Кто убил Марка?

«Бариста». «Официант». «Продавец-консультант» — Тимур уже минут десять изображает карьерного консультанта и перебирает объявления, пока я сижу рядом и разглядываю свои ногти. Обломанные, неровные. — Или курьер. Кайфово же — катаешься на велике и развозишь еду, — оживляется он. Закатываю глаза, сжимаю губы. Запихиваю руки в карманы и оборачиваюсь на него — знакомая улыбка врезается в мозг. — Тимур, ты дебил? — Тот приподнимает в удивлении брови. — Во-первых, уже август. А во-вторых, — загибаю ещё один палец, — у меня даже велика нет. Губы напротив растягивают долгое «о-о-о», а затем — усмехаются. Во рту пересыхает, и я быстро сглатываю ком в горле. Тимур ерошит свои волосы и устраивается поудобнее, задевая меня плечом. Кровать узкая, места мало — всё равно сдвигаюсь в самый угол. Спустя мгновение чувствую, как его пальцы проводят по моей голой лодыжке — вздрагиваю и поднимаю глаза на него. Нечитаемый взгляд напротив задерживается на мне, отчего весь съёживаюсь. «Снова замёрз или это уже тремор?» — так и просится вслух, но вместо этого выхватываю у него свой телефон и закрываю хедхантер. — Потом сам посмотрю. У Марины какой-то варик тоже есть. Тимур цокает языком и проводит тыльной стороной ладони по моей руке — и я тупо не успеваю удержать смартфон — тот с грохотом летит на пол. Меня клинит — Тимур перевешивается через край кровати. И вытаскивает на свет вовсе не смартфон. Сука, из всего, до чего можно было дотянуть свои лапы, ты выбрал именно это… Потрёпанный чёрный футляр. Покрытый таким слоем пыли, что не разобрать, где заканчивается ткань и начинается молния. Тимур тащит его на себя и присвистывает — сам не понимаю, зачем тру себе шею. — Это ещё что такое? — спрашивает он и прищуривается. — Ничё, — подхватываю чехол и с силой запихиваю обратно. Струны тонко дребезжат, деревянный корпус отдаёт пустым эхом. Тимур вдруг нахмуривается, но затем расплывается в едва заметной ухмылке. — Ты играешь? — Он всё ещё косится на пол. — А почему я об этом не знал? Тяжело вздыхаю, залипаю на дурацком выцветшем узоре покрывала. — Не играю. Тимур подсаживается поближе — наши колени ударяются друг о друга. Лучший, сука, друг. Я поднимаю голову и упираюсь в него взглядом: серые глаза почему-то кажутся на тон темнее. — Не пизди, — медленно-бесяче растягивает он, пока я решаю: свалить из дома самому или же выставить за дверь его. — Отъебись, — отпихиваю его в сторону и поднимаюсь. Про мобильник, конечно, все забыли. Подбираю его и обтираю о джинсы. А этот уже успел заинтересоваться моей комнатой. Ну да, у меня же тут целая музейная экспозиция: кровать, шкаф, письменный стол, плакат со «Сплином» и «Кино». И гитара, которую уже год никто не трогает, — охуеть какое зрелище, прям не оторваться. — Так и сказал бы, что купил ради понтов перед девчонками, — фыркает наконец он и разваливается ещё наглее. — Ты охуел? — дрожащим голосом уточняю я, пока в груди становится тесно и мерзко. Смех Тимура пронзает стены и оседает где-то в районе солнечного сплетения. Как в тумане вижу — загребущие конечности снова ныряют вниз и одним движением вытаскивают чехол. Моё «Тимур, блять» заглушается звуком открывающейся молнии — на его коленях оказывается моя старая акустика. Кулаки сжимаются сами собой — делаю пару шагов вперёд. Тимур загораживает мне обзор, будто нарочно. Лениво задевает струны. От звука — фальшивого, неправильного — хочется зажать уши. — Дай сюда! — цежу сквозь зубы и забираю у него инструмент. Сажусь, подтягиваю гитару к себе, проверяю строй, кручу колки. Тимур даже не шевелится — но всем телом ощущаю его взгляд. — Она расстроена пиздец, — признаю наконец я и на мгновение стопорюсь. Кислотно-жёлтая наклейка на деке затёрта до неузнаваемости. Пытаюсь вспомнить, под чем я был, когда лепил её туда, — безуспешно. — Откуда она у тебя? — чуть ли не в самое ухо прилетает вопрос, отчего я едва не подскакиваю на ровном месте. — Охуел так делать?! — восстанавливаю бой сердца и возвращаюсь к грифу. — Марина подарила. — Марина? — Тимур усиленно моргает, а затем начинает ржать. — Когда? — Чё тебе смешного? Давно уже. На это мой карьерный консультант ничего не отвечает. Только нависает над душой и молча следит, как я мучаюсь с настройкой. Касаюсь металла — акустика глухо звенит. Струны режут кожу, под ногтями аж гудит. Слова сами вырываются наружу — негромко, но оглушительно. Но если есть в кармане пачка сигарет, Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день. И всё вокруг перестаёт быть важным — остаются лишь дрожь под пальцами и с самого детства знакомые строки. Хочется повернуться и увидеть Тимура, но руки боятся сбиться, растерять мизерные остатки мышечной памяти, которые и так чудесным образом не сдохли. А без музыки на миру смерть не красна. Едва не давлюсь воздухом, когда слышу, как он подпевает. Шум в висках становится сильнее и заходится в такт с мелодией. А без музыки не хочется пропадать. Наши голоса звучат в унисон. Низкий сиплый — его. Высокий, немного резкий — мой. Но если есть в кармане пачка сигарет, Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день. Последний аккорд вспыхивает и осыпается тишиной. Я разминаю затёкшее запястье и поворачиваюсь в его сторону — Тимур вдруг зависает. И эта тишина пугает сильнее любого его подъёба. — Блять, Марк, — хрипит он. — Иди сюда. Растерянно дёргаю плечами — большие чёрные зрачки оказываются прямо напротив. Горячее дыхание обжигает воздух между нами. С трудом откладываю гитару, еле удерживая при этом равновесие. В голове — пара строк на повторе. Его руки обхватывают меня за талию и прижимают к себе. Утыкаюсь носом в воротник его худи и пытаюсь прийти в себя. Он берёт моё лицо в ладони, медлит — и всё-таки тянется ко мне. Я сразу же кидаю: — Тимур… — Что? — застывает в паре сантиметров от меня. — Не надо сейчас всё портить. — Я и не порчу, — выдыхает он, почти касаясь моих губ. Прыгать проще, когда не смотришь вниз. Передо мной темнота — но я делаю шаг. И — целую в ответ.