После того как блеск исчезнет

«Эми, она… она всегда умеет видеть лучшее в вас, даже когда вы показали ей свои худшие стороны. И вот, ты кричишь ей, чтобы она уходила, потому что ты слишком разбита, чтобы на тебя можно было спокойно смотреть. А она не уходит и отдает всю себя без остатка. Вот она какая, наша Эми. Она подарила группе то, чего не хватало, — любовь. Научила нас любить самих себя и друг друга, что ли… надеюсь, когда-нибудь мы отплатим ей тем же»

Зельда Каннингем, солистка группы «Зи и Ведьмы», для Rolling Stone в 2008 году.

2015 год, май, Лос-Анджелес.

      — Это ведь Вы, Эми Лоран из группы «Зи и Ведьмы»?       Раздалось за спиной женщины, уставшими голубыми глазами взиравшей, как рабочие в потрепанных комбинезонах безжалостно закрашивают некогда выразительное граффити на стене местного караоке-бара. Им уже почти удалось полностью стереть со стены один из пяти силуэтов, нанесенных на здание, — ее собственный. Но надпись еще осталась: ее любимое имя и «witches» с бесстыдной ошибкой в слове (так даже лучше, через «b» было нахальнее). Ее и впрямь звали Эми Лоран, но теперь она не имела никакого права считать себя частью этой группы.       Она повернулась, чтобы встретиться взглядом с наглецом, нарушившим ее мнимый покой. Стоял самый солнцепек, и ей пришлось прикрыть лицо рукой, чтобы увидеть хоть что-то. Это был высокий, худой парень с тоннелями в ушах и громоздкими темными дредами. С измученной улыбкой она кивнула. Раньше автографы просили. Сейчас же было редкостью столкнуться на улице с фанатами, услышать по радио голос, который она узнала бы из тысячи, или даже найти это самое граффити.       — А «Ведьмы» вернутся-то? — снова спросил парнишка с дредами, будто он не видел, насколько сильно она была занята, пялясь на то, как уничтожают еще одну частичку ее прошлого, запечатленную на баре.       Эми высунула руки из карманов, и лицо ее приняло такое выражение, словно она надеялась, что это он прямо сейчас даст ей ответ. Семь лет тишины — это вечность. Чтобы вернуться, должно быть место, куда возвращаться. Чтобы вернуться, нужно, чтобы тебя ждали.       — Кто эт' такие? — крикнул один из рабочих, стирая со лба испарину.       Их старые, испачканные черной краской футболки были насквозь пропитаны потом, толстые шеи покраснели и загорели, а мышцы рук то и дело напрягались от усилий измученных тел.       Второй, приспуская с головы наушники, дернул плечами.       — Сказали, надо стереть. Сто лет уже тут нарисованы.       Парнишка с дредами оглянулся вокруг, смущенно сжал губы и продолжил идти, не получив ответа.       Эми обреченно вздохнула и вернулась к наблюдению. Она помнила год, когда их черно-белые силуэты нанесли на здание бара. Это было в 2007-м, они приехали из Торонто. Зи потащила их выпить пива («Опа, это ж мы!»), а потом сама же от радости забрала у автора творения баллончик с красным цветом и пририсовала вульгарную «b» поверх оригинальной эмблемы. Утро у Эми и без того удалось несладким. Конфликт с начальством привел к тому, что ее выперли с должности, наградив только выплатой денег, которых было столько, что хватило бы разве что подтереть ими задницу. Семь лет назад отец настоял, чтобы она пошла работать в колл-центр банка, и Эми более чем добросовестно выполняла все свои задачи. Она не халтурила, не грубила клиентам, не приходила на работу в алкогольном опьянении (по крайней мере, не попадалась на этом), и все изменила неприятная ситуация с новым руководителем, натуральным сексистом, который не стеснялся лишний раз вставить свое ненужное мнение. Эми знала, что была права в конфликте, особенно, когда ударила его в нос за очередное сравнение себя с эскорт работницей. Однако от этого потеря стабильности не стала казаться ей менее удручающей.       Но ничто из того, что произошло, не выбило Эми из колеи так, как это дурацкое граффити, этот кусок ее прошлого.       Барабанщик без группы ничего не значит. Это Эми знала не понаслышке. Но никогда ей не приходилось сталкиваться с этим в таких масштабах. Дело, наверное, было не в музыке и не в невозможности построить карьеру. Дело было в том, что после того, как ее путь разошелся с путями ее подруг, она тосковала по группе дольше, преданнее всех, словно не была той, кто все разрушила. Она скучала по этой магии, которой Зи называла музыку, скучала по концертам, по ночам в жутких отелях, по мелкой дрожи в теле, когда палочки бьют по барабанам, по темно-красной помаде вишневых губ, по крепко сплетенным пальцам рук и по долгим поездкам в автобусе.       Все это исчезло, осталось где-то позади, покинутое и ненужное. Вся их жизнь, утрамбованная в два года, вся любовь, что была в Эми, и вся страсть. Ничего не осталось. Все исчезло.       Эми точно себя знала. По крайней мере, ей было чему давать название. Эми Лоран — единственная дочь учительницы музыки и дантиста. Это иногда бойкая грубиянка, а иногда самое тихое существо на планете; это любительница ситкомов и «Looney Tunes»; это повзрослевшая девочка, которая когда-то хотела стать рок-звездой. Но кем была эта Эми-из-Ведьм? Что это за бунтарка, оставшаяся где-то на задворках ее прошлого? И была ли Эми Лоран ею когда-нибудь?       Ей всегда просто нравилось играть на барабанах, нравилась группа. Группу она очень любила, задумываясь, вспоминают ли они о ней сейчас, или она была лишь барабанщицей, попавшей к ним просто по одной причине: Зи привлекали раненые и проклятые.       Сейчас она шла домой, растрепанные каштановые волосы противно лезли в лицо, но она терпела. Жаркий, почти удушающий ветер Лос-Анджелеса целовал ей щеки. Через дорогу богач в солидном костюме отчитывал мальчишку в оборванных джинсах и футболке цвета ржавчины с пятнами чего-то жирного. Бездомный пес перебегал дорогу сквозь гусеницу машин. От вони канализационных отходов тошнило в равной степени, как от духоты и разочарования. Лос-Анджелес, детка, город грез, секса и блеска.       По пути купила пару бутылок пива. Ей подумалось, что сказала бы Зи, если бы узнала, как она проживает свою жизнь. Наверное, она бы засмеялась и назвала ее идиоткой. Зи знала, как ранить людей, чтобы не ранили ее. По крайней мере, она умела это лучше всех, даже когда не хотела этого и даже когда все, что она делала, — просто молчала. Укрывшись от жары в доме, она миновала лестничный пролет, по привычке притворилась, что не заметила любопытную соседку, у которой снимала квартиру, и подперла коленом дверь, пока искала ключи в кармане брюк.       Дверь поддалась, и Эми вошла в квартиру, запираясь в ней, как в крепости. В воздухе витал привычный запах ирисов, въевшийся ей в кожу и пробравшийся глубоко под. На звук хлопнувшей двери в коридор вывалился пушистый комок на коротких ножках, сонно покачивающийся навстречу хозяйке. Эми улыбнулась ему, когда тот обошел вокруг ее ноги и замурчал в приветствии.       Небрежно бросив потертые на вид конверсы («Эми, тебе что, пятнадцать?» — посмеялась бы Она), девушка вошла в кухню, где достала из пакета банку рыбных консервов и несколько бутылок пива. Кот зазывающе мяукнул и подбежал ближе, едва не пробив лбом дверцу шкафа.       — Знаю, малыш, твой ужин скоро будет.       Эми откупорила бутылку пива. Пушистый комок терпеливо ждал свое лакомство, пока она не села на пол, поставив перед ним заветную банку, а сама принялась за пиво. Мудрые глаза-бусинки смотрели ей в лицо, и она прочитала в этом взгляде сострадание. Сама же она не чувствовала к себе ничего, кроме отвращения.       «Во что ты превратилась? Сидишь тут с пивом, как безработный алкаш, и ноешь о том, каким дерьмом стала твоя жизнь!» — навязчиво говорил ей голос из радио. Всегда, когда ей было особенно паршиво, с ней говорил именно этот голос.       — Хреново, да? — ее рука нашла шерстку кота и почесала, пока тот начисто вылизывал консервы.       Потом она сделала глоток пива и задумчиво потерла животное за ушком.       — Как мне тебя назвать, все-таки?       Кот облизнулся и склонил голову вбок, будто бы спрашивая, что такое она ему тут варит. Это был маленький уличный котенок с жесткой шерсткой светло-рыжего цвета. Эми нашла его днем ранее, когда он ошивался возле ее дома и жалобно плакал. Его большие, практически бездонные глаза смотрели грустно и сострадательно, на свету сияя зеленым, а в тени отбрасывая почти карий цвет. Она не встречала таких глаз уже очень давно. Эми показалось это даже милым. Хотя тоска все еще торкала, как комариный зуд.       — Вождь. Как тебе такое имя?       Вождь что-то протяжно мяукнул, выражая свое удовлетворение.       Эми ухмыльнулась, снова прижалась губами к горлышку и расслабленно оперлась о шкаф, вытягивая гудящие после долгого дня ноги на полу.       Когда Вождь уснул, прислонив голову к животу девушки, она наконец дотянулась до своего смартфона, чтобы заняться поиском работы. Все было бы по-другому, если бы она хоть раз в жизни сделала верный выбор. Но как она могла, когда тогда, в девятнадцать, бросить колледж ради группы казалось ей самым правильным решением?       Жизнь вообще-то забавная штука. Делаешь одно неловкое движение — а пожинать плоды приходится долгие годы, как будто ты не просто оступилась, но еще и совершила несколько кувырков вниз головой. Вот так и в жизни Эми: никто не сказал ей, что если она предаст музыку и любовь, то ей придется целую вечность закрывать глаза, лишь бы не задаваться вопросом, для чего она вообще живет. Всему виной была Зи, но она же была истиной всего.       — Как ты могла так поступить, — прошептала под нос Эми и поставила бутылку на пол рядом, когда очередной вакантный номер сообщил, что ей перезвонят.       Реальность оказалась не похожа на сказку, в которой Эми жила лет до семнадцати. И она каждый раз разочаровывалась все больше. Ей просто хотелось чувствовать себя живой. Это не тогда, когда у тебя вроде бы есть тело, не когда прохожий человек толкает тебя в метро. Это когда ты чувствуешь что-то помимо боли. Когда кто-то смотрит тебе в глаза и непременно заставляет верить, что ты реальная, незаменимая. Ты — не просто кусок массовки, ты — история.       Вот Эми и жила, оглядываясь на прекрасное прошлое, которое сулило ей однажды не менее прекрасное будущее, где все были счастливы и важны, где ей — такой незначительной и ординарной — было бы место.

***

1998 год, декабрь, Санта-Моника.

      Эта история началась еще задолго до распада. Тогда еще не было Эми Лоран, не было «Ведьм» и не было Зи. Была только рыжеволосая девчонка Зельда Каннингем, ее перешедшая от кузена гибсоновская Les Paul, повидавшая виды, и гараж Шарлотты Глин, где было достаточно места, чтобы репетировать.       В том декабре, получив в подарок от кузена Эдди его старую гитару, Зельда так преисполнилась счастья и гордости, что не дождалась ужина в доме тети и умчалась в дом Глинов.       Семья Глин жила через несколько домов. Снега не было и в планах, только мелкая морось тоскливо била щеки, но Зельда крепко держала гитару обеими руками, представляя, как обрадуется Шарлотта, когда узнает, что она получила настоящий подарок.       Зельда едва не навернулась на повороте, когда заметила припаркованную возле лужайки Глинов машину и мужчину, забиравшего из нее пакеты с покупками.       — Здравствуйте, мистер Глин! С Рождеством! — крикнула она нетерпеливо, проносясь мимо него в сторону дома.       Мистер Глин обернулся на нее, озадаченно выглянув из-за горы пакетов на руках, и отозвался:       — Ох, это ты, Зельда!       Но она уже исчезла за дверью их дома.       Шарлотта разбирала продукты в кухне, когда Зельда ворвалась туда с визгом, тыча в нее гитарой.       — Смотри, смотри, смотри!       — Святая Мария! — ахнула Глин богохульно, пытаясь придержать ее на месте. — Остановись, маленькое бешеное существо!       Шарлотта была красавицей. Как считала Зельда, она походила на Одри Хепберн в «Римских каникулах». Но глаза у нее были практически черные, как у куколки. Настоящая девочка высшего класса, номер один во всем, свободная и смелая. Она знала, чего хочет, и всегда получала это, даже если успевала потерять интерес к желанному.       — Это гитара! — возбужденно заговорила Зельда.       — Да, я вижу, что это не барабан.       Губы Шарлотты растянулись в улыбку, такую, как улыбаются родители детям: почти снисходительно и свысока.       Зельда обнажила щербинку между зубов, не в силах сдержать восторг, который и без того усердно контролировала всю дорогу к дому.       — Так что, ты украла ее, раз так бежала сюда? Мне бояться, что копы скоро нагрянут?       — Нет же, идиотка! Мне подарили эту штуку, представляешь? Я теперь буду второй Долорес О'Риордан!       — Несомненно, — улыбаясь, подтвердила Шарлотта. — Но сначала тебе бы научиться играть на ней.       Зельда отмахнулась и с гордостью и почти благоговением провела по лакированной поверхности гитары.       — Эдди даст мне пару уроков, большого ума не надо.       — О, это ты правильно подметила! Твоего мозга, размером с рыбью икринку, тебе уж хватит! — подразнила Глин и с радостью встретила испепеляющий взгляд зеленых глаз.       — Ну, ты и стерва, Чарли, — силясь не улыбнуться, проворчала Зельда.       Шарлотта только всем своим видом показала, будто ее оскорбило это заявление, драматично ахнув и прижав ладонь к груди.       — Беда-то какая! Ох, Зелли, наверное, теперь я пойду в церковь и попрошу святого отца заговорить мой грешный язык, чтобы не произносить мне больше эдакой дряни!       Шарлотта любила всякие фразочки и прочее, связанное с церковью. За исключением разве что самой церкви.       Затем она выпрямилась и еще раз осмотрела музыкальный инструмент, как будто оценивала его своим профессиональным взглядом. В отличие от Зельды, она регулярно ходила в музыкальную школу и могла похвастаться заумными словами. Тогда как для самой Зельды существовали только «ну гитара», «ну, типа, музыка», «ну, твое это — как его там — пианино». Она, честно, думала взяться за изучение музыкальной грамоты, но пока лишь думала.       — Возможно, папа будет не против, если мы займем гараж, — неторопливо начала Шарлотта, а потом подняла указательный палец. — Но только когда ты научишься играть хотя бы простые песни! Иначе мы попрощаемся с моими ушами, а мама придет в бешенство.       Каннингем надулась с важным видом, безуспешно пытаясь придать себе строгости.       — Так точно, мэм! Никаких гитарных соло, пока не научусь играть!       Шарлотта закатила глаза и взяла ее за плечо, поворачивая в сторону выхода.       — Пойдем, балбеска, посмотрим «Чудо на 34-й улице» и наедимся печенья.       Зельда не сдержала нежности, которую испытывала к одной только Шарлотте, потому что больше никто другой не был способен понять это чувство.       — С Рождеством, Чарли.       — С Рождеством, Зел. И с днем рождения.       В это утро все началось. Именно с этой гитары и этого разговора пятнадцатилетней девочки Зельды и ее лучшей подруги Шарлотты.       Зельда всегда была музыкальным ребенком. Вообще-то, никто не учил ее петь, это было в ней с детства. Она пела в душе, пела, когда засыпала и когда делала уроки. Вся жизнь Зельды прошла под музыку. Все воспоминания проносились в ней исключительно с музыкой.       Ей вспоминался день, когда умерла мама, и как по телеку играл Дэвид Боуи «Life on Mars?». Тоскливый такой звук из старого телевизора, жалкий почти, а между тем вопрос четырехлетнего ребенка:       — Папуля, мама тоже улетела жить на Марс?       — Да, детка, мама улетела, — и сухое молчание больничного коридора.       Помнила она и девочку со скрипкой, игравшую «Cloudbusting» Кейт Буш так проникновенно, что слезы на глаза наворачивались. И ее волосы, что пахли апельсинами, которые она сама заплетала в растрепанные косички.       И как она лежала на кровати с Шарлоттой, чувствуя биение ее сердца под своей щекой. Как она слышала ее голос, посылающий вибрации в ее собственное тело, когда Шарлотта пела ей «The Winner Takes It All», а она плакала от этого звука. Зельда помнила все. Это оставалось в ней музыкой.       Свою первую песню она сочинила, когда ей было двенадцать. Сначала это был глупый стишок о разодранной коленке, как обычно бывает. Потом попробовала наложить на слова мелодию и пропела их. Вышло дико. Засмеялась и подумала, что как-нибудь потом напишет получше.       Пристрастие пришло само. Она чиркала все новые и новые стихи в особенно тяжкие и эмоциональные этапы своего взросления, а втайне перекладывала их на музыку в своей комнате, когда никто не слышал. Пела а капелла, наверное, в этом вся соль и получалась. Зельда понятия не имела, как будут звучать ее песни в музыкальном сопровождении. А тексты у нее были хорошие, почти взрослые, как ей казалось. Правда, все еще про разодранные коленки, про шелуху от попкорна на языке и про побег из дома. «Свою» музыку она нашла только годами позже, когда ей было двадцать два и когда девочка со скрипкой разбила скрипку и ее сердце.       А до того она писала, как получалось; о чем кричало ее сердце подростка-бунтаря, не познавшего еще ни любви, ни надежды на великое будущее, а встречавшего только утрату, боль и разочарование.       Шарлотта узнала о ее песнях совершенно случайно. Было легко скрывать свои увлечения, когда ты жила в доме, куда даже друзей (даже единственную подругу) позвать стыдно. Но Шарлотта взяла и узнала, это было в ее репертуаре. На уроке математики она забрала тетрадь Зельды, чтобы привычно черкануть какого-нибудь уродца на полях. А оттуда вывалился огрызок, расписанный таким мелким почерком, словно кто-то пытался зашифровать написанное.       — Обана, — удивилась Чарли, принимаясь скользить глазами по строчкам.       У Зельды вспыхнули щеки, когда она поняла, что́ это было. Уже хотела вырвать листок у нее из рук, но Шарлотта улыбнулась ей и вернула сама.       — Так ты поэт! — шепотом усмехнулась она.       — Это ерунда, — Зельда потерла затылок и отвела взгляд.       Шарлотта почти сказала что-то еще, если бы учитель не засек их болтовню и не указал на это.       На следующий день она приволокла Зельде целую стопку блокнотов и сказала:       — Чтобы ты больше не писала где попало.       И, по правде говоря, из всех многочисленных подарков Шарлотты Зельда помнила эти самые спонтанные и обычные тетрадки, которые она приносила ей просто так. Потому что с них все и начиналось. В них сохранилась память, а впоследствии и новые, самые лучшие песни.       На гитаре Зельду спустя пару месяцев, в наступившем 1999-м, стал учить играть Эдди. Сначала это были обычные, непримечательные песни с переборами, потом она даже смогла сбацать для Шарлотты свою любимую «Zombie» и в процессе представляла себя Долорес О'Риордан, выступающей на сцене перед толпой поклонниц. Так что Шарлотте не осталось ничего, кроме как сдержать данное обещание и позволить Зельде играть у себя в гараже. Чарли вообще поддерживала все, что предлагала Зельда, даже когда это граничило с безрассудством. Ей просто нравилось, когда Зельда смеялась, она признавалась в этом не всем. Только потом сказала это одному парню много лет спустя.       Зельда была маленьким безнадежным сгустком энергии, и Шарлотта обожала видеть ее удовлетворенной. Это рыжее несносное существо почти никогда не получало подарки, жизнь вообще редко обходилась с ней добросовестно. Поэтому Чарли делала все, что она могла, выполняла ее желания, даже когда делала вид, что они ее раздражают. Ее саму растили, как принцессу, и пусть она со временем стала это ненавидеть, с Зельдой все ощущалось по-другому. Как-то проще, свободнее. Зельде было плевать на деньги ее матери, ей до лампочки было на подарки, она даже не расстраивалась, если Шарлотта дарила ей что-то такое простое, как тетрадки для текстов песен или часы игры на гитаре в гараже. Шарлотта полюбила ее, потому что Зельда никогда ничего от нее не ждала. И, конечно, ей хотелось радовать ее. Разве могла она подарить ей что-то ценнее, чем внимание?       Даже когда Зельда сказала, что им нужно создать группу, Шарлотта просто посмотрела на нее и спросила:       — Каков шанс, что мама убьет меня, если я соглашусь?       Зельда ответила, что шанс определенно был высок.       — Тогда я согласна.

***

2015 год, май, Лос-Анджелес.

      Утром голова после пива немного болела. Эми успела позвонить матери за приготовлением омлета, рассказать, что вылетела с работы, и попросить пока не сообщать отцу.       С мамой всегда было гораздо проще. Даже сейчас Эми просто сказала: «Мам, со всеми бывает. Я уже почти нашла новую работу». За прошлый вечер она выглотала три бутылки пива, а из всех вакансий ей предложили только испытательный срок в дешевой забегаловке. Это точно было далеко от звания действительно нормальной работы. Но Эми и не считала себя неспособной на большее… не хотела считать. Что, она работу не сможет найти, что ли? Может, ей и не удалось стать врачом, как грезил отец, но она никогда не была идиоткой, а колледж не был преградой. Просто сейчас такой период. Мать сказала, что неудачи случаются со всеми. И она была права, а Эми все равно слышала в ее голосе разочарование. Около получаса она слушала, как мать рассказывала ей о детях в школе, в которой та преподавала. Ей давно пора было уйти на пенсию, но она все время спорила с отцом, мол, нет у нее остеохондроза, и вообще-то она в своем уме и при памяти, а дома ей делать абсолютно нечего, кроме как ковыряться в мешках и хламе, будто бы какая-то старуха. Старухой она себя, само собой, не считала и не допускала даже мысли о том, что кто-то может находить ее недееспособной.       Стрелка на часах медленно ползла к половине восьмого, когда Эми вспомнила о работе, и ей пришлось закидывать омлет прямо из сковородки в рот и бежать одеваться. В забегаловке, находящейся через дорогу от заправки, воняло жиром и бензином. На Эми нацепили дурацкое мятное платье с серым (наверняка, когда-то белым) фартуком, похожее на те, что носили официантки в Твин Пиксе. Посетителей было не так уж и много, что было вовсе не мудрено: смрад стоял отвратительный, на столиках лежали дешевые салфетки, а еще, кажется, Эми видела муху между булочкой с кунжутом и котлетой в бургере, который упаковывал кассир для того единственного бедолаги, что сидел в еле продуваемом торговом зале. Нет, она и дня не выдержит в этом месте.       Помещение не было оснащено кондиционером, поэтому ей приходилось спасаться от жары возле барахлящего вентилятора и гудящего под ухом старого магнитофона, отсылающего ее куда-то на окраины девяностых.       Бедолага с бургером оставил ей чаевые, и Эми стало жаль его еще больше. Наверное, она всегда испытывала жалость к кому-то, кто травил себя дешевой едой в грязной забегаловке. Это напоминало ей о тех временах, когда она только закончила университет и работала везде, где придется. С работой в общепите у нее было много воспоминаний — в основном плохих, — и что ж, в какой-то степени было неприятно к ним возвращаться.       Протирая стол после того бедолаги, она задумалась, как долго ей придется здесь находиться и сбежит ли она уже завтра. Да, Эмс, сбежать — это ведь твое любимое. Сбегать она умела хорошо, даже отлично. Сбежать… сбежать…       Голос из радио смеялся над ней. Только вот теперь он действительно раздавался по радио из магнитофона возле вентилятора. Эми услышала этот мотив, и ее встряхнуло. Вот сейчас Зельда возьмет низкую ноту и запоет…

Если кто-то спросит меня,

Кем я хочу стать?

Я отвечу: «Я стану ветром,

Я подарю ей свободу, я подарю ей свободу»…

      Эми выпрямилась и подошла ближе к магнитофону. Рука сама собой поднялась и выкрутила колесико, чтобы прибавить громкость.

Если они мне ответят,

Что ветром мне никогда не бывать,

Тогда я промчусь кометой

За ней и в огонь, и в воду…

      Три года. А Эми до сих пор помнила текст, помнила и ту, о ком в этой песне пелось.

Мне губы напомнят моменты обиды,

И взгляд темных глаз так суров.

Те песни ее мною не позабыты,

Те песни мне сулят любовь.

      Эми поймала себя на том, что прислоняется к барной стойке, вслушиваясь. Она любила этот отрывок. Сразу вспоминала обладательницу тех серьезных черных глаз. Как же она по ней скучала!

О нищенка, она танцует одна,

И со мной уже все решено.

Налейте мне выпить! Я ею пьяна!

Налейте, я выйду в окно.

      В окно захотелось выйти и Эми. Еще никогда это желание и желание набрать номер Зельды не были так равнозначны. Но ей хватило духу. С выдержкой у нее все было замечательно.       Реальность вернулась к ней, когда закончилась песня. Дверной колокольчик оповестил о новом посетителе, и Эми пришлось снова принимать заказы. Неприятный осадок осел на сердце. В ушах еще звучал голос Зельды, перед глазами стоял образ друзей.       А дома снова наступила пустота. Пустейшая пустота. И эта звенящая тишина. Замолчал голос из радио, заглох моторчик в сердце, торкающий назло. И Эми лежала, считая трещины в потолке, раскинув руки, как морская звезда, для объятий. Обнять бы эту все поглотившую пустоту. Обнять бы и свернуть ей шею.       На потолке отражался свет из окна, он бил прямо по трещинам, целовал их, будто трещины могут затянуться (ха-ха-ха). А между тем сердце еще молчало. Сдохло? Нет, неужели и правда сдохло? Ау-у-у, Эми, это твоя совесть, советует тебе проснуться, пока не собрали деньги на гроб и место на кладбище! Завтра пойдем на похороны. Если, конечно, будет кому идти.       Темнота подступала, и лишь она залечила трещины в потолке, пробираясь не только в комнату, но и в душу к Эми. Нет, так жить нельзя. Конечно, это избитое выражение, и Эми даже не знает, как именно нельзя, но все равно почему-то вот так совсем не хочется.       Однако на утро ее опять тянет неведомая сила, именуемая чувством долга, и Эми встает с кровати, едет в автобусе до грязной забегаловки и обслуживает бедолаг и толстяков. И опять дома тишина, пустота и трещина в потолке. И опять голос из радио то говорит, то замолкает, то говорит, то замолкает… И в Эми не остается ничего живого. Каждый завтрашний день — похороны, каждое утро — возвращение к жизни, а по ночам снова смерть…       А Зельда была повсюду. В коте с каре-зелеными глазами, в том граффити, мимо которого Эми каждый день ходила, а теперь вместо него остался черный след на стене. Эми слышала ее голос, помнила, как она пахнет, ей до сих пор мерещилось, что в воздухе витал аромат ее вишневых духов. И она думала, а что, если она просто сорвется? Что, если в один момент возьмет телефон и наберет ее номер?       Но что она могла ей сказать?       «Эй, Зи, я облажалась»       Да, конечно, очень смешно.       «Привет, я скучаю, может, мы сможем снова затусить»       Кто вообще сейчас говорит «затусить»?!       «Моя жизнь — дерьмо без вас, ребят, вы были правы»       Ничтожество, Лоран, ты ничтожество.       И все равно она каждый раз останавливала себя и не могла найти ни сил, ни слов, чтобы рискнуть. Так каждый день новой недели ее сопровождали эти душевные муки. К вечеру среды трещина в потолке начала вырисовываться в лицо отца, и Эми отчетливо слышала, как его губы произносят безмолвное «неудачница», а иногда и «тряпка», и даже «слабачка». Теперь она каждый час ждала, что отец позвонит и спросит, как дела на работе — на той, куда она должна была ходить, по его мнению.       Мысли об этом были еще хуже, чем те, где была Зельда и все остальные. Так оно и было, ничего не поделаешь. Эми приходилось жить между двух огней. С одной стороны были друзья, каких у нее никогда не было, мечта, может, ее самая заветная, и музыка вместе со всей той страстью. А с другой, как инквизиция, ее поджидала реальность, приправленная отцовскими нравоучениями, убежденностью в превосходстве стабильности и страхом, вечным страхом оказаться разочарованием. И, как ни крути, Эми выбирала отца до последнего. Ведь так странно, но все мы почему-то иногда больше всего хотели впечатлить своих родителей. И иногда от этого было очень одиноко. Это было почти так же, как если бы он сказал ей: «Эми, ты уже выросла из этих игрушек, настало время жить настоящей жизнью». И правда в том, что она вообще-то так и не выросла…

***

1999 год, июль, Санта-Моника.

      Солнце стояло в зените. Тем летом у Зельды веснушки так и сияли на плечах, выглядывающих из-под бретелек топика. Она принципиально хотела отказаться носить майки с вырезами, потому что это был первый год, когда прыщи стали появляться не только на лице, но еще на груди и спине. Шарлотта говорила, что у нее таких было полно, даже на ляжках. Но она всегда была чуть взрослее других девчонок и с простодушием относилась ко всяким «уродствам». Зельде же казалось, что ни прыщики, ни растяжки не портили Шарлотту так, как ее. Подруга, не стесняясь, раздевалась перед ней и приговаривала:       — Только не смущай мой целлюлит!       Или вытягивала длинные загорелые ноги с редкими волосками, подворачивая штанины с кокетливой усмешкой:       — Как тебе мои ножки орангутана?       И Зельда находила очаровательной неподдельную самоуверенность Шарлотты и способность быть совершенной в несовершенстве.       Какую-то часть ее души трогала досада. Зельда не была такой же смелой и всегда с некоторой злобой смотрела на себя в зеркало. Веснушки казались ей проклятьем солнца, щербинка делала зубы кривее, а прыщи придавали коже шероховатость, как у наждачной бумаги. Она яростно сбривала все волосы на теле, даже те, что были светлыми, если просто они росли не на голове. От взглядов на маечки и топики ее выворачивало наизнанку. Ей представлялось, что либо она сдерет с себя всю кожу к лету, либо ни за что и ни под каким предлогом не наденет что-то слишком открытое.       Шарлотта же за то лето успела подрасти. Ей уже исполнилось шестнадцать, лифчик стал ей мал, и пока мать не выделила ей несколько баксов карманных денег, она без особого стыда ходила без него. Шарлотта прекрасно осознавала, о чем думал каждый похотливый потаскун или незрелый мальчишка, когда она шагала по улицам в одном черном топике на тонких бретельках. И пока Зельда сгорала от неуверенности в себе и своем меняющемся теле, Шарлотта умело оперировала каждым новым шрамиком на груди, каждым прыщиком и каждой незнакомой трансформацией.       Конкретно в этот день они вышли на улицы Монтана-авеню в самый час пик, когда по городу слонялись толпами девушки с блестящей от крема для загара кожей и в коротких шортиках, обтягивающих упругие бедра, и юноши, светящие оголенными торсами и накаченными мускулами. Воздух был наполнен запахом пота и моря, который источал каждый прохожий.       — Ну и мерзость, — скривилась Зельда, провожая взглядом проезжавшего мимо скейтбордиста, чьи редкие волосы на голом животе уходили вниз к наполовину расстегнутым шортам.       — О, да ладно, ты слишком нежная, — отозвалась Шарлотта, смахивая смоляные волосы с лица. — И вообще, никто не просил тебя смотреть ему на…       Зельда раздраженно застонала.       — Не могу поверить, все так раскрепостились к лету. Неужели я одна осталась уродиной?       — Ты говоришь какие-то глупости, — нахмурилась Чарли и проследила за идущей навстречу женщиной. — Срань Господня, какие сиськи!       Локоть Каннингем угодил ей куда-то в ребро.       — Нет, Зел, нельзя оставаться такой самокритичной.       Зельда задумчиво промолчала.       — У Люси Оуэнс уже был первый секс. Ты не слышала? Все только об этом и говорили весь год. Через несколько месяцев мне шестнадцать, а меня еще даже за ручку не держали.       — У Люси Оуэнс вагина вместо мозгов, — Шарлотта фыркнула. — Если так хочешь, я подержу тебя и за ручку, и за сиську, и за что попросишь.       Лицо Каннингем сморщилось, но она улыбнулась.       — Да уж, спасибо. Мне действительно полегчало.       Они дошли до набережной, где собралось множество людей и играла музыка. Уличные выступления не были чем-то редким для Санта-Моники, ровно как и возможность столкнуться прямо там со знаменитыми актерами и музыкантами. Тем не менее, Зельда остановилась и стала высматривать за толпой хиппи источник звука. Красивый голос, напоминающий шелест волн, словно убаюкивал гитару, а вместе с тем и всех слушателей. Слов песни было не разобрать, но, как ей показалось, пели на итальянском. Это не был похоже на джаз, который обычно Зельде приходилось слышать на улицах, и это не было хип-хопом, звучащим то тут, то там. То, что ей довелось услышать, было скорее очень симпатичным иностранным кантри. Пусть она и не знала, о чем пелось в песне, ей нравилась сама мысль, что кто-то там создает магию с помощью одного только голоса и тоскливой гитары. У нее затрепетало в груди.       — Что там? — Шарлотта едва не врезалась в нее.       — Красиво поет. Давай подойдем поближе?       Быстро проскочив на другую сторону, девушки оказались на уличном концерте, поглазеть на который остановилось несколько прохожих. Зельда аккуратно приблизилась, и ей удалось рассмотреть смуглокожую девочку с гитарой. На вид ей было около тринадцати. Ее коротко остриженные черные кудри падали на лоб, но она упрямо отбрасывала их назад взмахом головы и продолжала играть.       Голос девчонки был удивительно сильным, и когда она взяла ноту ниже, у Зельды распахнулся рот.       — Она нужна мне, Чарли, — только и смогла выдавить она.       — Ну уж на похищение меня не подначивай.       Зельда бросила на нее взгляд, который мог означать только то, что она говорила самые очевидные на свете вещи.       — Эта девчонка отлично поет.       — Эта девчонка, — парировала Чарли, — испанская девочка. Наверняка все испанцы отлично поют.       Зельда оставалась непреклонной. То, что она приняла за итальянский, оказалось испанским, но это едва волновало ее по сравнению с тем, как пробежал холодок по ее спине, стоило девочке снова спеть выше. Она почти задрожала.       — Чарли, давай спросим ее, хочет ли она играть у нас в группе?       — У нас еще нет никакой группы.       Шарлотта потянула ее за петельку на шортах.       — Пошли уже! Я обещала маме вернуться до обеда.       Они уходили все дальше и дальше от испанки и ее песни, а Зельда продолжала оборачиваться, пока силуэт не пропал в суматохе жаркого дня, унося за собой шелест ее голоса.       В то короткое мгновение ей показалось, что она была очарована абсолютно всем, что ей удалось испытать: и невероятной красотой этой уличной девчонки, и тем, как гитара идеально лежала в ее руках, и как она пела (да, в первую очередь, то, как она пела!) — все это воскресило Зельду.       Как раз-таки эта неожиданная встреча, как потом признается сама Зельда-Зи Каннингем, натолкнула ее на написание «The beggar» об одинокой страннице, с которой героиню сводит судьба всего на одну ночь. В интервью для Billboard в 2005-м она расскажет: «Да, это был определенно странный опыт. Вот ты идешь по переполненным улицам, видишь малявку с гитарой, при том, что ты сама еще даже не достигла шестнадцати, и вдруг к тебе словно спускается ангел! Я не то чтобы религиозный человек, но уже тогда меня интересовали околобиблейские мотивы, так что эта встреча открыла во мне что-то, похожее на ясновидение. Серьезно!.. Короче, да, так я и встретила Габриэлу впервые. Мы тогда так и не взяли ее в группу, но я знала, что однажды…»

***

2015 год, май, Лос-Анджелес.

      «Ведьмы» не вспоминались до субботы. Два дня. За эти сутки она проработала две смены подряд и вечером пятницы почти рухнула на кровать с порога квартиры. Тогда Эми была слишком измотана, чтобы покормить Вождя, который уныло заполз к ней в кровать и ткнулся в бок своим пушистым худым тельцем. Она, в прочем, мало что заметила в тот день. Хозяйка квартиры, Сильвия, спросила ее, почему она выглядела так, словно ее взбили в блендере, на что Эми смогла только хмуро пожать плечами и поскорее запереть дверь. Она ненавидела эту вездесущую старуху, хотя никогда не могла сказать точно, ненавидела ли кого-нибудь вообще. Сильвия отдаленно напоминала ей миссис Хадсон с Бэйкер-стрит, но гораздо более раздражающую и уж точно ничем не довольную. Эта старая сплетница любила разнюхивать о ее личной жизни, каждый раз беспардонно пытаясь заглянуть в квартиру Эми, будто бы она не знала, что хозяйка подумывала, не курит ли она траву и не устроила ли притон в ее апартаментах.       В этот вечер Эми не хотелось думать ни о чем и голова была совершенно пустой. Так что Сильвия и ее совершенно неуместный вопрос просто оказались проигнорированы. Действительно, зачем Эми нужно было думать, как плохо она выглядит, когда это, очевидно, было меньшим из зол?       Эми проспала до утра субботы, а когда проснулась, на голосовой почте было обнаружено непрослушанное сообщение. Вот тогда-то она и поняла, что день у нее будет поистине непростым.       Она решила, что будет неплохо для начала принять душ и сменить одежду, в которой она ввалилась домой прошлой ночью. Хотя в глубине души у нее уже возникло осознание, откуда взялось сообщение и что в нем говорилось. Стояла под водой Эми без особого энтузиазма, голову вымыла наспех, быстро натянула на себя рубашку и вернулась в спальню. Несколько мгновений ее рука парила над стационарным телефоном, которым Эми почти не пользовалась. Никто, вообще-то, не звонил по нему, чтобы связаться с ней, и она непроизвольно выругала себя за то, что смотрит слишком много фильмов ужасов. Все-таки она прекрасно понимала, кто мог воспользоваться стационарным телефоном, чтобы дозвониться до нее, и да, это был отнюдь не маньяк.       Еще секунду Эми размышляла, не вырвать ли телефон со стены и не выбросить ли его прямиком в окно — Алло, кто это? Пошел ты к черту! — но она так и не смогла осмелиться. Вместо этого она наконец включила сообщение и прижала оледеневшие от ужаса пальцы к векам.       — Привет, Эмс, это папа. Твоя мать сказала, тебя уволили. Надеюсь, ты уже нашла новую работу. Ты достойна лучшего, малышка. Не жалеешь, что не пошла в медицину? Знаешь, те два года в группе… думаю, ты должна была отнестись к своему будущему чуть ответственнее. Все-таки взрослая жизнь далека от голливудской мечты. Конечно, ты всегда стремилась поступать по-своему, но я не перестаю говорить, что иногда тебе все еще не хватает ответственности. В любом случае, я надеюсь, ты найдешь в себе силы и поступишь правильно и в этот раз. Если хочешь, я познакомлю тебя с моим другом из калифорнийского департамента по защите окружающей среды, он найдет тебе работенку в одном из подразделений. Или может, захочешь вернуться на учебу? Никогда не поздно. Позвони мне, как выкрадешь минутку. И еще, Эмс… знаешь, я рад, что ты приняла правильное решение, хотя тебе и может казаться, что сейчас все сложно и странно. Не подведи меня, ладно?       После сигнала повисла тишина. Эми отстранила дрожащие руки от лица и взглянула на свои мертвые ладони. Замолчала даже пустота, даже голос из радио и даже сердце. Весь мир сжался до размера телефонного звонка, оставленного без ответа. Все звуки превратились в повторяющееся, как мантра, одно и то же «не подведи меня». Эми почувствовала, как расползаются трещины на потолке, как они задевают и ее душу. Еще немного, и она расколется надвое: на Эми, которая хотела быть собой, и Эми, которая хотела быть частью чего-то большего. И ей никак не было суждено достичь этого в одинаковой мере, потому что быть собой — это слишком мало, в одиночку Эми слишком незначительный клочок человечества, крохотная соринка в глазу вселенной.       Она ухватилась за изголовье кровати и долго стояла так, пялилась на телефон, как на какое-нибудь чудовище извне. И ей вдруг захотелось кричать, плакать она себе не позволила бы — слишком гордая. Но и кричать Эми не стала. Надоедливая Сильвия вызвала бы полицию, подслушав крики через стену и решив, что в квартире кого-то убивают.       Поэтому Эми упала лицом в подушку и застонала. Звуки снова пришли к ней. И теперь отчетливый голос из радио сказал ей, затыкая все остальное: «Не позволяй им потушить твою искру, Лоран». Больше голос над ней не смеялся. Он взывал к ней из недр памяти, из глубины ее ушедшей любви, из тех уголков сердца, где остаются навсегда самые близкие нам люди.       И Эми перевернулась на спину, дотянулась до брошенного под подушку смартфона и открыла книгу контактов. Бегунок пробежался по ярлычкам букв и остановился на «З», где был только один-единственный номер телефона, потому что это имя было ее любимым; это имя было ее самым особенным.       Когда все вокруг было таким паршивым, она просто хотела еще раз услышать Ее голос. Не тот, что обработан в студии, не тот, что засел в ее памяти, а настоящий, который она не слышала три года.       Эми почувствовала, как в животе заклокотал вулкан, и быстро прижала телефон к уху. Гудок. За ним второй. Третий. Пауза. А потом голос. У Эми упало сердце.       — Заплатите, чтобы продолжить звонок, — звонко и радостно, а потом тишина, продлившаяся секунду, и смешок. — Просто прикалываюсь. Привет. Оставьте сообщение, если я вам не ответила. Возможно, я занята. А возможно, я умерла.       Эми почти выронила телефон, вместе с разочарованием она ощутила знакомый трепет — это был смех, вырвавшийся с ее губ почти беззвучно.       После сигнала она какое-то время молчала, не зная, стоит ли ей заговорить. И все-таки, раз она решилась, то нужно идти до конца, черт возьми. — Привет, Зи. Кажется, ты была права, искры больше нет, — голос прозвучал почти надрывно, но она не задумывалась, каково будет Ей потом услышать этот жалкий звук. — Я снова облажалась. Без тебя у меня ничего не выходит.       Эми подняла взгляд, и на потолке ей улыбались трещинки словами «пора домой».