Ненависть и желание ходят рука об руку

Глава 36. Сама прижималась

Следующее утро началось с того, что Барс, проснувшись на узком диване с затёкшей шеей и Полиной, свернувшейся калачиком у него под боком, принял решение. Он перестанет. Серьёзно перестанет. Никаких больше игр, никаких соблазнений, замаскированных под заботу. Она сказала «не дави» — он не будет давить. Она сказала «мы не вместе» — он примет это. И он перестал. Теперь, когда он помогал ей надеть пуховик, его пальцы касались только ткани, а не шеи. Когда придерживал за талию на лестнице, то делал это быстро, функционально, без этих своих медленных, многозначительных движений. Он больше не выходил из душа в одном полотенце — всегда в домашних штанах и футболке. Он не целовал её живот, когда она лежала на диване, а просто садился рядом и спрашивал: «Как ты себя чувствуешь?». Он стал безупречен. Почти стерилен. И это сводило Полину с ума. Сначала она не поняла, что изменилось. Просто заметила, что он больше не задерживает руку на её спине. А потом заметила, что ей этого не хватает. А потом — что она ждёт этих прикосновений, ищет их, подставляется под них, а их нет. Она поймала себя на том, что сама прижимается к его ладони, когда он помогает ей застегнуть ремешок на сумке. Что сама задерживает дыхание, когда он наклоняется, чтобы поднять упавшую вещь. Что сама провожает взглядом руки — татуированные, сильные, — когда он режет хлеб или помешивает чай. И однажды вечером, когда он действительно помогал ей — просто поддерживал за предплечье, пока она снимала сапоги в прихожей, — она не выдержала. Шагнула ближе, прижалась щекой к его плечу и замерла, прикрывая глаза от удовольствия. От запаха. От тепла. От ощущения, что он рядом. Барс замер. Посмотрел на неё сверху вниз. Она стояла, уткнувшись носом в рукав его толстовки, и выглядела при этом до абсурда счастливой. — Зайка? — осторожно позвал он. — Молчи, — прошептала она, не открывая глаз. — Просто стой так. Он стоял. Долго. Пока она дышала им, впитывала его тепло, наслаждалась. А потом она отпустила его и, не сказав ни слова, ушла на кухню, оставив его в прихожей с глупой, потрясённой улыбкой. Через день она попросила его помочь дотянуться до верхней полки. Он потянулся за банкой с чаем, а когда опустил голову, она стояла вплотную к нему, почти прижимаясь, и смотрела куда-то в район его ключиц. — Держи, — сказал он, протягивая банку. — Спасибо, — она взяла банку, но не отошла. Медленно, почти заворожённо, положила ладонь ему на предплечье и вела пальцами вверх, по татуировкам, до самого плеча. Прикрыла глаза, выдохнула. — Просто... спасибо. И ушла. Барс остался стоять с открытым ртом и сердцем, колотящимся где-то в горле. Ещё через день она сидела на диване, поджав ноги, и читала книгу. Он принёс ей плед — просто положил рядом и развернулся уйти. — Подожди, — сказала она. — Что? — Посиди со мной. Пожалуйста. Он сел на противоположный конец дивана, соблюдая дистанцию. А Полина сама пододвинулась, сама положила ноги ему на колени, сама устроила его ладонь у себя на голени и тихо, блаженно вздохнула. — Всё хорошо? — спросил он. — Теперь да. И пока он осторожно гладил её уставшие за день ноги — теперь уже действительно заботливо, без пошлого подтекста, — она откинула голову на подушку и закрыла глаза. И в её лице было столько удовольствия и покоя, что Барс понял: стены пали. Просто она ещё не готова признать это вслух.