Книга 2. Наследие

Поздняя осень тысяча девятьсот девяносто второго года обрушилась на азиатский мегаполис нескончаемыми, ледяными ливнями. Небо над башней Четвертого отдела корпорации Umbrella было затянуто беспросветной, свинцовой пеленой, словно сама природа оплакивала то, что происходило глубоко под землей, в скрытых от человеческих глаз бункерах. Эта ночь навсегда войдет в историю как момент абсолютного, окончательного падения человеческого духа и торжества первобытного, синтетического безумия. Эта ночь стала рубиконом, перейдя который, директор Ли Чаолен безвозвратно потерял свою бессмертную душу. Двенадцать часов назад тяжелый транспортный конвертоплан ударно-штурмовой группы под командованием Сергея Драгунова совершил посадку на секретной крыше небоскреба. Они вернулись из промерзших, выжженных войной гор Афганистана. И они вернулись не с пустыми руками. На дне узкого, сырого горного ущелья, среди десятков растерзанных тел наемников и боевиков, разведчик Шахин и мексиканец Бэйн обнаружили единственного выжившего. Это был человек колоссальной воли и невероятной физической выносливости. Профессиональный военный, легендарный наемник, чье имя когда-то гремело на закрытых аренах и в горячих точках по всему земному шару. Бэймен. Он был изранен, обезвожен и находился в глубокой коме, потеряв много крови в неравном бою с неизвестным ужасом, таящимся в афганских пещерах, но его сердце, словно мощный лодочный мотор, упрямо продолжало биться, отказываясь сдаваться смерти. Его отряд был полностью уничтожен, разорван на куски, и лишь Бэймен стоял до самого конца, пока тьма не поглотила его сознание. Его тело, закованное в стальные кандалы и подключенное к мобильным системам жизнеобеспечения, было немедленно доставлено на самый нижний, секретный уровень лабораторий Ли Чаолена. Имя, заслуги, воинские звания и человеческое прошлое Бэймена были мгновенно стерты из всех баз данных одним нажатием клавиши. В электронных реестрах корпорации Umbrella появилась новая, сухая строчка: «Индекс 308. Статус: Подготовка к глубокой вирусной интеграции». Стерильный, мертвенно-белый свет колоссального операционного зала резал утомленные глаза. Ли Чаолен стоял за бронированным, многослойным тонированным стеклом наблюдательной палубы. Его руки в безупречно чистых белых перчатках были намертво, до побелевших костяшек сцеплены за спиной. Директор Четвертого отдела смотрел вниз, на массивную хирургическую платформу из полированной стали, к которой десятками широких ремней из армированного полимера и толстыми титановыми цепями был наглухо прикован бессознательный наемник. Чаолен помнил его. Он помнил этого сурового, немногословного мужчину со шрамом на лице еще по временам первого, кровавого турнира Dead or Alive в Японии. Бэймен был настоящим профессионалом, героем для своих солдат, человеком с железным кодексом чести, который никогда не убивал ради удовольствия, а лишь выполнял поставленную задачу. И сейчас этот гордый воин лежал перед ним абсолютно беззащитный, превращенный в простой кусок биологического мяса, ожидающий разделки на алтаре безумной науки Альберта Вескера. "Системы жизнеобеспечения объекта триста восемь стабилизированы и переведены в ручной режим управления," - раздался из динамиков искаженный, бесстрастный голос главного генетика, эхом отражаясь от стеклянных стен. - "Физиологические показатели демонстрируют аномальную, феноменальную стрессоустойчивость организма. Мы готовы к введению экспериментального мутагенного штамма "Голиаф", разработанного на базе вируса Прагенитор. Господин директор, подтвердите запуск протокола интеграции." Чаолен закрыл глаза. В его воспаленном, измученном бессонными ночами мозгу на секунду вспыхнул образ Хитоми. Ее светлая, чистая улыбка, ее неподдельная радость от честного поединка, ее наивная вера в добро. Затем этот образ сменился суровым, разочарованным лицом Рю Хаябусы, который когда-то учил молодого Ли гармонии и уважению к человеческой жизни. И, наконец, перед его мысленным взором предстал его старый друг Брюска, которого он обманом и посулами втянул в эту грязную, залитую кровью корпоративную империю. Каждый из них отвернулся бы от него прямо сейчас. Каждый из них проклял бы его имя. Но затем из самых темных глубин подсознания всплыло ледяное, безжалостное лицо Альберта Вескера. Творца, кукловода, требующего от своего цепного пса немедленных, совершенных результатов. Страх перед Вескером оказался сильнее остатков совести. Чаолен открыл глаза. В них больше не было ни сомнений, ни жалости. В них плескалась густая, черная бездна наступающего безумия. "Приступайте," - голос Чаолена прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, но приказ был отдан. Точка невозврата была пройдена. Толстые автоматические манипуляторы с громким, металлическим лязгом опустились с потолка. Несколько длинных, полых игл толщиной с человеческий палец безжалостно вонзились в шею, грудь и руки бессознательного Бэймена, пробивая мышцы и достигая крупных артерий. Мутагенная сыворотка, светящаяся зловещим, пульсирующим багровым светом, хлынула в кровоток наемника под огромным давлением. Первые три секунды операционный зал был погружен в гробовую тишину, нарушаемую лишь гудением мощных насосов. А затем начался абсолютный, невообразимый кошмар, перед которым меркли все предыдущие эксперименты корпорации. Бэймен, находившийся в глубочайшей коме, внезапно, резко открыл глаза. Это не было пробуждением. Это была реакция нервной системы на вторжение чужеродного, агрессивного генетического кода, который начал заживо переписывать его ДНК. Наемник не закричал. Его рот широко распахнулся в немом, первобытном вопле невыносимой агонии, а изо рта хлынула густая белая пена, смешанная с кровью. Вирус штамма «Голиаф» действовал с чудовищной, разрушительной скоростью, игнорируя любые биологические законы сохранения массы. На глазах у ошеломленного Ли Чаолена и присутствующего на наблюдательной палубе Сергея Драгунова тело Бэймена начало стремительно, неестественно раздуваться. Его кожа приобрела жуткий, багрово-красный оттенок, словно содранная с мышц плоть, покрытая воспаленными венами. Мышечные волокна разрывались с отвратительным, влажным треском, моментально срастаясь в новые, гипертрофированные, гротескные узлы. Кости наемника ломались под давлением растущей мышечной массы, издавая громкий хруст, похожий на треск ломающихся сухих деревьев, и тут же перестраивались, утолщаясь в несколько раз. Ученые в панике активировали роботизированные руки-манипуляторы, которые начали буквально вживлять в растущую плоть мутанта толстые биомеханические кабели и бронированные пластины, необходимые для сдерживания этой колоссальной, выходящей из-под контроля массы. Облик человека стирался, исчезал, растворялся в горниле вирусной мутации. Лицо Бэймена деформировалось, челюсть выдвинулась вперед, обнажая огромные, острые клыки, а человеческие глаза закатились, скрывшись под толстыми надбровными дугами. Из его спины и плеч с омерзительным чавкающим звуком проросли толстые шланги, перекачивающие по его новому, чудовищному телу мутагенную жидкость. Он больше не был Бэйменом. Он превратился в безликого, багрового голема, гору сплетенных биомеханических мышц и ярости, внешний вид которого заставлял разум содрогаться от ужаса. Голема, который в будущем получит неофициальное прозвище Гигас. И тут мутант зарычал. Это был уже не человеческий крик. Это был оглушительный, пробирающий до самых костей, утробный рев раненого, обезумевшего от боли животного, из которого безжалостно, с корнем вырвали все человеческое. В этом реве больше не было ни воспоминаний о дочери Катарине, ни воинской чести, ни осознания собственного «Я». Вирус выжег его интеллект дотла, оставив лишь примитивные, базовые инстинкты: убивать, крушить, выживать. Гигантский багровый монстр рванулся на операционном столе с такой чудовищной, астрономической силой, что многослойные титановые цепи натянулись до звона, а массивные стальные болты, крепящие платформу к бетонному полу, начали с жутким скрежетом вырываться из своих гнезд. "Увеличить подачу седативных препаратов! Немедленно!" - сорвавшись на истеричный визг, закричал Ли Чаолен в микрофон, видя, как монстр отрывает левую руку от платформы вместе с куском покореженного металла. - "Сдерживайте его! Он не должен вырваться!" С потолка обрушился град транквилизаторов, автоматические пушки заливали тело мутанта усыпляющим газом и жидким азотом. Индекс 308 ревел, колотил огромными кулаками по стальной плите, пытаясь достать мечущихся внизу людей в белых халатах, но химическая атака в конце концов сделала свое дело. Багровый гигант тяжело, содрогаясь всем своим колоссальным телом, рухнул обратно на погнутую платформу. Его грудная клетка тяжело вздымалась, из пасти вырывались клубы горячего пара, а из-под бронированных пластин сочилась неоново-зеленая жидкость. Он был жив. Он был невероятно, божественно силен. И он был абсолютно, тотально неуправляем. Идеальный монстр, которого так жаждал получить Альберт Вескер. Совершенное биологическое оружие без страха и упрека. Но для Ли Чаолена это был конец. Он смотрел на это тяжело дышащее, безмозглое чудовище и понимал, что контроль - это лишь иллюзия. Он создал разрушителя миров, которого никогда не сможет посадить на цепь. Был ли это грандиозный успех корпорации? Или это был окончательный, фатальный провал человечества? Рядом с Чаоленом, за бронированным стеклом, абсолютно неподвижно стоял Сергей Драгунов. Русский оперативник, чье лицо всегда напоминало безжизненную, каменную маску, сейчас выглядел иначе. В его тусклых, серых глазах плескалось нечто, очень похожее на первобытный, ледяной ужас. Драгунов, человек, который убивал без колебаний, который прошел через десятки войн и считал смерть своим родным языком, сейчас был пробит до самого основания своей израненной души. Он медленно, словно во сне, повернул голову к Чаолену. И впервые за очень долгое время немой убийца заговорил. Его голос был хриплым, сухим, словно шелест осенних листьев на могиле. "Он был солдатом",- произнес Драгунов, не отрывая взгляда от багрового монстра внизу. Каждое его слово падало в тишину наблюдательной палубы тяжелым, свинцовым грузом. - "Он был героем для своих людей. Он выжил в аду, где все остальные погибли. Он сражался до последнего вздоха, сохраняя свою честь." Русский оперативник медленно опустил взгляд на свои собственные руки, обтянутые черными тактическими перчатками. "Я тоже солдат, Чаолен," - тихо, с пугающей, гипнотической интонацией продолжил Драгунов. - "Я выполняю приказы. Я проливаю кровь за эту корпорацию. И глядя на этот кусок мяса на столе... я задаю себе один единственный вопрос. Если бы я оступился в тех афганских горах... Если бы я потерял сознание и меня принесли сюда... лежал бы я сейчас на этом проклятом столе вместо него? Превратили бы вы меня в такую же безмозглую, рычащую тварь, стерев всю мою жизнь ради ваших экспериментов?" Ли Чаолен медленно повернулся к Драгунову. В глазах директора Четвертого отдела больше не было надменности или аристократического лоска. Там была только пустота. Черная, зияющая воронка абсолютного безумия, в которую он только что сорвался, окончательно потеряв рассудок. "Мы все лежим на этом столе, Сергей," - прошептал Чаолен, и на его губах появилась кривая, изломанная, сумасшедшая улыбка. - "Мы все уже давно превратились в монстров. Просто наши мутации скрыты под дорогими костюмами." Глубокой ночью того же дня, когда весь колоссальный небоскреб погрузился в тревожную, мертвую тишину, Ли Чаолен сидел в полном одиночестве в своем роскошном кабинете. Он прекрасно, кристально ясно осознавал, что именно он сегодня сотворил. Он осознавал, где он находится, в какое чудовище он превратился сам и сколько жизней он уничтожил ради призрачных амбиций. Осознание давило на его грудную клетку бетонной плитой, не давая сделать ни единого вдоха. На его массивном столе из красного дерева, заваленном секретными отчетами и графиками мутаций, стояла открытая бутылка самого крепкого, неразбавленного коллекционного виски. Чаолен сидел в расстегнутой на груди белой рубашке, без галстука, его волосы растрепались. Он методично, стакан за стаканом, вливал в себя обжигающий алкоголь, отчаянно, безуспешно пытаясь заглушить вопли своей совести, которые разрывали его череп изнутри. В голове непрерывным, тошнотворным калейдоскопом крутились образы. Рев багрового гиганта, разрывающего свои собственные мышцы. Холодный, упрекающий взгляд Драгунова. Звонкий, счастливый смех Хитоми, который теперь казался звуком из другой, давно умершей вселенной. И тяжелое, гнетущее чувство вины перед Брюской, которого он затащил в этот корпоративный ад, испачкав руки старого друга в крови невинных. Чаолен погружался в пучину паранойи, саморазрушения и поехавшего, сломанного рассудка. Он медленно поднял свой затуманенный алкоголем взгляд. Прямо над его столом, в массивной, позолоченной раме, висел огромный, написанный маслом портрет Альберта Вескера. Куратор был изображен в своем неизменном черном плаще, с высокомерно вздернутым подбородком и скрытыми за темными очками глазами. Иронично, до нервного, истерического смеха иронично. Чаолен был всемогущим директором Четвертого отдела в Азии, он отдавал приказы на убийства и мутации, он ворочал миллиардами долларов, но над его головой всегда, каждую секунду его жалкой жизни, нависал истинный хозяин. Лицо Вескера на портрете словно насмехалось над ним, упиваясь его страданиями и его окончательным падением во тьму. Чаолен с силой сжал хрустальный стакан, его костяшки побелели. Ему хотелось закричать, разбить этот портрет вдребезги, сжечь этот небоскреб до основания, но у него не осталось на это сил. Он был пуст. Тяжелую тишину кабинета прервал тихий, едва уловимый щелчок электронного замка. Массивные двери плавно, бесшумно разошлись в стороны. На пороге стояла Анна Уильямс. На ней не было ее привычного, вызывающего алого платья или боевой экипировки. Она была одета в простую, мягкую шелковую блузку и темные брюки. Ее волосы были распущены, а на лице не было ни грамма привычной стервозности или высокомерия. В ее руках находился небольшой серебряный поднос с тарелкой горячей еды и чашкой крепкого кофе. Она медленно, стараясь не делать резких движений, подошла к столу. Анна посмотрела на пустую бутылку виски, на сгорбленную фигуру директора и на его потухший, безумный взгляд, устремленный на портрет. Ее сердце болезненно сжалось. Никто в Четвертом отделе, даже ее проницательная сестра Нина, не знал главной тайны Анны. За маской надменной, жестокой убийцы и циничной наемницы скрывалась женщина, которая испытывала к этому сломленному, запутавшемуся мужчине реальную, глубокую и искреннюю симпатию. Она видела в нем не просто босса, раздающего приказы, а живого человека, который пытался удержать на своих плечах разрушающийся мир. "Ты не выходил из кабинета и ничего не ел уже больше двенадцати часов," - тихо, почти нежно произнесла Анна, ставя поднос на край стола, отодвигая в сторону жуткие отчеты по Индексу 308. - "Тебе нужно поесть. Ты убьешь себя этим алкоголем." Чаолен медленно перевел свой мутный взгляд на нее. Он долго смотрел на Анну, словно пытаясь вспомнить, кто она такая и что делает в его личном аду. "Еда не исправит того, что я сегодня натворил, Анна," - хрипло, сорванным голосом отозвался он. Он снова потянулся к бутылке, чтобы налить себе остатки виски. - "Еда не вернет Бэймену его человеческий разум. И она не сотрет с моих рук эту невидимую кровь." Анна мягко, но решительно накрыла его дрожащую руку своей теплой ладонью, останавливая его. "Чао...", - тихо произнесла она, назвав его тем коротким, ласковым именем, которое она использовала только в своих мыслях, и никогда - вслух при других подчиненных. В этом одном коротком слове было столько невысказанной боли, заботы и отчаяния, что оно должно было пробить любую броню. - "Посмотри на меня, Чао. То, что случилось внизу... это война. На войне происходят ужасные вещи. Ты не должен нести этот крест в одиночку. Мы все замазаны в этой грязи. Тебе нужны силы, чтобы контролировать всё это. Пожалуйста, просто поешь." Она смотрела прямо в его глаза, отчаянно, всем своим существом пытаясь достучаться до того Ли Чаолена, которого она когда-то уважала. Пытаясь взбодрить его, оживить, вытащить из этой черной, липкой депрессии. Но броня Чаолена была не пробита. Она была безвозвратно уничтожена вместе с его разумом. Он аккуратно, но холодно высвободил свою руку из ее теплой ладони. В его взгляде не было ни благодарности за ее заботу, ни ответной симпатии, ни даже злости. Там была только холодная, мертвая пустота выгоревшей дотла души. Он был потерян. "Спасибо, Анна," - механическим, безжизненным тоном робота произнес Чаолен, отворачиваясь от нее и снова устремляя свой безумный, параноидальный взгляд на портрет Вескера. - "Поставь поднос на стол. И оставь меня одного. Мне нужно работать." Анна долго, не мигая стояла рядом с его столом. Она смотрела на его сгорбленную спину, на его подрагивающие плечи, и понимала страшную, горькую истину. Она опоздала. Человек, к которому она испытывала чувства, умер сегодня в операционной вместе с Бэйменом. В кресле директора осталась лишь пустая оболочка, поглощенная тьмой. Ее лицо вновь, словно по команде, превратилось в непроницаемую, холодную маску профессиональной убийцы. Она молча развернулась, ее каблуки бесшумно утонули в толстом ворсе ковра. Тяжелые дубовые двери кабинета плавно закрылись за ней, отсекая свет коридора. Он прислоняется лбом к стеклу: "Я просто хотел сделать всё лучше. Доказать, что я не просто… ученик. Что я могу быть выше него. Но, похоже… я стал хуже. Хуже даже Вескера. А что, если я - эксперимент 001?" Ли Чаолен остался абсолютно, тотально один. В огромном, пустом кабинете на вершине китайского мегаполиса. Наедине со своими неумолимыми демонами, с рычащим в подвале чудовищем, с нетронутой остывшей едой и с насмешливым, ледяным взглядом Альберта Вескера, смотрящим на него с картины. Арка его восхождения была завершена. Началась эпоха его абсолютного безумия. И этот кошмар только начинал набирать свои истинные, разрушительные обороты.