Sweet Gasoline

Первое, что Минхо сделал утром, — осознал, что он не хочет открывать глаза. Просыпаться и функционировать было слишком сложно. Веки казались налитыми свинцом, тело — чужим, тяжёлым, нежеланным. Воспоминания о чистом кайфе, который он получал во время вчерашней гонки, а после — напуганном до смерти лице Чана и его злости — были свежи и не хотели отпускать омегу. Они пульсировали где-то под черепом, как незаживающая рана, которая кровоточит каждый раз, когда ты о ней вспоминаешь. Ли отчасти понимал, почему альфа так отреагировал. Чан был бледен. Не просто уставшим — смертельно бледным, с сероватым оттенком кожи, который появляется у людей, переживших самый сильный страх в своей жизни. Его глаза, обычно тёплые и внимательные, были расширены, зрачки заполнили почти всю радужку, придавая взгляду безумное, почти дикое выражение. Руки дрожали. Минхо видел эту дрожь — мелкую, нервную, неконтролируемую. Альфа опять вспомнил ту аварию семь лет назад. Опять. Он, на самом деле, вообще не злился. Просто не знал, куда выплеснуть свои эмоции, кого обвинить. В целом, Минхо мог бы и закрыть на это глаза. Понять. Принять. Простить. Вот только у омеги был один принцип. Жесткий. Нерушимый. Выстраданный годами в трущобах, где любое оправдание было ложью, а любое «он не со зла» — самообманом, который ведет к смерти. Никогда нельзя оправдывать людей. Нельзя копаться в их голове и пытаться предположить, объяснить, понять, почему они поступили так, а не иначе. Сделал — значит, сделал. Точка. Объяснения ничего не меняют. Они не стирают боль, не возвращают доверие, не склеивают разбитое. Как бы ты ни дорожил человеком и каким бы эмпатичным ты ни был — это неверный путь. Ты и то, что внутри тебя — вот, что важно. Твои чувства. Твоя боль. Твои границы. Не имеет значения, почему и как. Это не меняет того факта, что Чан его ранил. Он мог сдержаться. Мог выбрать другой путь. Даже если его переполняли эмоции. Даже если за плечами была многолетняя травма, связанная с той аварией. Даже если он действовал не со зла, а от бессилия и страха. Минхо очень хотел бы забыть об этом, оправдать Бана и идти дальше. Он был на грани. На самой тонкой грани между «понять и простить» и «защитить себя». Но, к сожалению или к счастью, он был слишком принципиальным. Особенно после их «разрыва». Раньше он мог переступить через себя ради Чана. Как и альфа ради него. Мог проглотить обиду, промолчать, сделать вид, что ничего не случилось. Сейчас это не имело смысла. На первом месте, если не брать в расчёт детей, всегда должны стоять твои чувства и эмоции. А не попытки покопаться в мотивах других. Принцип нерушим. Минхо лежал в темноте комнаты, слушая, как где-то далеко за окном просыпается город, и пытался убедить себя, что поступил правильно. Что его решение не уступать, не оправдывать, не прощать просто потому, что «он же не хотел как хуже», — это единственно верный путь к тому, чтобы больше никогда не оказаться в той клетке, в которой он провел семь лет. Семь лет. Семь долгих, медленно убивающих лет. В своих размышлениях Ли не сразу заметил, что на кровати он лежит один. Пустота рядом — там, где обычно спал Сынмин, свернувшись калачиком и прижимаясь к отцовскому боку, — вдруг стала оглушительной. Минхо резко вскочил, сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Он посмотрел на время — часы на тумбочке показывали уже десять утра. — Чёрт, — выдохнул омега, падая обратно на подушку. — Хотел выспаться, пожалуйста. Он полежал ещё минуту, глядя в потолок, на котором играли солнечные блики, пробивающиеся сквозь неплотно задернутые шторы. Потом вздохнул — глубоко, почти обреченно — и заставил себя подняться. Ноги сами понесли его на кухню. Картина, которую он там застал, была довольно психоделичной. Настолько, что Минхо замер на пороге, открыв рот, и забыл, как дышать. Хёнджин стоял посреди комнаты, раскинув руки в стороны, и напоминал пришельца из другого измерения. Весь в муке. И парочке яиц. Кажется. Минхо очень надеялся, что это были яйца, а не что-то более экзотическое. Белое облако оседало на его волосах, на лице, на футболке, которая когда-то была чёрной, а теперь превратилась в абстрактную живопись. Чонин бегал вокруг этого чучела с воинственными криками, пытаясь догнать Сынмина. В руках у него был венчик — по-видимому, чтобы намотать на него старшего брата. Маленький альфа двигался с грацией дикого кота, уворачиваясь от летящих в него комков муки и подозрительных белых сгустков. Феликс сидел на столешнице, измазанный, кажется, кремом. Омега опять же очень сильно надеялся, что это был именно крем. Или взбитые сливки. Пожалуйста, пусть это будут взбитые сливки. Потому что он слизывал эту белую массу с рук, заедая клубникой, которую держал в другой. Часть несчастных ягод летела в братьев с поразительной точностью. Надо признать, меткость у Феликса — что надо. — Ах ты, мелкий засранец! — закричал Сынмин, когда очередная клубничная бомба приземлилась ему прямо в лоб, оставляя красный развод. — Я тебе устрою! — Достань! — захохотал Феликс, запуская в него ещё одной ягодой. Весь пол был в смеси данных субстанций. Минхо честно не знал, какую эмоцию использовать в данной ситуации. Гнев? Смех? Отчаяние? Благодарность за то, что дети живы и, кажется, счастливы? Он стоял на пороге, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег, и не мог издать ни звука. В какой-то момент Хёнджин перестал пытаться остановить детей и поднял свои глаза, встречаясь ими с Минхо. Его лицо, покрытое мукой и яйцом, было абсолютно непроницаемым, но в глазах плясали чëртики — те самые, которые Минхо так хорошо помнил по их совместным гонкам. — О, Минхо, доброе утро, — альфа неуверенно ему помахал. Рука оставила мукомольный след в воздухе. Дети в ту же секунду замерли. Феликс спрыгнул со столешницы и подошел к братьям. Они уставились на отца в страхе, широко раскрыв глаза. Сынмин прижал к груди венчик, который отобрал у Чонина, и выглядел так, будто его только что поймали на месте преступления. Чонин замер с поднятой ложкой, полной какой-то белой массы. — Эм… — омега не мог подобрать слов. — Доброе. Он помолчал ещё немного, обводя взглядом кухню — поле боя, на котором явно не выжил никто, кроме победителей в лице троих детей и одного альфы, который выглядел так, будто только что вышел из эпицентра взрыва. — Стоит ли мне спрашивать? — Определённо нет! — ответили хором четыре голоса. Минхо посмотрел на Хёнджина. Хёнджин пожал плечами и развел руками, демонстрируя масштаб катастрофы. — Ладно, — вздохнул омега, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и почти забытое. — Значит, не стоит. Он развернулся и направился в ванную. Сил на это у него не было. Вообще ни на что не было сил — ни на разборки, ни на крик, ни на выяснение отношений. Все живы, никто не поранился — значит, ничего страшного не произошло. Остальное — просто мука, яйца, клубника и немного испачканного пола. За его спиной послышался облегченный выдох и приглушенный шёпот: — Дядя Хёнджин, вы сказали, что папа будет злиться! — Я ошибся, — так же шёпотом ответил альфа. — Никогда больше не буду делать прогнозы насчёт твоего папы. После того как Ли на пару с Хëнджином, который до этого отмылся сам, отдраили детей и кухню, все наконец сели за стол. Это была отдельная эпопея. Минхо стоял над Феликсом с губкой в руке и оттирал с его щек засохший крем, пока мальчик возмущался, что «это было красиво, папа, зачем ты смываешь искусство». Чонин, наоборот, стоял смирно, пока Минхо отскребал муку из его волос, и тихо ненавидел весь мир. Сынмин мылся сам, как взрослый, и вышел из ванной раньше всех, с мокрыми волосами и довольной улыбкой. Хёнджин, который отскребал муку с пола, выглядел так, будто только что вернулся с войны. Но молчал и делал свою работу без жалоб. Кухня постепенно возвращалась к жизни — и к чистоте. Наконец, когда последняя тарелка была вытерта, а последний ребёнок усажен на стул, все собрались за столом. На нём стояла тарелка с яичницей, свежие тосты, масло, джем и какие-то фрукты, которые выжили в битве. Казалось бы, ничего не предвещало беды. Вот только Хван резко вскочил, ударив себя по лбу, и побежал к холодильнику. Дверца распахнулась, перекрывая обзор, так что Минхо понятия не имел, что происходит, и лишь косился на детей, которые хитро улыбались. — Там чье-то тело? — с опаской уточнил омега. — А вот и нет! — возмутился Хёнджин, закрывая холодильник. И тогда Минхо увидел. Торт. Это был не просто торт. Это было произведение искусства, созданное маленькими руками, полное любви, неловкости и абсолютного, беспримерного счастья. Бисквитный корж был неровным — явно пекли сами, без помощи кондитера. Крем, местами размазанный, местами собранный в нелепые розочки, был клубничным — судя по запаху и розовым вкраплениям. А сверху… Сверху была машинка. Нарисованная кремом, с колёсами разного размера и трубой, из которой валил дым — тоже кремовый, белый, пушистый. Машина была красной. Как его старая Ferrari. А под ней, неровным, детским почерком, который Минхо узнал бы из тысячи, было выведено: «Папа, ты лучший!» Буквы прыгали, «а» была похожа на «о», «ш» потеряла одну палочку, а восклицательный знак стоял под углом, будто падал. Но это было самое красивое послание, которое Минхо когда-либо получал в своей жизни. Он смотрел на торт и не мог вымолвить ни слова. Горло сдавило, глаза защипало. — Это… — голос омеги сорвался. — Вы… вы сделали это для меня? — Сынмин писал, — сказал Хёнджин, отводя взгляд. — А я только помогал. И Чонин с Феликсом украшали. — Я клубнику резал! — гордо заявил Феликс. — Правда, дядя Хёнджин сказал, что я порезал слишком много, и пришлось делать два торта. Второй мы съели, пока первый украшали. — Мы хотели сделать сюрприз, — добавил Чонин, насупившись. — А потом… ну, мука рассыпалась. И яйца упали. И Феликс уронил миску со взбитыми сливками. — Это была не я, это Чонин толкнул! — возмутился Феликс. — Я не толкал! Это ты сам! — Дети, — мягко сказал Хёнджин, и они замолчали. Минхо провел пальцем по неровной надписи, чувствуя, как крем пачкает подушечку. Сынмин смотрел на него, затаив дыхание, явно боясь, что папе не понравится. — Папа, ты плачешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Нет, — солгал Минхо, вытирая глаза. — Это… это аллергия. — На что? — На счастье. Он потянулся через стол и обнял сына. Сынмин сначала напрягся — он всё ещё не привык к таким проявлениям нежности, — а потом обнял в ответ. Маленькие руки обхватили отца за шею, и Минхо почувствовал, как по щеке скатывается слеза. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо вам всем. Это лучший торт в моей жизни. — Даже лучше, чем тот, который ты ел на свой первую годовщину свадьбы? — невинно спросил Феликс. — Гораздо лучше, — серьёзно ответил Минхо. — Потому что этот сделали вы. Феликс довольно улыбнулся и принялся ковырять вилкой свою яичницу. Как они после торта дошли до уничтожения кухни, Минхо разумно решил не уточнять. Часть его была уверена, что так будет лучше. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Завтрак затянулся. Торт резали, ели, хвалили. Феликс умудрился вымазаться в креме второй раз за утро. Чонин молча съел свой кусок и попросил добавки — высшая похвала от ребёнка, который обычно не любил сладкое. Сынмин сидел рядом с отцом и иногда украдкой касался его плеча, будто проверяя, что он всё ещё здесь. Когда с тортом было покончено, а животы набиты до отказа, Минхо вздохнул и откинулся на спинку стула. Время приближалось к обеду — завтрак, по сути, перетек в ранний обед, и на часах уже было около часа дня. — Джинни, сложи всё в раковину, я после помою, — крикнул омега из прихожей, натягивая куртку. — У меня есть посудомойка, хён, — ответил альфа, появляясь в дверях кухни с грудой тарелок. — И эта посудомойка — не ты. Я просто загружу её. Мы готовили, посуды предостаточно. — Ладно, — омега фыркнул, застегивая молнию. — Я вернусь минут через двадцать. Кто-нибудь хочет что-то в магазине? Дети сразу же налетели на него с просьбами. Феликс повис на руке, скандируя «мармеладки, мармеладки, мармеладки!». Чонин молча протянул список, который, видимо, составлял весь завтрак. Сынмин, самый сдержанный, просто сказал: «Йогурт, папа. Тот, с клубникой». Хёнджин подошёл к нему в тот момент, когда Чонин буквально повис на омеге, умоляя того купить огромную шоколадку. — Куда ты? — уточнил Хван, отцепляя мальчика. — Мы ведь позавчера закупались, у нас всё есть. — Мне нужно позвонить, — ответил Минхо, проверяя карманы. — Сделаю это по пути. К тому же, я резко захотел злаковых батончиков. — Злаковых батончиков? — Хенджин прищурился. — Ты их ненавидишь. — С каких пор? — С тех пор, как я тебя знаю. А это, между прочим, больше десяти лет. Минхо замер на секунду. Хёнджин знал его слишком хорошо. Слишком долго. Слишком пристально. Иногда это было удобно. Иногда — бесило. — Ну, может, я изменился, — сказал омега, отводя взгляд. — Может, — не поверил Хёнджин. — А может, тебе просто нужно выйти на улицу, чтобы никто не слышал твой разговор. Позвонить? Кому? — Расскажу всё позже. — Сказал омега, выходя за порог. — Пока-пока, не скучайте. Он отправил им воздушный поцелуй и захлопнул за собой дверь, оставляя Хёнджина стоять посреди прихожей с открытым ртом. Дети переглянулись. — Дядя Хёнджин, — сказал Феликс. — Вы красный. — Это… это аллергия, — пробормотал альфа. — На что? — На твоего папу. Феликс подумал секунду и кивнул: — Понимаю. На улице было тепло. Солнце светило ярко, но не жарко — то самое весеннее солнце, которое греет щёки и обещает лето, но пока не обжигает. Ветер, лёгкий, почти невесомый, играл с пепельно-фиолетовыми волосами Минхо, когда он шёл по тротуару в сторону небольшого сквера, где можно было спокойно поговорить. Город шумел. Машины сигналили в пробках, люди спешили по своим делам, голуби воровали крошки у лотка с пончиками. Мимо пробежала девушка с йоркширским терьером на поводке, собачка тявкнула на Минхо, и омега невольно улыбнулся. Такой обычный день. Такой нормальный. И такой чужой. Он свернул в сквер, сел на скамейку под старым клёном, который только начинал распускать листья, и достал телефон. Пальцы набрали номер сами. Короткие гудки. Один. Два. Три. На четвёртом ответили. — Ли Минхо, какая радость! — воскликнул Намджун, и в его голосе слышалась широкая, искренняя улыбка. — Видео твоего вчерашнего заезда — это было просто… — Я по делу, — перебил Минхо, и его голос прозвучал жёстче, чем он планировал. На том конце повисла пауза. — Ого, какие мы серьёзные, — Намджун присвистнул. — Ну выкладывай. — Ты не знаешь какие-нибудь клубы в Сеуле, в которые я мог бы податься? — Минхо сжал телефон свободной рукой, чувствуя, как пальцы холодеют. — Мне нужно GT. У меня есть квалификация. Нужен клуб, чтобы тренироваться. — Подожди-ка. — Голос Намджуна изменился. Стал напряженным, серьёзным. — А как же ваш с Чаном клуб? Зачем тебе другой? Этот клуб буквально тебе принадлежит! Ты акционер, Минхо! — Это клуб Чана, — отрезал омега, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, горькая волна. — Он там всё налаживал. А после вчерашнего заезда он разорвал мой контракт. Тишина. Долгая, тяжёлая тишина на том конце. Минхо слышал, как Намджун переваривает информацию, как перебирает в голове варианты, как пытается найти слова. — Ладно, — наконец выдохнул альфа. — Допустим. Минхо ждал. — Вообще, есть у меня один клуб, — медленно проговорил Намджун. — В который тебя бы взяли. Но я не уверен. — Говори. — Знаешь ON RACING? Минхо замер. — Шутишь? — Ли усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — ON RACING? Они были королями лет десять назад. Лучшие во всем. А после тот нашумевший скандал с договорняком и смертью гонщика… Они ведь из-за этого закрылись? — Он нахмурился. — Хотя, насколько я знаю, их невиновность потом доказали. — Верно, — Намджун тяжело выдохнул. Голос его стал тише, будто он не хотел, чтобы кто-то посторонний услышал. — Этот клуб принадлежал нашим с Хосоком отцам. — Чего?! — Если бы Минхо пил, он бы подавился. Воздух застрял в горле, и пришлось сделать усилие, чтобы выдохнуть. — Повтори. — Сейчас мы пытаемся его восстановить, — продолжил Намджун. — Уже довольно давно. Рулит там омега Хосока. Основной гонщик — его младший брат. Понятное дело, людей там немного. Но база машин — гараж семьи Чон, а спонсор — я. Сам понимаешь, перспективно. Минхо слушал, не перебивая, чувствуя, как внутри закипает что-то опасное. Надежда? Страх? Азарт? — Штурман основного гонщика временно не в кондиции, — продолжал Намджун. — Участвовать не может. Поэтому они ищут человека. Но есть нюанс, Минхо. Большой нюанс. — Какой? — Это ралли. — Голос Намджуна был твёрдым, но в нём слышалась осторожность. — И я не уверен, что они захотят возвращаться в GT. Тебе ведь это надо? Минхо закрыл глаза. Ралли. Трассы, которые меняются каждый раз. Дороги, где один неверный поворот — и ты в пропасти. Штурман, который сидит справа и читает карту. Доверие. Полное, абсолютное доверие тому, кто сидит рядом. — У них есть трасса для GT? — спросил он, открывая глаза. — И получу ли я машину со спонсорством, если приду туда? — Если убедишь их, что справишься, то да. — Намджун вздохнул. — Всё будет решать в первую очередь Юнги. Омега Хосока. Он сейчас, по сути, управляет клубом вместе с Чонгуком — основным пилотом. Сокджин на подхвате. — Можешь позвонить им и кинуть мне адрес? Приеду завтра. Не думаю, что кто-то захочет разбираться со мной в выходной. — Позвонить-то позвоню, но… — Голос альфы стал жёстче. — Они будут судить исключительно по тому, насколько ты подойдешь Чонгуку. У него есть реальные шансы на победу, следовательно — возвращение популярности клубу. Поэтому не думай, что всё будет легко. — Ты знаешь, Ким Намджун, — Минхо почувствовал, как внутри поднимается знакомая, давно забытая волна азарта. — Я гонял всегда и везде. Я справлюсь с любой задачей, которая потребуется, ради участия. И у меня тоже, знаешь ли, есть шансы на подиум. Я сам разберусь, и если не впечатлю их — никого винить не буду. Намджун молчал несколько секунд. Потом рассмеялся — раскатисто, довольно. — Вот это твой голос, Минхо. — В его смехе слышалось одобрение. — Давно я тебя таким не слышал. — Не отвлекайся, — фыркнул омега, но на губах сама собой заиграла улыбка. — Ладно, позвоню. И после отправлю адрес. — Спасибо, Намджун. — Минхо выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Я твой должник. Уже в который раз. — Сойдемся, псих. — Альфа снова рассмеялся. — Тебе всегда рад помочь. Он бросил трубку, оставив Минхо сидеть на скамейке под старым клёном, с телефоном в руке и путаницей в голове. Ралли. Штурман. Доверие. Минхо закрыл глаза и представил, как Чан — его Чан — смотрит на него с того злополучного заезда. Бледный, испуганный, злой. И внутри что-то оборвалось. И снова склеилось. — Чёрт, — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он встал, засунул телефон в карман и направился в магазин. Дети ждали мармеладок, йогурта и огромной шоколадки. А Хёнджин ждал злаковых батончиков, которые Минхо ненавидел. Их он всё-таки купил. И даже три. По пути из магазина омега думал. Очень много думал. Так много, что голова начала раскалываться, а мысли путались в клубок, распутать который не было никакой возможности. Он думал о Чане. О том, как тот смотрел на него на финише — испуганно, потерянно, как ребёнок, который боится, что его единственное сокровище исчезнет. О том, как дрожали его руки — мелко, нервно, неконтролируемо. О том, как он кричал — не со зла, от бессилия. О том, как он разорвал контракт. Не глядя. Не слушая. Не пытаясь ничего объяснить. На повторе. Без конца. Он просто не мог выкинуть это из головы. Минхо думал о новом клубе. ON RACING. Легенды прошлого. Клуб, который закрылся после смерти пилота и скандала. Клуб, который теперь пытается возродиться. Ралли. Штурман. Доверие. Доверие. Самое страшное слово во всём этом. Как он сможет доверить кому-то руль? Как он сможет сидеть на пассажирском сиденье, пока кто-то другой ведёт машину? Как он сможет не хвататься за руль, не кричать, не пытаться контролировать каждое движение? Много лет он сам сидел за рулём. Много лет он сам решал, когда нажать на газ, когда тормозить, когда рискнуть. Даже когда он гонял с Хëнджином, он был пилотом. Он вёл. Хёнджин только подсказывал. А в ралли — всё иначе. В ралли пилот и штурман — единое целое. Они дышат вместе, думают вместе, чувствуют трассу вместе. Штурман видит то, чего не видит пилот. Штурман знает повороты, которые скрыты за горизонтом. Штурман — это глаза, уши, второй мозг. И без доверия к нему — ничего не получится. Минхо не был уверен, что способен на такое доверие. Не после всего. Чан разрушил его веру в людей. В то, что рядом с тобой может быть тот, кто не предаст. Кто не бросит. Кто не скажет «давай разъедемся» в обычное утро понедельника. Как он сможет доверить свою жизнь кому-то чужому? Стать чьим-то навигатором? Он не знал. Но знал другое: у него нет выбора. Он должен гонять. Он не может без скорости, без ветра, без того чувства, когда мир за стеклом превращается в размытую полосу, а сердце бьется в унисон с мотором. Без этого он засохнет. Зачахнет. Перестанет быть собой. Минхо подошёл к подъезду, где оставил свою Ferrari. Красная Scuderia блестела на солнце, привлекая взгляды прохожих. Он провел рукой по капоту, чувствуя под пальцами прохладный металл, и вздохнул. — Что ты со мной делаешь, Чан? — прошептал он. — Почему ты не можешь просто… быть собой? Что с нами стало? Ferrari молчала. У машин нет ответов на такие вопросы. Он уже собирался открыть дверь, когда телефон завибрировал в кармане. Минхо достал его, посмотрел на экран. Джисон. — Да, милый мой, — улыбнулся омега, не в силах сдержать теплоту в голосе. Хан всегда был невероятно милым, по мнению Минхо. Ли не мог не улыбаться, разговаривая с ним, даже когда внутри было пусто и холодно. — Я тебя слушаю. — Можешь приехать в клуб? — голос Джисона был напряжённым, без обычных игривых ноток. Минхо насторожился. — Зачем? — он сразу ощетинился, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горечь. — Мне кажется, Чан уже всё сказал вчера. Я больше не являюсь гонщиком RC. — Я уверен, что он просто погорячился, — начал Хан, и в его голосе слышалась мольба. — Приезжай. Сейчас. Мы с тобой и Чанбином с ним поговорим. Я уверен, что мы всё обсудим и ты получишь контракт. Минхо замер. Рука, держащая телефон, слегка дрожала. Что ж, видимо, Джисон обладал удивительным даром убеждения. Ну, или же, Минхо просто не мог устоять перед этим щекастиком. В общем, омега сам не мог объяснить себе, почему согласился. Он упорно отрицал то, что увидеть Чана, хоть на секунду вдохнуть его аромат — было ему жизненно необходимо. — Хорошо, — выдохнул он, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Я приеду. Он сел в машину, завёл двигатель и направился в клуб RC. Дорога до клуба заняла около двух часов. Минхо ехал молча, не включая музыку, не слушая новости, не думая ни о чём конкретном. Он просто вёл машину, смотрел на дорогу и пытался не сходить с ума от мыслей, которые роились в голове. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Дорога за городом была пустынной, только редкие машины проносились мимо, и Минхо позволил себе немного расслабиться. Всего немного. Пальцы легко касались руля, нога чуть давила на газ, и Ferrari откликалась покладисто, словно понимала хозяина с полуслова. Клуб RC встретил его привычным запахом бензина и машинного масла. Главное здание сверкало стёклами, отражая закатное солнце. На парковке было несколько машин — сотрудников, которые задержались после работы. Минхо припарковал Ferrari рядом с черным Audi Чана и заглушил двигатель. Внутри клуба было тихо. Ресепшн пустовал, лампы горели вполнакала, создавая уютное, полумрачное освещение. Где-то вдалеке слышались голоса — должно быть, кто-то тренировался в тренажёрном зале, который был виден через огромные панорамные окна. Минхо прошёл мимо тренажёрного зала и заметил несколько человек. Молодые пилоты, те самые, которые ещё недавно были его соперниками, столпились у окна и смотрели на него с открытыми ртами. Кто-то узнал его сразу — по фиолетовым волосам, по походке, по той особенной грации. — Это он, — услышал Минхо чей-то шёпот. — Тот самый гонщик. — Он же ушёл из клуба? — спросил другой голос. — Говорят, Чан разорвал с ним контракт после вчерашнего. — С ума сойти… Он же лучший! Минхо не обернулся. Он прошёл мимо, чувствуя на себе десятки глаз, и направился к кабинету Джисона. Хан ждал его у двери. Омега был в своей огромной серой худи, которая делала его похожим на подростка, и выглядел взволнованным. Увидев Минхо, он бросился к нему, обнял так крепко, что тот чуть не задохнулся. — Я так рад, что ты приехал, — сказал Джисон в плечо. — Так рад. — Я тоже рад тебя видеть, Сон-и, — ответил Минхо, обнимая друга в ответ. — Только, пожалуйста, не души меня. Джисон отстранился, оглядел его с ног до головы — фиолетовые волосы, чёрная кожаная куртка, узкие джинсы, серебряная цепочка — и покачал головой. — Ты выглядишь как рок-звезда, — сказал он. — А ведёшь себя как самоубийца. — Комплимент? — Констатация факта, — Хан вздохнул и взял его за руку. — Пойдём. Чанбин нас догонит. Минхо хотел возразить, сказать, что не хочет видеть альфу, что он уже всё решил, что новый клуб и ралли — это его путь. Но Джисон смотрел на него такими глазами — полными надежды, тревоги и какой-то детской веры в чудо, — что Минхо не смог отказать. — Ладно, — выдохнул он. — Пойдём. Они пошли по коридору молча. Минхо слышал, как позади раздаются шаги Чанбина — альфа догнал их уже у лестницы, и они продолжили путь втроём. Чанбин выглядел как обычно — спокойный, невозмутимый, с лёгкой усмешкой на губах. — Рад снова тебя видеть, — сказал он, кивнув Минхо. — Жаль, что при таких обстоятельствах. — Я тоже рад тебя видеть, — ответил Минхо. — Даже при таких. Они подошли к кабинету Чана. И издалека услышали, что альфа с кем-то разговаривает. Причём на повышенных тонах. Голоса собеседника было не слышно — слишком тихо, слишком далеко, — но вот альфу через приоткрытую дверь было слышно замечательно. — Боже, может, ты уже прекратишь! — вскрикнул он. Минхо замер. Пауза. Тишина. И снова голос Чана — теперь еще более напряженный, почти истеричный: — Замолчи! Хватит так говорить о нём! Это мой выбор, и ничего подобного не происходило! Джисон побледнел. Чанбин стиснул зубы. Минхо не двигался. — Слушай, если бы ему нужны были мои деньги, он бы их взял! Но он отказался от квартиры и клуба! — Голос Чана звенел, как струна, которую вот-вот перережут. — Нетипичное поведение для охотника за деньгами, не так ли? Пауза. Снова голос — теперь тише, но Минхо всё равно слышал каждое слово: — Что? Прости? Хватит! Я не могу это слушать! — А затем, почти выкрикнул, так, что эхо разнеслось по коридору: — Это я изменил Минхо! Это я виноват! И я поступил как сволочь! Мир омеги остановился. Комната поплыла перед глазами. Стены качнулись, пол ушёл из-под ног, и только чудом Минхо удержался на ногах, вцепившись в косяк двери. Слёзы. Он понял. Он плачет. Он никогда не думал, что сможет испытать что-то подобное. Детство в трущобах. Отсутствие денег, родителей. Избиения, издевательства. Голод. Холод. Одиночество. Минхо вынес всё. Не просто вынес — выбился. Стал кем-то. Он плакал лишь раз в жизни. До этого момента. Сейчас будет второй. Так вот, значит, как ощущается разбитое сердце? Да, Ли догадывался, предполагал. Но он всегда верил в Чана. В его любовь. В его преданность. В то, что он знал своего альфу. Знал, что тот не способен на предательство. Знал, что их чувства — настоящие. Кажется, он ошибался. Очень сильно ошибался. Ключи от Ferrari выпали из рук и с глухим звоном упали на пол. Звук разлетелся по коридору, гулкий, неестественно громкий в этой мёртвой тишине. Минхо нагнулся, поднял их, чувствуя, как дрожат пальцы. Затем развернулся и направился к выходу. — Минхо! — Джисон окликнул его, но голос друга казался далёким, будто из-под воды. — Постой! — Простите, ребята, — Минхо обернулся. Он улыбнулся — сдавленно, криво, через силу. — Даже если Чан согласится вернуть меня, я уже не соглашусь вернуться. Он посмотрел на дверь кабинета, за которой затих голос Чана. — Удачи вам. И побежал. Он бежал так быстро, как только был способен его организм, обессиленный недосыпом, стрессом и этой разрывающей болью в груди. Бежал по коридорам, мимо тренажёрного зала, где молодые пилоты замерли с открытыми ртами. Бежал к выходу, на парковку, к своей машине. Сегодня он приехал на Ferrari. Своей малышке. Красной Scuderia, которая помнила его лучшие гонки. Которая была с ним, когда он был счастлив. Которая не предавала. Которая просто была. Он сел за руль, завёл двигатель и выжал газ. Ему нужна трасса. Ветер. Скорость. Ему нужно вытеснить эту боль. Разочарование. Всё, что переполняло его сейчас. Ferrari рванула с места, взвизгнув шинами, и вылетела на шоссе. В кабинете было тихо. Чан, услышав возню в коридоре — звон ключей, приглушённые голоса, топот убегающих ног, — резко сбросил вызов. Отец узнал, что муж его сына снова сел за руль. Вот и позвонил вновь осудить выбор Чана. Осудить Минхо. Сказать, что он охотник за деньгами, что он недостоин, что он разрушил жизнь Чана, что он предал его и прочую чушь. Бан не мог это слушать. Не мог. Он выкрикнул те слова, чтобы заткнуть отца. Чтобы он замолчал. Чтобы не смел так говорить о человеке, которого Чан любил больше жизни. И теперь — он понял это по голосам, по звукам — Минхо был здесь. Минхо слышал. Минхо ушёл. Альфа выбежал в коридор, увидел лица Чанбина и Джисона прямо перед собой. Они стояли, скрестив руки на груди, и смотрели на него так, будто он был врагом. — Ты! — Джисон сразу повысил голос и врезал Чану довольно увесистой папкой по плечу. — Как ты мог?! Чан не увернулся. Не потому что не успел — потому что считал, что заслужил. — Солидарен с Джисоном, — Чанбин медленно кивнул, испепеляя его взглядом. — Не был бы ты моим другом, я сделал бы то же самое. К Минхо мы тебя не пропустим. Чан упал на пол. Просто сел, прислонившись спиной к стене, закрыл лицо руками и почувствовал, как мир рушится. Значит, Минхо всё-таки был здесь. Значит, он слышал. Слышал эту ложь — слова, которые Чан сказал отцу, чтобы защитить его. Чтобы тот замолчал. Чтобы не смел. Но Минхо не знал этого. Минхо думал… Альфа был зол на себя. Его переполняли разочарование и боль. Он даже не осознавал, что его потерянный омега сейчас чувствовал то же самое. Бан не знал, как справиться с этим, и не придумал ничего лучше, кроме как начать лупить кулаками об пол. — Чан! — Джисон бросился к нему. — Остановись! — крикнул Чанбин, хватая его за плечи. Но Чан не слышал. Он бил и бил, чувствуя, как костяшки разбиваются, как по рукам течёт кровь, как боль физическая заглушает боль внутри. Бил до тех пор, пока Чанбин не схватил его запястья, не свёл их за спиной, не прижал к стене. Чан не сдался. Он просто потерял все силы. Весь смысл. Всё, что у него было. — Ты сам совершил эту ошибку, — скептично проговорил Джисон. — Нечего теперь страдать и калечить себя. — Я ничего не совершал, — выдохнул Чан еле слышно. — Что, прости?! — Джисон повысил голос. — Мы все слышали, Кристофер! Не смей отрицать! Чан поднял на него глаза. Красные, опухшие, полные слёз. — Я соврал, — сказал он. — Это был мой отец. Он позвонил мне и полчаса только и делал, что говорил разного рода вещи о Минхо. Я не выдержал. Я не могу просто бросить трубку. Не могу пропустить это мимо ушей. Но и слушать его не могу. Не тогда, когда он говорит это о том, кого я люблю больше всего на этом белом свете. Буквально о смысле моей жизни. Он сглотнул, чувствуя, как горло дерет от напряжения. — Я сказал это, чтобы выставить себя мудаком. Чтобы он замолчал. Вы сами подумайте, вы бы в любом случае знали, если бы я изменял. Я всегда был либо дома, либо на работе. Я не могу создать клона и отправить его изменять Минхо. Когда бы я успел? Да и не пахло от меня никогда другими. Он посмотрел на Чанбина, который знал всю историю про его отца, про их отношения, про то, как старик пытался разрушить их брак с самого начала. — Подумайте сами. Зачем мне это? Зачем мне изменять человеку, ради которого я готов горы свернуть? Ради которого я отказывался от всего? Джисон перевёл взгляд на Чанбина. Альфа медленно кивнул. — Он не врёт, — сказал он. — Я знаю его отца. Старик способен на такое. — То есть ты не изменял Минхо? — Джисон резко выдохнул, и в его голосе слышалось облегчение. — Конечно нет! — выкрикнул Чан, сидя на коленях, с разбитыми руками и мокрым от слёз лицом. — Мне нужен только он. Всегда был, есть и будет! — И ты сказал это только потому, что другие аргументы закончились? — голос Джисона стал тише. — И вариантов заткнуть отца больше не было? Чтобы защитить его? — Да. — Чан закрыл глаза. — Чтобы защитить. — Ты идиот! — вскрикнул Джисон, развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Чан остался сидеть на полу, глядя на свою окровавленную руку. Чанбин молча стоял рядом. — Ты знаешь, что Минхо теперь не вернётся, — сказал альфа. — Я видел его лицо. Он слышал. И поверил. — Знаю, — прошептал Чан. — И ты знаешь, что с каждой вашей встречей ты делаешь ему только больнее? — Знаю. — Что ты будешь делать теперь? Чан поднял голову. В его глазах была пустота. — Не знаю. Но мне всё равно, что будет со мной. — Он вытер лицо здоровой рукой, оставляя на щеке кровавый след. — Я не хочу, чтобы он страдал. Не из-за меня. Никто не достоин его страданий и слёз. Тем более я. Он посмотрел на поворот, за которым скрылся Минхо. — Пожалуйста, Минхо, — прошептал он в пустоту. — Я просто хочу, чтобы ты всегда улыбался. Уже не важно — для меня или нет. Просто улыбайся. Умоляю. Чанбин ничего не сказал. Просто сел рядом с другом и положил руку ему на плечо. Они сидели так, в тишине, слушая, как за окном шумит ночной город. А где-то далеко, на пустой загородной трассе, красная Ferrari летела сквозь ночь, разгоняя тьму. За рулём был Минхо. И он плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни.