Флоку:        — Ты тоже пошли с нами. Потом вместе пойдём к Армину.       «Обосраться», — думает Леви. Они ещё, походу, и родственники. От осознания проблемности ситуации и её возможных последствий, ему даже мерещится запах дерьма — впрочем, вполне возможно, что и не мерещится, а где-то и правда лежит навоз — просто он уже успел привыкнуть.       Да и дерьмо пахнет дерьмом, как его не назови.       Будто находясь в трансе, Леви провожает спешащих поскорее убраться отсюда подростков, даже не слыша что те говорят ему на прощание — только медленно кивает и кивает, начинает подниматься со скамьи и тут же рушится на неё обратно. Ему бы последовать их примеру, но вместо этого копошащиеся внутри головы мысли уводят всё дальше от здравых идей — как легион опарышей, определившихся с ужином.       Его мёртвая плоть вместо мозгов явно пришлась им по вкусу.       Как Флок сказал? Вы её не найдёте, её нет здесь? Очевидно, что имелось в виду «нет сейчас», он так говорил, будто совершенно точно знал её в прошлом. От недостатка сна веки, ожидаемо, слипаются — тем быстрее, чем больше он фокусируется на зелёной траве, от зноя расплывающейся в одно грязное сплошное пятно, и Леви замечает вторжение грёз только тогда, когда начинает чувствовать холод, прижатый к щеке, холод, который мог бы сойти за ледяное дыхание — если б только она могла дышать. Холод, который паутиной оплетает глотку и лёгкие, словно пытается лишить этой возможности и его самого — он видит её лицо прямо перед своим и ощущает, как она наклоняется, нависая над ним, будто пытается прошептать что-то на ухо, сквозь шум огня, сливающийся в странную музыку. «Я ничего не слышу», — расстроенно тянет Леви, пытаясь схватить её за плечо, — рука проходит насквозь и падает на колено, пугая до моментального пробуждения — словно он сам только что упал в бездну с какой-то высокой башни, вроде силосной или пристроенного к ней амбара, головой прямо на бетонный пол, оставив свою кучу мозгов в качестве лакомства уже для реальных опарышей.       Уже почти успел задуматься, о чём бы задумался перед смертью.        — Чего ты не слышишь?       Хуже не придумаешь. Леви утомлённо кладёт голову на ладонь руки, опирающейся локтём на колено, в надежде, что сработает тактика «если я не обращаю на это внимание, оно исчезнет», но вежливое (конечно, он же приличный человек) откашливание снова пытается привлечь его.        — Что тебе надо, Эрвин? — Леви трёт висок, пытаясь согнать внезапно настигшее ощущение смерти. — Я не в настроении.       Сердце зверствует практически до рвоты — он пытается дышать медленнее, пытается сбросить с себя вязкое послевкусие кошмара, но вместо этого память подкидывает всё новые и новые ассоциации, в голове сами вырисовываются картинки: вот они с Каином заходят в комнату во время одной из облав, Каин командует: «Ты — направо, я — налево», и Леви не успевает сказать, что нужно проверить за флагом, висящем от пола до потолка вместо занавески, как слышит «чисто» — никого не было на первом этаже, и никакого намёка на чужое присутствие на втором, возможно их предупредили и все успели сбежать, и Каин расслабляется, торопится, в эту же секунду получая пулю в плечо.       На восемь дюймов правее — и это был бы его лоб.       Сердце билось точь-в-точь как сейчас.       И тогда всё, о чём он думал, — лучше бы так оно и было. Мысль о смерти Каина вдруг стала невыносимой — до такой степени, что он предпочёл бы умереть сам, лишь бы не жить в мире где это произошло, не испытывать этих эмоций.       Абсолютно практичная и эгоистичная идея самопожертвования, доводящая до ужаса.       И абсолютно практично и эгоистично он свёл все их отношения с почти дружеских до исключительно рабочих сразу после, по вечерам либо прикладываясь к бутылке, либо тренируясь до изнеможения, пока это не стало походить на катастрофу.       Кажется, Каин до сих пор злится и ненавидит его за всё это.       Да и пошёл он в задницу.        — Вижу, ты познакомился с ребятами? — спрашивает Эрвин и садится рядом.       От неподвижного взгляда голубых холодных глаз хочется поёжиться. Ненадолго скосившись в сторону Эрвина, Леви снова возвращается к разглядыванию возвышающегося за церковью дыма, пытаясь угадать в нём знакомые очертания.       Тощая кошка. Ворона с выколотыми глазами. Перед глазами до сих пор мерцают чёрные точки.        — Несу истину от имени Отца Небесного, — говорит Леви. — Старую собаку новым трюкам не научишь.        — Надеюсь, мне не стоит ждать революции? — смеётся Эрвин и, не дождавшись ответа, добавляет: — Не все будут столь благосклонны увидев, что ты с ними разговариваешь.       Подтверждая его догадки, Эрвин говорит:        — Эрен — брат Зика. А Микасу Йегеры удочерили пару лет назад.       Корова с выпотрошенным животом. Паук с десятками лап. Он что, пытается угрожать?        — Флок он… хороший парень, — говорит Эрвин. — Просто немного нервный, особенно в большой компании. Ну, знаешь как это бывает…        — Эрвин. — Леви беспомощно откидывается на скамью. — Что тебе надо?       Держать рот на замке приходится с усердием бульдога, стоящего перед куском сырого мяса. Не задавать вопросы про волонтёров, не тыкать ещё раз в лицо рисунком и фотографией. Не раскрывать объём информации, которым располагает, чтобы потом было проще выявить противоречия и нестыковки — потом, когда у него будет достаточно подробностей для прямого разговора с Эрвином. Он не настолько тупой, чтобы верить, что тот мог бы не запомнить кого-то из людей, которых сам пригласил. И не настолько тупой, чтобы думать, что во всех этих недомолвках нет конкретной причины.       А о причинах думать пока не хочется — чтобы не приходилось сдерживать ещё и желание ткнуть его мордой в пол. Затащить в самую дерьмовую комнату для допросов из всех и задавать одни и те же вопросы, пока от раздражения у Эрвина не лопнет вена на лбу.        — Никогда не меняйся, — беззлобно язвит Эрвин, закидывая ногу на ногу, и предаётся воспоминаниям: — Напоминает нашу первую встречу.       Его пропитанное светом лицо практически не выражает никаких эмоций.        — И чем ты планируешь приманить меня в этот раз? — спрашивает Леви.        — Я не делал этого и в прошлый. — Он пожимает плечами. — Жаль слышать, что запомнил нашу дружбу игрой в шахматы.        — Добрый самаритянин. — Леви кивает. — Точно.       Он, конечно, несёт чушь — чисто назло. Никакой выгоды связываться с почти изгоем — несмотря на все мамины усердия, — у Эрвина не было. Как и недостатка в обожателях — «сын пастора» было весомым аргументом. Его характер и харизма — ещё одним. В голове невольно вспыхивают и собственные воспоминания: как недоверие и страх становятся преданностью, желанием разделять все идеи и смотреть в будущее вместе. Эрвин хоть и не был первым другом, но был первым, кто выбрал его, и это ощущалось не так, как с Фарланом — их дружба сформировалась на открытии «мне нравятся твои игрушки» в моменте, когда они едва ли умели пользоваться алфавитом. Эрвин же увидел в нём не набор слухов и сплетен, а человека, с которым можно поговорить. С которым ему хочется разговаривать, несмотря на все попытки к сопротивлению, обращаться, как к близкому другу. Которого он предпочёл всем остальных.       С тех пор, кажется, больше его никто и не выбирал.       И, разумеется, не Эрвин виноват, что слухи и сплетни оказались сильнее. Не Эрвин виноват, что другие не умеют видеть насквозь подобно ему, смотреть на мир без помех. Страх — основа нашего общества, говорила Пик. Возможно, ещё и зависть. Не понимаешь что-то — разрушь. Боишься — разрушь. Не можешь что-то заполучить — сделай так, чтобы никто не мог.       Облеки страх в конкретное имя и уничтожь его, чтобы спать спокойно.       Сейчас Леви и сам боится — что его подозрения в сторону Эрвина окажутся правдивыми, какими бы бессмысленными они не были. Смотреть на него — невыносимо.        — Кажется, диалога у нас не получится, — говорит Эрвин, вставая со скамьи, и тяжело вздыхает. — К сожалению.       «Наконец-то до тебя дошло», — зло думает Леви, в ответ лишь поднимая взгляд. Ладонь, сжимающая плечо на прощание, жжёт кожу, но и тут он сдерживается — не пытается скинуть её, поддавшись первоначальному импульсу.       Он не успевает сделать и десяти шагов в сторону дома — плавающие в углах глаз чёрные точки становятся всё больше, отчётливее, начиная перекрывать практически весь обзор, и Леви раздражённо трёт переносицу и жмурится, пока наконец не замечает следы пепла, размазанные по рукам.       Чёрный снег с полей.       Последние десять минут Леви мечтает оказаться где угодно, но не здесь — не в кондоминиуме в Новом Орлеане перед дверью, в которую никак не решается постучать. В идеале — он вообще не хотел быть бы сегодня собой. Не хотел просыпаться через два нервных часа сна от кошмара из прошлого, который даже не смог вспомнить — зато во всю смог почувствовать; не хотел нарываться на Зика, посоветовавшего ему валить туда, откуда явился, будто забывшего, что они расследуют убийство, а не он по своей воле выискивает здесь чьё-то грязное бельё — его «ты здесь никого не найдёшь» вывело из себя до такой степени, что кулаки до сих пор чешутся от одного только воспоминания. Не хотел натыкаться на Эрена с треснутой губой и сбитыми костяшками, вытаскивать из него клещами историю, как они подрались с Флоком — тот тоже вдруг слетел с катушек, проклиная всю общину. Леви вспомнил подслушанный при первой встрече разговор у амбара: как Эрен и Армин беспокоились о своём друге, после гнева впадающего в религиозный психоз. В обратную сторону это тоже видимо работает, как и очевидно, про кого тогда шла речь. Не хотел обсуждать с матерью свои всплывшие проблемы со сном — разумеется — из-за работы и отсутствия семьи, как и успокаивать её после ссоры, которую она же и начала.       Не хотел получать звонок от Пик и список имён, кое-как собранный ею из соцсетей. Тех девушек, которые подходят по возрасту и исследованиям, но без фотографий: «Так что придётся проверять каждую», — добавила Пик извиняющимся тоном.       Не хотел, чтобы проверять, на самом деле, никого не пришлось. Только выяснить адрес.       Перед которым он сейчас и стоит, мечтая оказаться где угодно — только не здесь.       Из раза в раз Леви заносит кулак над дверью и в последний момент опускает, отчётливо начиная ощущать укол пустоты в органах, вес сердца, свалившегося на дно желудка. Порог ощущается каким-то порталом в ад, самой последней точкой, после которой ничего не будет как прежде, нельзя будет больше обманывать себя. Это уже не просто расследование — это вопрос о его вменяемости. И чтобы он не увидел за дверью, разница будет только в природе бреда. Со стороны улицы раздаются приглушённые звуки проносящихся мимо автомобилей — он мог бы сейчас сесть в свой собственный и забыть всё как страшный сон, но не успевает даже помечтать, посмаковать эту мысль, как дверь открывается сама собой.        — У нас видеозвонок с датчиком движения, — говорит глуховатый утомлённый голос. — Это вы мне с утра звонили?       «Вот же сука», — оскорблённо думает Леви. Мог и раньше об этом сообщить, а не стоять без стеснения наблюдая за его мимолётным позором. Профессионально проглатывая обиду вместе со всем остальным, он достаёт и показывает жетон с удостоверением:        — Специальный агент Аккерман. Вы мистер Бернер?        — Так и есть.       Пропуская его внутрь, хозяин голоса, шлёпая в тишине квартиры вьетнамскими резиновыми тапочками, присаживается на подлокотник дивана в гостиной и говорит:        — Вы её нашли? Она в порядке?       Сколько бы Леви не представлял этот диалог — так далеко ещё не заходил. В попытке потянуть ещё немного времени, он начинает рассматривать квартиру и даже думает попросить что-то попить, но застывает на месте, наткнувшись взглядом на стоящий в прихожей комод, где помимо солнцезащитных очков, автомобильных ключей в хрустальной пепельнице и красного зонта с совами стоит большая фотография в рамке: сам Бернер и Она. Натренированный всей своей жизнью, словно вся эта жизнь готовила его к сегодняшнему испытанию, Леви не меняется в лице, разглядывая, как неуклюже они стоят в обнимку на сцене в академических шапочках и капюшонах, отделанных синим бархатом. Почти вздрагивает, внезапно уловив на стекле поверх фотографии собственное помятое отражение.        — Это мы на выпускной церемонии после получения докторской степени, — смущённо тянет Бернер, явно стесняясь его интереса к их личным вещам, и Леви заторможено кивает. — Так что… агент Аккерман… с ней всё в порядке?       Хоть он и пытается казаться собранным, но дрожащий голос, будто с похмелья, и такой же похмельный вид, и свои нервно мнущие край тёмно-зелёной футболки руки, и окаменевшее лицо, будто лишённое мимики после инсульта, скрыть у него не выходит. «У меня бы тоже не вышло», — думает Леви, отводя в сторону взгляд. Оба, на самом деле, знают, что всё это спектакль. Это спектакль — и Бернер делает вид, будто не понимает, почему на его заявление о пропаже человека вдруг приехал кто-то из ФБР. Это спектакль — и Леви делает вид, что…       Он даже сам не понимает, в чём пытается себя убедить.        — На самом деле, я думал, что… — сбивчиво говорит Бернер, — …что она увлеклась какой-то идеей и… и уехала с кем-то консультироваться, забыв меня предупредить, или что-то в этом роде… такое уже было, понимаете…       Ёрзая на подлокотнике, Бернер добавляет:        — Как-то она так уехала в Венесуэлу почти на год, хотя тогда я смог с ней связаться, но…        — Мистер Бер…        — Она и потеряться могла. — Он вдруг нервно, болезненно смеётся. — Или познакомиться с кем-то в баре и уехать в другой штат.        — Мистер…        — Или потерять телефон. — Он кивает несколько раз, сосредоточенно разглядывая собственные руки. — Ох.       Бернер вдруг поднимает взгляд и с надеждой спрашивает:        — Она опять забыла оплатить покупки и попыталась уйти из магазина? Где-то за пределами штата? Поэтому с этим разбирается ФБР?       «Ты сам решил сюда приехать, — напоминает себе Леви, — никто тебя не заставлял». Мог же проигнорировать сообщения от Пик, ну мог ведь? Он не найдёт тут ничего, что указало бы на убийцу, — это и так понятно. Не найдёт ничего, что могло бы помочь расследованию.        — У неё не было преступного умысла, поверьте, — заявляет Бернер. — Она просто немного… ну… не очень приспособлена к жизни, понимаете?       Уточняет: очень не приспособлена. Оторвана от реальности.       Леви ожидает ещё пары реплик, мешающих ему и слова вставить, но Бернер замолкает, безжалостно кусая губы, только смотрит, как главы крупных государств смотрят друг на друга — вот-вот ожидая взрыва ядерной бомбы.        — Мист…        — Как это… — перебивает Бернер практически шёпотом, — …как это произошло? Что слу…        — Выслушайте меня, — говорит Леви, вздыхая. — Пожалуйста. Я присяду?       Бернер вяло кивает, демонстрируя все признаки анемии, и ещё сильнее жмётся на подлокотнике, будто именно туда Леви пришла бы идея присесть. «И что сказать-то?» — думает он, занимая противоположную сторону продавленного дивана из потрескавшейся кожи — выглядящего так, будто не одно поколение юношей лишилось на нём невинности.       Будто именно вокруг этого дивана и построили и квартиру, и дом, и, возможно, всю улицу.        — Я просто хочу задать несколько вопросов, — терпеливо объясняет Леви, ища глазами, на что ещё можно отвлечься. — Возможно, вы сможете разъяснить некоторые моменты.        — Так вы её, — он запинается, — вы её не нашли?       Помолчав несколько секунд, Леви говорит:        — Не уверен, поэтому…        — Вы имеете в виду… — Бернер задерживает дыхание, — …что нужно провести опознание?        — Нет, я имею в виду, — говорит Леви, — не это. Я не могу раскрыть вам детали расследования. — Он переводит на Бернера взгляд, внутренне надеясь, что тот просто примет это как факт и не будет задавать лишних вопросов. — Я здесь просто для уточнения. Мне нечего рассказать касательно того… что с ней произошло или где она.        — Ладно… хорошо… это поможет вам найти её, да?       Чистое вранье — но, неуверенно кивнув, Леви бормочет «возможно» и спрашивает:        — Когда вы видели её последний раз? Она сообщала о своих планах? Может, куда-то собиралась?        — Где-то месяц назад, — с готовностью говорит Бернер. — Перед моей поездкой в Висконсин на конференцию. Потом она перестала выходить на связь и когда я вернулся… — Он замолкает, вжимаясь ладонью в колено, бесконтрольно подрагивающее поверх другой ноги. — Но я всё это уже рассказывал.        — Вы сразу обратились в полицию?        — Да-да. — Он кивает. — В полицейский департамент Нового Орлеана. Мне дали заполнить какую-то анкету о пропаже без вести, но больше не связывались. У меня осталась визитка детектива, закреплённого за делом, я могу вам передать.        — Давайте, — соглашается Леви. Не то чтобы в этом был хоть какой-то смысл, но будет подозрительно отказываться: раз они до сих пор искали её в пределах города, то точно не смогут предоставить хоть сколько-то полезную информацию. — Так она не говорила, собирается ли уехать куда-то? Может, писала вам? Хоть что-то…       «Что-то, что сошло бы за доказательство», — думает Леви, но не договаривает. Нельзя, чтобы Бернер догадался хоть о чём-то, пока он сам не поймёт, что происходит.        — Нет, — тихо отзывается Бернер, качнув головой. — Если она и уехала, то ничего мне не сообщила. И не планировала поездку заранее.        — Она часто так делает? — Откашлявшись, он наконец решается спросить: — Вы не близки? Какие отношения вас связывают?       Ещё разглядывая довольно обезличенную, маниакально убранную — будто его собственную, — гостиную и видимую часть кухни, Леви на мгновение задумался, какие отношения могут связывать мужчину и женщину такого возраста, живущих в одной квартире. Мужчину с вполне смазливой рожей — актёры с такими лицами обычно играют интеллигентных байронических героев, томно вздыхающих весь фильм из-за скуки и несправедливости вселенной, и не имеют недостатка в женщинах, особенно, фанатеющих по холодным партнёрам. Хотя внешность его, кажется, совсем не соотносится с характером. На всякий случай — он всё же выкидывает все эти мысли из головы, но за одно взгляд сразу зацепился: здесь вообще не ощущается присутствие второго человека, словно если кто-то и был, то был посторонним. Соседом. Не более того.       Исключение, разве что, — та фотография.        — Сложно объяснить… — выдыхает Бернер, и Леви сжимает подлокотник, оборачиваясь в его сторону. Тот смотрит на закрытую дверь в одну из комнат с таким видом, будто надеется, что она сейчас выйдет оттуда и потрудится объяснить всё это «сложно». — Мы просто снимаем вместе квартиру ещё со времён университета. Так удобнее, да и… — Он внезапно коротко смеётся. — Я боялся, что она может забыть о еде и умереть от голода, что-то вроде этого. У неё нет никого ближе меня, но…       Он сползает на диван и, помявшись на подушке, поясняет:        — У неё есть привычка не замечать людей рядом с собой или вовсе забывать о них. В каком-то смысле она довольно общительная, но… только на поверхности.       Бернер расстроенно пожимает плечами, и Леви с трудом отрывает от него взгляд. Это не его дело, их отношения — не его дело, её жизнь — тем более, тем более, когда речь идёт о её собственных выборах и решениях, он не может ни беситься, ни раздражаться, но обозлённая потребность обвинить хоть кого-то, при отсутствии реального виновного, готова использовать любую, даже самую нелепую возможность. Готова подставить себя рядом с ней, выдумать тысячу гордых «если бы», даже зная, что ни одно из этих «если бы» не смогло бы ничего изменить.       Даже если от самого себя начинает тошнить.        — Иногда она может днями игнорировать сообщения и звонки и… — продолжает Бернер спустя несколько мгновений, ещё тише прежнего. — То есть, это не было чем-то необычным…       Он вздыхает:        — Я должен был что-то сделать… Надо было запросить проверку благополучия, да? Может быть, тогда…       Единственное реалистичное «если бы» — если бы он приехал раньше, как только увидел первые сны. Если бы сразу заподозрил за этим что-то кроме обычных кошмаров. Если бы сразу догадался. Если бы сразу узнал знакомые болота. Если бы не пытался оправдать всё это собственным сумасшествием.        — Вы ни в чём не виноваты, мистер Бернер, — признаёт Леви. — Вы не могли знать. Покажете мне её комнату?       Совершенно без всякой причины он не хочет просить. Не хочет ничего знать. Не хочет быть собой прямо сейчас. Казалось, что всё должно было быть проще. Неизвестно как, но проще. Изначально тупая затея должна была хоть как-то облегчить ему задачу. Вставая с дивана, Леви объясняет:        — Там могут быть какие-то зацепки.        — Вы всё же думаете, что она куда-то уехала?       Бернер размышляет вслух:        — Она могла потерять телефон.       Бернер размышляет вслух:        — Забыть мой номер.       Бернер размышляет вслух:        — Да, это вполне вероятно.       Он тоже не хочет быть собой прямо сейчас и тоже не хочет ничего знать. Возможно, и у него есть своя личная безопасная комната и время от времени он туда возвращается, забывая, с кем вообще разговаривает. Это на самом деле к лучшему — начни Бернер задавать вопросы и требовать подробности, Леви сел бы в лужу. Ничего дальше «и что говорить-то?» он так до сих пор и не придумал.       И не уверен, что это возможно.        — Я уже всё тут осматривал, — говорит Бернер, открывая дверь в комнату. — Вы тоже можете попытаться, но в общем…       Он говорит:        — Вот.       «Вот» — это, конечно, мягко сказано. Сама комната хоть и меньше склепов на кладбище Лафайетт, но спрятать тут можно гораздо больше костей, которые никто никогда не найдёт. Даже если бы она оставила тут где-то записку с упоминанием Грас-Ружа или сделала целый коллаж о своей поездке, понадобится целый отряд, чтобы разгрести весь этот бардак. Невольно Леви принюхивается — исключительно по привычке, как при осмотре заброшенных домов, в попытке заранее почувствовать запах разложения. Его тут, конечно, нет, но ассоциации слишком знакомые, и с каждой секундой всё больше начинает казаться, что ворох вещей сейчас пошевелится, и оттуда с возмущённым видом вылезет сквоттер и наорёт на него, громко выкрикивая свои права.        — Я тут ничего не трогал, — оправдывается Бернер. — Она ненавидит, когда убирают её вещи или, не дай бог, выкидывают что-то.       Подушки до сих пор хранят в себе вмятины, будто она вот-вот проснулась и скоро выйдет к ним, позовёт завтракать и пить кофе. Присаживаясь на край кровати, предварительно сдвинув в сторону валящуюся на ней одежду, Бернер говорит:        — Она очень сильно привязывается к вещам.       И добавляет с усмешкой:        — Особенно не к своим.       Леви ожидал увидеть знакомую комнату, хоть и захламлённую, но вполне понятную — если присмотреться, это она и есть: он помнит и корешки книг, и какого было лежать в этой кровати, но, видимо, из милосердия, во сне ему воспроизвели «упрощённую» и «приличную» версию. Улики она бы не стала сознательно скрывать, а значит тут попросту ничего и нет.       Игнорируя внутренний голос, советующий не лезть ещё глубже во что-то настолько личное без надобности, Леви проходит вглубь комнаты и спрашивает:        — Тут не было ноутбука?       Бернер качает головой в отрицании.        — У неё есть только планшет и телефон, и она всегда носит их с собой.       Помимо тех самых стопок с книгами на столе стоят сразу три разные кружки, и, уловив его взгляд, Бернер немедленно сообщает:        — Одна для кофе, другая для чая. Третья — для воды.       Смущённо откашливаясь, он уточняет:        — Ей лень их мыть, так что она просто использует разные, чтобы не смешивать. То есть, это лишняя трата времени, которое можно потратить на что-то полезное, — поправляет он сам себя, явно цитируя её слова.       Она давит помидоры в руке, выжимая на хлеб подобно соку, вместо того, чтобы резать кольцами; носит на лодыжке самодельный браслет из веток и улыбается, когда кончает.       Легко забыть о целой картине, если отвлечься на детали.        — Вы хотели принести мне визитку, — напоминает Леви, заторможено подходя к столу. Над ним, на стене, висят несколько помятых постеров с киноафишами — порванные, но аккуратно подклеенные прозрачным скотчем, — явно содранные откуда-то с улиц. Чуть ниже — распечатанные фотографии на пробковой доске.        — Только не забирайте ничего, ладно? — просит Бернер уже в дверном проёме и тут же добавляет: — То есть, забирайте конечно, если что-то найдёте, просто сообщите…       Переминаясь с ноги на ногу, глядя в пол, Бернер говорит:        — Просто она расстроится, когда вернётся, и…       Быть где угодно, но только не здесь. И главное — не собой.        — Я ничего не возьму, — обещает Леви, сглотнув, — не предупредив об этом.       Проводив взглядом Бернера, он возвращается к разглядыванию фотографий. Практически все — это селфи в разных городах — скорее всего и странах, — с людьми разной культуры, и одну из них Леви открепляет — пожилой мужчина в белых одеждах с неким подобием ожерелья из красно-белых бусин от бедра до плеча, на ней — такая же белая рубашка, оголяющая одно плечо. На обратной стороне подпись: «Венесуэла 2024». Он открепляет ещё одну фотографию, единственную сделанную со стороны: ей тут едва ли больше двадцати, рядом мужчина и женщина — один в один её копия лет сорока.        — Они умерли где-то лет пять назад.       Леви чуть не роняет фотографию из рук, не ожидая такого внезапного появления Бернера. Тот подходит, протягивая визитку, которую Леви не глядя засовывает в карман, и рассказывает:        — Ураган превратил их дом в руины. Они жили рядом с Миссисипи, там такой уровень воды поднялся… без лодки невозможно было выбраться.       Забирая у него фотографию и прикрепляя её обратно на доску, Бернер говорит:        — Это всё, что у неё осталось. Она сильно изменилась после… — Он вздыхает. — Ну, понимаете о чём я.        — Ударилась в религию?       Взгляд, который скосил в его сторону Бернер, едва ли можно назвать дружелюбным. Скорее всего, он уже успел пожалеть о своей разговорчивости, а теперь не может придумать, как избавиться от его любопытства — послать к чёртовой матери федерального агента явно не входит в свод правил приличного общества и принципов здравого смысла. Особенно, когда думаешь, что помогаешь в расследовании, которым тот прикрывает ковыряние в своём дырявом мозге.        — Не совсем, — наконец говорит Бернер, морщась. — Скорее в философию смерти. Она занимается культурной антропологией, и превратила всё это в своё личное историко-культурологическое исследование.        — А что насчёт христианства?       Бернар хмыкает.        — Она ненавидит монополистов. Так что у неё есть к ним пару претензий.       Ну, об этом он и так уже догадался — об этой костюмированной вечеринке от убийцы, на которую радостно клюнула вся опергруппа. Каждая деталь выстроена так, чтобы отправить их по ложному следу и замять преступление очередным скандалом. К тому моменту, когда консерваторы прекратят сраться с либералами, про убийство давно забудут. При удачном стечении обстоятельств копы будут заняты исключительно последствиями разборок и волнений, а потом случится что-то ещё, и дело перейдёт в раздел нераскрытых до появления новых улик.       А они, если и были, давно сгнили в болоте.       Поправив только что приколотую фотографию и ласково огладив её края, Бернер спрашивает:        — У вас ещё есть вопросы, агент Аккерман?       За время отсутствия, он явно пересмотрел своё поведение, а может, вступил в какую-то новую стадию переживаний. Вышел одним человеком, зашёл другим. В глазах так и транслируется знакомое и родное «ну и какого чёрта вы ищите её здесь, а не бегаете по улицам, подворотням и всем её недоброжелателям ещё со времён детского сада, сколько можно терять время». Леви вздыхает, заново на последок оглядывая пространство. Вопросов у него на самом деле полно. Из тех, о которых хотя бы позволительно думать — как она вообще умудрялась работать в такой обстановке.        — Я одолжу вот эту? — Леви встряхивает зажатую в пальцах фотографию из Венесуэлы. — На время.       Бернер без протеста пожимает плечами. Комната пестрит, как пряные каджунские специи. Паприка в обилии красной одежды, разложенной на кровати, острый кайенский перец в стеснительно сбегающем со спинки кресла бюстгальтере. Зелёная упаковка с недоеденным печеньем украшает подобно сушёным травам, давно мечтающий о мусорке картонный стаканчик из Старбакс возвышается среди переклеенных разноцветными закладками блокнотов, как гордая головка чеснока.       В Луизианской кухне самое главное — специи. Вот чем джамбалайя отличается от ризотто, вот что так вызывает привыкание. В первый раз можно обжечься от острого пряного вкуса, проклясть за боль в желудке, но потом вспоминаешь его как возвращение домой.       Она вся — как одна большая специя на жизнях других людей.       Ёбаное болото, из которого невозможно выбраться.        — Я пойду, — говорит Леви.       Если он сейчас не выйдет, за ним приедет либо катафалк, либо скорая помощь. Скорее всего — попросту задохнётся, в самом буквально и физическом смысле: в этой комнате каждая деталь застревает в лёгких, как застарелая вонь табака в домах заядлых курильщиков, — такие лёгкие можно будет использовать в качестве визуального ряда для слогана кампании «АА-подставь-нужную-букву» из разряда «выбери жизнь, выбери карьеру, выбери дизайнерское бельё».       Единственный вариант для выживания — выбрать не быть собой.       Осторожный кашель, привлекающий внимание, тихий голос.        — Вы ведь найдёте её, агент Аккерман?       Леви не помнит, что ответил Бернеру, не помнит, как спустился вниз и сел в машину, не помнит, как оказался на Мейн-стрит, как повернул на автостраду 610, не отнимая ноги от акселератора, и сколько уже проехал со скоростью, высоковатой даже для Техаса. За это время опять начался ливень — капли разбиваются о крышу автомобиля, эхом заполняя кабину, как после кошмара, после резкого пробуждения во время вскрика. Как выставлял геолокацию в навигаторе — Леви тоже не помнит, но не удивляется выбору: в качестве пункта назначения светится конечная точка этого крестового похода против разума. Она точно сделала что-то, думает он, сворачивая на запад в сторону 10-й магистрали. Проникла в его сны, в его жизнь, в его голову, на химическом уровне изменила состав мозга, сделала так, что больше там ничего не осталось, из катастрофы на периферии сознания превратилась в летящую по встречке автоцистерну.       В едущий впереди лесовоз с незакреплёнными брёвнами.       Двадцать миль до деревни Силенсио, двадцать миль до перекрёстка. За окном уже стемнело.       В зеркале заднего вида он не может узнать собственное лицо. В лобовом стекле — дорогу, покрытую разводами воды. Будто смотрит на мир через крошечную щель, сидя в бочке, будто мир проплывает мимо него, мимо сознания и глаз, застревая где-то среди извилин, сгнивая в них, как гниёт в канаве опавшая листва.       Леви кажется, что он приходит в себя, ненадолго возвращается в реальность, на мгновение — от обрушившихся на голову ледяных потоков воды; он думает, что лучше бы и не приходил: быть собой он окончательно разучился. Но так и продолжает какое-то время бездумно стоять, словно за время поездки превратился в лишённого разума зомби, вдруг потерявшего всякую цель. Пути назад нет, как бы сильно он этого не захотел. Как бы сильно он не пытался, он не может не знать то, что уже знает, как и не может ничего сделать с этим знанием.       Он думает, что не смог бы сейчас остановиться, развернуться и уехать, даже если бы от этого зависела его жизнь, пока стоит перед знакомой деревянной дверью, будто перед встречей с расстрельной командой. И впервые эта дверь открывается сама после нескольких стуков — возможно, ошибка давать ему разрешение, возможно, сам бы он так и не смог переступить порог, словно вампир, которого не пригласили внутрь.       Возможно, Ханджи не успеет задуматься об этой мысли и пожалеть, будучи тут же прижатой к ближайшей стене. Она даже не успевает набрать в лёгкие воздух, теперь пытаясь отстраниться для вздоха — в конце концов требовательно кусает его за губу, чтобы преодолеть усердие, с которым Леви впечатался в неё.       Раскрасневшееся лицо Ханджи складывается во все признаки замешательства — он пытается стереть его самыми примитивными способами, спускается ниже к челюсти и шее, вдыхая её запах с ощущением, будто нечто, душащее за горло последние несколько часов, наконец выпустило его из хватки. Леви отпускает её затылок, выпутывает пальцы из растрёпанных волос, позволяя Ханджи выпрямиться и отдышаться, игнорируя, насколько скручиваются кости от невыносимой потребности вжаться всем телом обратно в неё, почувствовать обжигающую кожу, нагретую домашним теплом. Ханджи смотрит в ответ, поджав губы, ничего не говоря, и для настолько болтливого существа, не затыкающегося даже с членом внутри, эта реакция слишком неправильная — до застревающего в лёгких воздуха, желания выкрикнуть «что?» и оттолкнуть, оскалившись. Если бы только тело позволило сделать хоть что-то из этого — оно сдалось куда раньше его самого, видя в Ханджи последнее, что способно удержать органы на месте, спастись от расчленения, причиняющего вполне реальную фантомную боль.       От недосказанности уже тошно.        — С каждым разом ты удивляешь меня всё больше, — наконец говорит Ханджи, выдыхает прямо в висок. — Полагаю, ты рад меня видеть?       Леви чувствует, как её ладони ложатся на плечи, медленно ползут вверх по шее — кончики пальцев задерживаются на задней её стороне, вдавливаются в мышцы, как в мягкое тесто. Внутри что-то обрывается — резко и необратимо, хотя странно, что ещё осталось чему обрываться. Может, просто пропущенный сердцем удар — хрен уже разберёшь, и едва ли есть в этом смысл. Сил на диалог как будто больше не остаётся — скорее, их не было изначально, — то ли горло пережато, словно ржавыми цепями, то ли челюсть отказывается слушаться, отказывается даже разжиматься; если только не ради того, чтобы вылизать ей ключицы — кажется в списке текущих дел это значится единственным необходимым. Но таковым явно не значится для Ханджи — хорошо хоть не отталкивает, а просто слегка выворачивается: он бы не удержался на ногах и не нашёл бы под ними пола без опоры в её лице. Без прикосновений к её телу. Только сейчас Леви замечает, догадывается, почему под губами и руками столько оголённой кожи — она, видимо, скоро собиралась спать, в одних только трусах и белой майке на узких бретельках, едва прикрывающей то, что должна прикрывать, в придачу — поднявшейся гармошкой под грудью. Он поддевает пальцами золотую, утонувшую в ложбинке цепочку, тянет на себя и спрашивает:        — Все в Палo носят изображение Лазаря?       Ханджи фыркает.        — Это Кубайендe, — говорит, зачёсывая назад его мокрые пряди. — Но в чём-то ты прав: он синкретизирован с Лазарем. Даже с обоими.       Не дождавшись никакого ответа, кроме ещё одной попытки раскрасить её шею засосами, прерванной ею оттягиванием головы за волосы, Ханджи продолжает:        — Как и Лазарь из Вифании, Кубайендe единственный, кому удалось вернуться после смерти. Но по большей части, он ассоциируется с Лазарем из притчи и символизирует стойкость характера, способность преодолевать невзгоды, пройти путь с самых низов.       Беря его лицо в ладони, осматривая с тщательностью дежурного врача, она размышляет вслух:        — Этот Мпунгo отвечает за переправку душ умерших в kаlungа, мир мёртвых. Ну, помимо всего прочего.       Она говорит:        — Его очень почитают. И носят как и палеро, так и сантеро, только называют его Бабалу-Айe, и особенно на Кубе — даже не только жрецы, но и… Mon dieu, ты действительно приехал ради этого, агент?        — Весь день бы слушал, — говорит Леви.       Вопреки собственным словам пытается заткнуть её рот языком, руками ловит мурашки с кожи и следует за ними вверх по спине — всё остальное лишается смысла, воспалённому мозгу, его выжженным синапсам не составляет труда забыться и выкинуть из себя всё, неподходящее ситуации — а к такому отнести можно… да проще сказать, что отнести нельзя, чем перечислить. Её «хватит» снова опрокидывает в реальность, подобно холодному ливню чуть раньше, в реальность, куда так невыносимо возвращаться. Ханджи едва дышит и облизывает губы, и дело точно не в физическом возбуждении — его бы точно не наебало, как изгибается позвоночник под пальцами на пояснице, как стук её сердца чувствуется на собственном теле, он может считать все реакции хоть с Морзе, хоть с Брайля.        — Тебе будет хорошо, обещаю, — говорит он, глядя в её прищуренные глаза, в которых всё сильнее растёт замешательство. — Я сделаю, что угодно.       Ханджи не подкупают ни собственные фантазии, ни его намёки, ни пальцы забравшиеся под майку — в целом, он согласен, что получилось достаточно низкопробно, но можно поставить плюс за старания. В конце концов любая попытка в мышление ощущается как потеря нескольких лет жизни, а пространство за пределами границ её тела — как пробуждение внутри кошмара, в полном одиночестве, в слишком похожем на реальность кошмаре — просто так и не отличишь, где на самом деле находишься.        — А тебе?       Его исказившееся в непонимании лицо её явно не впечатляет — оставив поцелуй на переносице, Ханджи выскальзывает из рук с лёгкостью испаряющегося в воздухе табачного дыма и усаживается на диване.        — Не знаю, в чём причины твоего нервного срыва, la chevrette, — говорит Ханджи, закидывая босые ноги на кофейный столик и скрещивая руки на груди, — но мне не нравится быть в нём ничего не понимающем звеном.        — Не знаешь? — цедит Леви. — Ни одной, блять, догадки?       Он тащится к ней ближе, как щенок на привязи, и садится вплотную — как бы не горело сейчас под кожей, отпустить её от себя, из поля зрения — раз уж это единственное, что позволено — ощущается во множество раз хуже.       Как бы не горело — от жадности, скручивающей узлом все внутренности.        — Ты заявляешься посреди ночи, весь ледяной, промокший под дождём… — Она вздыхает. — Не пытаешься ничего объяснить и…       Она говорит:        — И в прошлый раз…       Леви ничего не отвечает, молча ожидая окончания этого спектакля — изучает её профиль, откинувшись головой на спинку дивана, ловит косящий в его сторону взгляд. Изо всех сил сжимает челюсти — чтобы не высказать всё, что так хочется высказать, и самым ядовитым образом.       Я — обезьянка, которая больше не может притворяться слепой.       Она это тоже понимает и пожимает плечами.        — Я тебе же и подыгрывала, — недовольно говорит Ханджи. — Я вообще не знаю, зачем ты меня нашёл и как это сделал.       Как бы не горело — от распирающей злости, травящей как родовое проклятие, оставляя внутри лишь руины с гниющими останками.       Леви подаётся вперёд и вцепляется в её волосы, насильно поворачивая голову в свою сторону, заставляя смотреть в глаза. До тупого хочется её напугать, гавкнуть как-то погромче, капризно привлечь внимание — и до тупого быстро хватка трансформируется в практически ласковую, стоит ей лишь поморщиться.        — Дошло значит. А я было засомневался в твоих умственных способностях.       Сокращая между ними расстояние, дёрнув её на себя, он добавляет:        — И что, ещё раз подыграть не хочешь?        — О-о, — тянет Ханджи, стряхивая его руку, как кошка надоедливую блоху. — Так ты решил использовать меня в качестве успокоительных, агент?        — Думал, — говорит Леви, улыбаясь, — на использовании и строятся наши отношения.       Сбить с неё спесь, оказывается, не так уж и сложно. Заткнуть и заставить отводить глаза в сторону. «Дело пахнет керосином» — так и читается в каждом её жесте, в передёргивании плечами и безучастном разглядывании ногтей. Леви не успевает ощутить ни укола радости, ни гнева — только удар под дых и по почкам от её тяжёлого выдоха и ещё одного пожатия плечами — гораздо более нервного и отчаянного.        — Ты не должен был найти меня, — повторяет она.       Как загнанный в ловушку зверь.        — Тебя здесь быть не должно, — повторяет она. — Я не хотела, но когда ты пришёл… я… я просто…       Как бы не горело — от жалости, булыжником застрявшей где-то в горле, запустившей метастазы во все прочие органы.       Леви готов и рвать, и метать, и скалиться, будь в этом смысла больше, чем в предвыборных обещаниях. Он беспомощно кладёт голову ей на колени, как под лезвие гильотины, и прикрывает веки, надеясь, что «закрыть глаза и притвориться, что этого нет» хотя бы сейчас сработает.       Когда-то его желания же должны сбываться.       Может, хотя бы раз.        — Зачем ты притащила меня сюда, Ханджи?       Он сглатывает и поправляет себя:        — Почему именно я?       Как бы не горело — от жажды.       Может, хотя бы раз.