Кто убил Марка?

Серые пятиэтажки мерцают бесформенным смазанным пятном. В машине Марины вовсю хлещет кондиционер — отчего потрясывает ноги. Сестра что-то рассказывает, не удостаивая меня даже взглядом, пока я сам лениво пялюсь в лобовое. Правая рука нервно крутит телефон, на экране которого — ни одного уведомления. От того, кто вчера свалил. Бросил короткое «Увидимся» — и мазнул тыльной стороной ладони по плечу. Чтобы я потом сидел, обнимал гитару и несколько минут тупо втыкал в стену. Отворачиваюсь и вглядываюсь в тёмное боковое стекло — даже в мутном отражении хорошо просматривается дурацкая родинка и залегшие под глазами синяки. Тяну пальцы к лицу и надавливаю ими на кожу. Морщусь и едва слышно хмыкаю. Напишет он, конечно. Разве что: «Слушай, Марк, ты же не подумал, что мы мутим? Лол» Марк-Марк-Марк. Слова сами льются в подсознание и растворяются в подкорке. Яркий луч солнца отражается на мёртвом экране смартфона. Ну и хер с ним. Не пишет, так не пишет. Чай, не баба — эсэмэски ждать. — Марк, — оборачивается наконец сестра, ловко притормаживая у светофора, — я послезавтра поеду к родителям. Смотрю на неё без особого интереса и снова кошусь на свой телефон. Снимаю блокировку, тут же гашу экран. Тру сбитыми костяшками о пластиковый корпус. — Давай вместе съездим, — вздыхает Марина, так и не дождавшись от меня ответа, — я тебя потом обратно отвезу. Мигает ярко-жёлтый — последний пешеход ускоряется и в считанные секунды преодолевает зебру. Уже на тротуаре он нагибается к развязавшемуся шнурку. — Я пас, — кидаю сестре, крепче вжимаясь в сиденье. — Марк, — из её голоса улетучивается мягкость, — мы же обсуждали это. Им просто нужно время. Сколько, блять, ещё им нужно? Год, четыре, девять? И что потом? Мне выдадут официальную справку с тремя печатями? — Ага. Мысли плавно переползают на вчерашний день. Два голоса, поющих в унисон. «Марк, иди сюда». И — губы, суховатые, горячие. Сердце выбивается из ритма, скачет резче. Хочется курить. Делаю глубокий вдох и возвращаюсь в реальность. Марина, белый шум на сером фоне, по-прежнему причитает о своём. — Хотя бы просто попробуй, — не выдерживает она и рвано давит на педаль. Меня вминает в сиденье. — Они же, блять, и твои родители. — Марина, твою мать, — цежу сквозь зубы, — за дорогой следи. Та сбрасывает газ и выравнивается на полосе. Сгусток страха в груди рассасывается, впуская внутрь поток кислорода. Расправляю плечи и вбираю в нос побольше воздуха. — Марк, — она барабанит ногтями по приборной панели, — пожалуйста. Ради меня. И я вдруг вспоминаю не родителей, не нашу старую квартиру и кота Леона. Затёртая наклейка на деке старой акустики внезапно становится Плуто. Тем самым идиотским псом, которого Марина всунула в мой подарок на шестнадцатилетие. Я тогда сказал, что она совсем ебанулась, — а потом сам же прилепил его на гитару. — Марин, — наконец сдаюсь, ковыряя кутикулу на указательном пальце, — один раз. И больше ты не просишь. Морщинка на лбу сестры разглаживается — она слабо улыбается. Добилась своего, ну как же. Не ей ведь выслушивать лекции о том, как жить и кого любить. — Спасибо, — скомкано бормочет она и начинает парковаться около моего дома. Фыркаю, думая о том, кто именно платит за мою съёмную хату, — Марина выправляет складки на юбке и зачёсывает назад длинные волосы. Роется в бардачке, вынимает красную помаду и быстро красится. Хлопает ресницами, манерно приоткрывает рот. В один миг из неприметной девушки превращается в светскую львицу — и отчего-то хочется прыснуть. — Ладно, я поеду, — заявляет она, и я наконец размыкаю ремень, — созвонимся завтра и обговорим время. На автомате киваю и вылезаю из машины, аккуратно закрываю дверь. Белая Kia Rio трогается с места и растворяется в общем потоке. На улице смеркается, грязно-рыжий свет от фонарей бьёт по глазам. Плетусь к своему подъезду и достаю ключ от домофона. Замок щёлкает, проскальзываю внутрь. Внезапное прикосновение простреливает между лопаток — шарахаюсь назад. Врезаюсь корпусом в Тимура, который обхватывает меня за талию и громко ржёт. — Ты ебанулся так делать? — хриплю и пихаю его локтем в бок, пытаясь отдышаться. — Сюрпри-и-и-з? — протяжно шепчет он и замыкает руки у меня на животе, пока я пытаюсь собрать в кучу как себя, так и свои мысли. — Ты ебанулся, — подвожу итог происходящего и, развернувшись, оказываюсь в паре сантиметров от него. Тимур ерошит мои волосы, а я вдыхаю сладковатые духи и прикрываю веки. Сердце колотится так, что почти мутит. «Какой же ты всё-таки еблан» — сам не понимаю, к кому обращаюсь: к себе или к нему. — Что делаешь сегодня? — сипит Тимур, и я наконец перестаю тупить. Ну как тебе сказать повежливее? Вариант «дрочу до посинения на твою фотку» прокатит? Ухмыляюсь, будто это и не я проверял телефон каждые пять минут. — А чё? Тимур заметно веселеет и достаёт из кармана свой айфон. — Го на заброшку? Нервно сглатываю — прошлое лето вспыхивает обрывками в памяти. Опустевшая крыша, Тимур, напившийся из-за очередной девчонки, и я рядом — глажу его по загривку и обещаю, что всё наладится. Пиздец наладилось — и правда. Отец, замолчавший на несколько месяцев. Слёзы матери. Сын, забившийся куда-то в комнату и давящийся собственным существованием. Нахуй. Лучше уж нажраться с Тимой в местных ебенях, чем ещё раз проходить через такое. — Ну го, — зачем-то соглашаюсь я и выпутываюсь из неожиданных объятий, — только надо в магазин. — Не надо, — он вытаскивает из полумрака подъезда свой рюкзак и раскрывает, демонстрируя хмельное, — пойдём. Подталкивает меня в обратном направлении, и я выхожу на улицу. Снаружи, кажется, стало ещё темнее. Тимур закидывает припасы за спину — внутри приглушённо лязгает металл. Иду на автопилоте, пока «друг» вещает о том, как прошёл его день. Не улавливаю ни единой детали, но умудряюсь в нужный момент поддакивать — пока меня не стопорит у выломанной двери панельной пятиэтажки. Которую так и не снесли — пусть и грозились каждый божий год. — Чего завис? — раздаётся сбоку, а я вздрагиваю и оборачиваюсь. Тимур скалится — слегка ехидно и невнятно. Закатываю глаза и вхожу внутрь, различая в темноте расколотые ступени и облупленные стены. Скоблю ногтями шершавую побелку — та осыпается на пыльный бетон. Тимур подталкивает меня в спину, невольно заставляя ускоряться. Поднимаемся на последний этаж, я дёргаю перекошенную дверь, и мы выбираемся наружу. По коже проходит лёгкий, колкий ветер, а в ноздри забивается запах нагретой на жаре смолы. Под ногами пружинит старый рубероид — машины внизу кажутся игрушечными, редкие голоса распадаются на шум. Тот же парапет, та же ржавая арматура в углу. То же «навсегда» на трубе — и жирный хуй поверх, для точности. Тимур плюхается у края, достаёт пару банок пива и отшвыривает остальное в сторону. На мгновение застываю и ловлю на себе задумчивый взгляд. Резко мотаю головой, отгоняя так и не сформировавшиеся во что-то адекватное мысли. Падаю рядом и вскрываю одну. Вливаю в себя больше, чем стоило, и лениво откидываюсь назад — Тимур прижимается ко мне. Под рёбрами становится как-то уж слишком тепло, отчего шумно сглатываю. Очередной приступ жажды — и я снова делаю жадные глотки. — А помнишь, — низкий вкрадчивый голос заставляет напрячься, — как мы сидели тут в прошлом году? Ну ещё бы, блять, я этого не помнил. — Смутно, — роняю в ответ и допиваю пиво. Тимур разворачивается и с особым рвением начинает меня изучать. Тянет слиться или же — прикрыться. Машинально съёживаюсь и негромко фыркаю. Пью ещё — лишь бы не ляпнуть какую-нибудь хуйню. «Да, я помню всё вплоть до момента, как ты ужрался и едва не ёбнулся с пожарной лестницы». «И знаешь, та тёлка твоя была жесть какая страшная». «И вообще, ты торчишь мне за сеансы терапии. Я ж не дебил, чтоб бесплатно этим заниматься». Хриплый смех пробивается наружу — «друг» хмыкает, мол, чего ржёшь. Отмахиваюсь от него и запрокидываю голову к выцветшему после заката небу. Чувствую, как Тимур копошится рядом, а затем — его кисть ложится поверх моей. Меня клинит на секунду: чужая широкая ладонь, короткие неровные ногти — ничего такого, а всё равно плыву. Высвобождаю руку, лезу в недра куртки за сигаретами — глубоко затягиваюсь. Тимур вдыхает носом едкий дым и расплывается в улыбке. Это всё пиво — иначе я бы уже давно послал его нахуй и свалил. Изображаю в очередной раз недовольство — получается не очень. Сдаюсь и просто глушу эту дрянь, перемежая её никотином, — Тимур молчит, словно ждёт, когда меня окончательно развезёт. — Ну что, расслабился? — он стискивает моё колено и вскидывает брови. — Отвали, — только и бормочу, потрясывая полупустую банку и вспоминая, есть ли в рюкзаке ещё. — Марк, блять. — Тимур оказывается прямо передо мной. — Ты уже третью всосал. Мне чё, тебя тащить потом? — М-м-м, — протягиваю я и допиваю остальное. Потащишь — не переломишься. Хватаюсь за край его футболки и притягиваю к себе. В башке пустеет, затихает. Всё сужается до блестящих, огромных зрачков. — Задрал уже так пялиться, — мямлю жалко и растерянно, сминаю в кулаке растянутую ткань. Я, может, тоже «просто замёрз». Тормозить поздно. Решать что-то — тем более. Придвигаюсь ближе и веду языком по его нижней губе. Во рту остаётся кислый, хлебный привкус пива и горечь сигарет. Тимур замирает — будто ждал чего угодно, но не этого, — а я успеваю подумать только одно: завтра скажу, что был в говно. Сегодня же — дёргаю его на себя и окончательно всё порчу.