Sweet Gasoline

Утро воскресенья для всех наступило по-разному. Кто-то просыпался в тёплой постели рядом с любимым человеком, кто-то — от звонка будильника, который неумолимо напоминал о делах, а кто-то — от собственных кошмаров, которые не отпускали даже днём. Чанбин с Джисоном с утра собрались, перехватили по стаканчику крепкого, обжигающе-горького кофе, взяли термос с чаем — жасминовым, потому что только его теперь пил Чан, — и что-то более-менее подходящее на завтрак для друга. Джисон долго сомневался перед витриной пекарни, перебирая варианты, и в итоге взял круассаны и какие-то сладкие булочки, «на всякий случай». Чанбин молча кивнул и расплатился. После чего они направились в квартиру друга. Дорога до знакомого дома заняла всего пятнадцать минут, но эти минуты растянулись в вечность. Джисон нервно теребил край куртки, Чанбин сжимал руль так, что побелели костяшки. Оба молчали, но оба думали об одном: что они увидят за той дверью, за которой уже неделю прятался их друг. Дверь ожидаемо была заперта. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука — ни шагов, ни голоса, ни даже шума воды. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Звонки также были проигнорированы — Чан сбросил первый, не ответил на второй и третий, после чего, по-видимому, просто выключил звук. Поэтому в ход пошла тяжёлая артиллерия. А точнее сказать — голос Чанбина. Со не стал церемониться. Он знал Чана слишком долго, чтобы вести дипломатические переговоры через замочную скважину. Он просто начал говорить — громко, уверенно, с металлическими нотками в голосе, которые не терпели возражений. Говорил о том, что Чан не имеет права так поступать с собой, что у него есть друзья, которые волнуются, что его дети — его дети, боже, Чан, ты забыл про них? — ждут, когда отец придёт в себя. Говорил о том, что клуб развалится без его руководства. Говорил о том, что если он не откроет дверь в ближайшие пять минут, то Чанбин выломает её и плевать на соседей и ремонт. После пятнадцати минут пыток для соседей и ушей самого Джисона, которого не спасли даже наушники — он сидел на полу в коридоре, закрыв уши ладонями, и тихо проклинал тот день, когда согласился дружить с этими двумя сумасшедшими альфами, — дверь открылась. Бан выглядел, мягко говоря, не очень. Если честно, слов у парней для описания данной картины не хватило. Потому что слов здесь было мало. Нужна была целая поэма, полная трагизма и безысходности. Он был помятым. Очень помятым. Его буквально переехали грузовиком. Раз десять. А потом ещё и сдали задом, чтобы добить окончательно. По первому впечатлению. Чан стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на друзей пустыми, ничего не выражающими глазами. Они были красными — не просто уставшими, а воспалëнными, будто он не спал не то что несколько дней, а целую вечность. Под ними залегли огромные синяки — такие тёмные, что казались свежими гематомами. Кожа лица приобрела сероватый, землистый оттенок, которого Чанбин никогда раньше не видел даже в самые тяжёлые моменты их общей жизни. Слегка волнистые волосы — те самые, которыми Джисон всегда восхищался, называя их «мечтой парикмахера», — были в полном беспорядке. Они торчали в разные стороны, слиплись от отсутствия мытья и выглядели так, будто их обладатель провёл несколько дней, запуская в них пальцы в припадке отчаяния. И, по ощущениям, не мыл он их с того самого момента, как его отправили домой. Чан пах. Не просто «не свежестью» — тяжёлым, кислым запахом немытого тела, отсутствия сна и горя. Его собственные феромоны — сладкий бензин, который когда-то сводил Минхо с ума, — сейчас отдавали горечью и увяданием. Квартира была в том же состоянии, что и её хозяин. Повсюду царил хаос. В гостиной все было разбросано — бумаги, одежда, пустые бутылки, упаковки от еды, которую Чан почти не трогал. Разбитые чашку и вазу альфа так и не убрал — осколки лежали на полу, поблескивая в утреннем свете, опасные и печальные одновременно. Столик, который Чан опрокинул в день возвращения, всё ещё валялся на боку. На кухонном столе и в ванной был склад из чашек — десятки чашек, грязных, с остатками чайной заварки. Как позже заметил Джисон, решив проверить их на появление там новой формы жизни, все чашки были из-под жасминового чая. Того самого, который напоминал о Минхо. Если Хан и сомневался в верности Чана — ведь всё же был скорее другом Минхо, а не альфы, — то теперь эти сомнения развеялись в прах. Потому что невозможно так убиваться по человеку, которому изменяешь. Невозможно выпить десятки чашек чая с его запахом, если он тебе безразличен. Невозможно. Джисон знал, что Чанбин с Баном чуть ли не с детства вместе — они прошли через огонь, воду и медные трубы, их дружба была выкована в горниле общих потерь и побед. А сам Джисон, с момента знакомства, больше поддерживал Ли. Познакомившись изначально с альфами, лишь увидев после омегу друга, Хан понял, что это — оно. Его самый лучший друг на века. Тот, кому можно доверить тайны, с кем можно плакать и смеяться, кто не предаст и не бросит. Поэтому по умолчанию Джисон всегда был на стороне Минхо и подвергал сомнению всё, что делал Чан. Каждое его слово, каждый поступок, каждый взгляд. Что ж, причин для этого больше не осталось. — Чан, я звоню твоему психологу, — раздался голос Чанбина из гостиной, куда он успел пройти, пока Джисон стоял на кухне, собирая осколки. Чан вздрогнул. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым. — Зачем? — изумился альфа, начав протестующе махать руками. Движения были резкими, нервными, почти истеричными. — Всё в порядке. Не нужно. — Не нужно? — Со явно был возмущён до глубины души. Его голос повысился на полтона, и в нём зазвучали металлические нотки, которые Джисон слышал только в самые тяжёлые моменты. — А теперь послушай меня! Не нужно ему, вы гляньте! Он шагнул к Чану, сокращая расстояние, и Джисон невольно закрыл глаза — атмосфера в комнате накалилась до предела. — После аварии твоего папы ты вообще на наземный транспорт смотреть не мог! Лишь при виде машин у тебя начинались истерики и панические атаки, Крис! С автобусами было полегче, но в них ты также категорически отказывался передвигаться! Твоему отцу пришлось переводить тебя на домашнее обучение. Ты не мог выходить из дома. Не мог спать, потому что снились кошмары. Я молиться готов на этого бету за то, что он с тобой сделал! Он вытащил тебя с того света, Чан. Вытащил, когда ты готов был забиться в угол и никогда не выходить оттуда. А теперь ты снова там. Снова. И я не могу на это смотреть. Чанбин замолчал, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты, лицо раскраснелось от эмоций. Чан смотрел на него — и в его глазах плескалось что-то, отдаленно напоминающее стыд. Или страх. — Чанбин, я справлюсь сам, — твёрдо отрезал Бан. — Нет, — в том же тоне ответил альфа, не сдаваясь. — Не справишься. Твоё состояние сейчас близко к тому, что было. И я подозреваю, что звонить твоему психологу следовало гораздо раньше. — С чего ты это взял? — Бан ожил, вскочил с дивана и уставился на друга. В его глазах загорелся огонь — слабый, но живой. Первый живой огонь за всю эту неделю. — С того, что ты влюбился в Минхо на гонках и спокойно относился к тому, что он гонял. — Чанбин не отступал, давил, вбивал каждое слово, как гвоздь. — Ты смотрел на него за рулём — и улыбался. Ты гордился им. Ты говорил всем, какой он талантливый. Но потом тебя что-то переклинило, и всё начало скатываться в то, что мы имеем сейчас. Чан побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Это не так, — он перешёл на повышенный тон. — Это так! — парировал Со, не сдаваясь. — Дай угадаю? Дело в той аварии, что произошла с Минхо? Да? Когда он потерял управление? Это снова спровоцировало приступы, не так ли? Ты снова начал видеть те кошмары, в которых твой папа разбивается насмерть, только теперь на месте папы — Минхо. Чан молчал. Его молчание было громче любых слов. — Я прав, — не спрашивая, утвердил Чанбин. — Я знаю тебя, Крис. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И я знаю, что ты не справишься один. Не в этот раз. Чан стоял посреди комнаты, ссутулившись, опустив голову, и напоминал боксера, который пропустил решающий удар и теперь не может подняться с колен. Его плечи дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Руки безвольно висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. — Хорошо, — наконец выдавил он, и его голос был едва слышен. — Я подумаю об этом. — Подумаешь? — Чанбин шагнул к нему и положил руку на плечо. — Нет, Чан. Ты сделаешь это. Не для меня. Не для себя. Для него. Для них. Он не уточнил, кого имеет в виду. Чан и так знал. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, почти осязаемая. А в это время Джисон, который тихо и незаметно для спорящих альфов убирался в квартире — собирал осколки, протирал пол, складывал пустые чашки в раковину, — слушал. И запоминал. Каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. Он не знал этой части истории Чана — про папу, про аварию, про психолога. И сейчас он понимал, почему альфа так отчаянно боялся за Минхо. Почему запрещал ему гонять. Почему срывался. Почему трясся над ним, как над хрустальной вазой. Это не была тирания. Это был страх. Глубокий, животный, иррациональный страх, который жил в Чане с тех пор, как он в девять лет увидел, как машина его папы превращается в груду металла. Джисон вздохнул и продолжил уборку. Уже думая о том, когда бы поведать обо всем этом Ли — не сейчас, позже, когда Минхо будет готов слушать. Когда слова смогут быть услышаны. Но эта тайна, которую он только что узнал, уже легла на его плечи новым грузом. И он не знал, как с ним справиться. *** У Минхо неделя прошла более насыщенно. В каком-то роде. Ему сказали приехать в клуб в воскресенье — именно тогда его будут «смотреть» и принимать окончательное решение, — поэтому всю эту неделю он занимался тем, что просматривал правила официального ралли, возможные трассы, а также заезды гонщика, штурманом которого ему придется быть, если всё сложится удачно. Изучал его стиль, привычки, повадки, любимые траектории и опасные маневры, чтобы удачно под них подстроиться. Как бы он ни хотел — а хотел он, в глубине души, чтобы его взяли, потому что это был шанс, новый старт, возможно, последний, — это именно то, что ему придётся сделать, если он хочет в этом клубе задержаться. В перерывах между просмотрами записей и чтением регламентов он смотрел квартиры — те, в которые мог бы переехать с детьми. Листал сайты, звонил риелторам, спрашивал о ценах, условиях, сроках аренды. Он был очень благодарен Хёнджину — альфа дал ему крышу над головой, тепло, уют, заботу, которой Минхо так не хватало в последние месяцы, — но оставаться в доме друга больше положенного он не хотел бы. Не потому, что Хёнджин был плохим хозяином. А потому, что Минхо боялся привыкнуть. Боялся, что эта временная остановка станет постоянной, а он не имеет права на это. Не имеет права обременять чужую жизнь своей семьёй. Сейчас у него были деньги с уличных заездов — Намджун платил щедро, зная, что Минхо нуждается, — которых хватит на год аренды небольшой квартиры. А если его возьмут в клуб, то вообще никаких проблем не будет. Там будет зарплата, контракт, стабильность. И возможность смотреть в будущее без страха. *** Клуб ON Racing отличался от того, что Минхо привык видеть в RC. Он был меньше. Скромнее. Но не менее величественным, или что-то в этом роде. Размеры всё ещё были впечатляющими — высокие потолки, широкие коридоры, большие окна, пропускающие много света. Однако омега подметил, что гаража у них не было. Боксы имелись — несколько помещений с воротами, выходящими прямо на трек, — но на этом всё. Получается, все машины отгоняли к Хосоку? Хотя, какие все. Насколько Ли знал, гонщиков в клубе было всего двое на данный момент. Плюс штурман, который сейчас не в кондиции. Ресепшн встретил его пустотой — за стойкой никого не было, только мерцающий монитор компьютера да стопка бумаг, аккуратно сложенная в углу. Минхо огляделся. В холле царил минимализм: белые стены, деревянные полы, несколько мягких кресел и журнальный столик с гоночными журналами. Никакой вычурности, никакого пафоса. Только строгие линии, функциональность и чистота. Коридоры, по которым он пошёл, следуя указателям, были широкими и светлыми, с большими окнами, выходящими на тренировочную трассу. Стены здесь были увешаны фотографиями — старыми, выцветшими, новыми, глянцевыми. На них были запечатлены гонщики разных лет, разные машины, разные победы. Минхо узнал некоторых — тех, кто когда-то гремел на всю Азию, тех, чьи имена стали легендами. И среди них — лица, которые он видел в новостях. ON Racing действительно был великим клубом. Когда-то. Сейчас здесь было тихо. Пустовато. Даже немного печально. Слышны только отголоски чужих голосов, далекий звон металла откуда-то из мастерской, и иногда — звук проезжающей машины. Клуб жил, но дышал с трудом. Подойдя к кабинету, на который ему указали — дверь была деревянной, с табличкой «Главный менеджер», — омега постучал. Услышав ответ — тихое, чуть резкое «да», он открыл дверь и замер. За столом сидел молодой человек. Очень красивый и хрупкий на вид. Фарфоровая бледная кожа, лисий разрез глаз, нос-кнопка, губы, сложенные в легкую полуулыбку. Его волосы были цвета воронова крыла и падали на лицо мягкими прядями. Он выглядел как статуэтка — изящный, тонкий, почти невесомый. — Здравствуйте, — произнес он, вставая из-за стола. В голосе слышалась вежливость, но не подобострастие. — Меня зовут Мин Юнги, и я тут главный. Чем могу помочь? Минхо на секунду потерял дар речи. Вот так, значит, выглядит омега Хосока. Тот, кого Намджун описывал как «железную руку в бархатной перчатке». Тот, кто управляет клубом после его закрытия. Тот, кто держит всё на своих хрупких плечах. Если честно, он ожидал кого-то более… как бы сказать, специфичного. Сурового. Мрачного. С тяжёлым взглядом и стальными нотками в голосе. А не такого мягкого и красивого на вид человека, похожего на персонажа старинных легенд. — Мое имя Ли Минхо, — омега чуть кивнул в знак приветствия, стараясь взять себя в руки. — О, точно, — Юнги усмехнулся — и в этой усмешке вдруг проступило что-то совсем другое, не «фарфоровое». Что-то живое, острое, цепкое. — Так это вы наш основной источник заработка? Или можно на «ты»? Я бы предпочел без этих формальностей, если честно. Слишком много лет я общался с людьми, которые за «вы» прятали свои настоящие лица. Устал. — Можно и без формальностей, — согласился Минхо, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. — Но почему «основной источник прибыли»? Я ещё даже не подписал контракт. — А ты думаешь, Намджун с Хосоком нам ничего не рассказывают? — Юнги вышел из-за стола и подошёл к окну. Солнечный свет падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной. — Мы прекрасно знаем, кто выигрывает на заездах и приносит нам нехилые бонусы со ставок. Плюс, твоя Ferrari все это время пылилась в гараже у моего мужа. Скажу честно, я пускал на нее слюнки, когда приезжал его проведать. Красная Scuderia — это мечта. Не знаю, как ты с ней расстался. — Не расставался, — усмехнулся Минхо. — Она всё ещё моя. Просто не использую по назначению. — А должен бы, — заметил Юнги. — Такие машины не должны стоять в гараже. Это как заточить певца и заставить его молчать. Минхо ничего не ответил. — Ладно, пойдём, — Юнги махнул рукой и направился к двери. — Покажу тебе трассу. И познакомлю с остальными. Только предупреждаю сразу: у нас тут не RC. Никакого пафоса, никаких «ваше высочество». Все на равных. Если ты не справишься — укажем на дверь. — Я справлюсь, — твёрдо сказал Минхо, следуя за ним. — Посмотрим, — бросил Юнги через плечо. В коридоре они встретили ещё одного омегу. Высокого, стройного, с длинными пепельными волосами, собранными в низкий хвост, и большими, выразительными глазами, в которых застыла вечная усталость. Он выглядел старше Юнги, но двигался с грацией, которая бывает только у тех, кто привык к спорту. — А это Сокджин, — представил его Юнги. — Наш менеджер и моя правая рука. Если я кому-то голову отрываю, то он подписывает бумаги, чтобы это было законно. — Приятно познакомиться, — Сокджин улыбнулся, и в его улыбке не было приторной вежливости, только искреннее любопытство. — Мне много о тебе рассказывали. Намджун, Хосок. Ты — легенда. — Был, — поправил Минхо. — Будешь, — так же спокойно ответил Сокджин. — Если захочешь. Они пошли дальше, вышли на улицу, и Минхо увидел трассу. Она была не такой, как в RC — не идеальное асфальтовое полотно с идеальными поворотами. Дальше был раллийный трек — грунтовый, извилистый, с перепадами высоты, с гравийными участками и резкими поворотами, где любая ошибка стоила времени. Или жизни. Вдалеке стояла машина — чёрный с фиолетовыми полосами Mercedes-AMG GT 4-Door Coupe, блестящий на солнце. — Твой будущий пилот, — сказал Юнги, указывая на фигуру, склонившуюся над капотом. Чонгук поднял голову, когда они подошли. Он был молод — не старше двадцати пяти, — но в его глазах горел тот самый огонь, который Минхо видел в зеркале заднего вида, когда гонял по ночным улицам. Огонь одержимости. Огонь любви к скорости. Короткие тёмные волосы, острые скулы, твёрдая линия челюсти. На нём был гоночный комбинезон, расстегнутый до пояса, открывающий белую футболку, обтягивающую широкие плечи. — Чонгук, это Ли Минхо, твой новый штурман, — представил Юнги. Чонгук посмотрел на Минхо — долгим, изучающим взглядом. Без улыбки. Без приветствия. — Ты когда-нибудь был штурманом? — спросил он. — Нет, — честно ответил Минхо. — Но я пилот. И я знаю, что нужно штурману. И что нужно тебе. — Уверен? — Уверен. Чонгук усмехнулся — коротко, беззлобно. — Ладно. Садись. Посмотрим, на что ты способен. Трасса была сложной. Минхо знал это по записям, но на деле всё оказалось в десять раз жёстче. Повороты следовали один за другим, перепады высоты заставляли сердце уходить в пятки, а гравийные участки сменялись асфальтом так неожиданно, что терялось сцепление. Чонгук вел машину агрессивно — он не боялся рисковать, не боялся заходить в повороты на грани, не боялся тормозить позже всех. И Минхо… Минхо подстраивался. Он читал дорогу, как книгу, которую выучил наизусть. Предупреждал о поворотах за секунду до того, как они появлялись. Подсказывал траекторию, где сцепление было лучше. Давал команды, когда сбросить газ, когда нажать на тормоз, когда рискнуть. Его голос в наушниках был спокойным, ровным, почти медитативным — и Чонгук слушал. Не спорил. Не сомневался. Просто делал. Первый раз они работали вместе — а казалось, что тренировались годами. Когда они пересекли финишную черту — первую, тренировочную, не официальную, — Чонгук выдохнул и откинулся на спинку сиденья. — Неплохо, — сказал он. И в этом «неплохо» было больше, чем в любых дифирамбах. На финише их уже ждал Юнги с секундомером в руках. Рядом с ним стояли Сокджин и ещё два парня, которых Ли до этого не видел — один, с волосами цвета солнца и острым взглядом, второй, более спокойный, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой. Стоило им выйти из машины, как раздалось: — Ах ты сукин сын! — крикнул Юнги, и его голос разнесся по округе. — Это один из твоих лучших результатов, мелкий! Минхо слегка опешил. Он не ожидал такой бурной реакции от хрупкого, фарфорового омеги. Кажется, этот парень ещё покажет свой характер… И он, кажется, начинал понимать, почему Намджун говорил о Юнги с уважением, а Хосок называл его «моя железяка». — Он мне не нравится, — выдал один из незнакомцев — тот блондин, с острым взглядом. Он скрестил руки на груди и смотрел на Минхо с явной неприязнью. — А почему я должен тебе нравиться? — выдал Минхо, не собираясь сдаваться. — Как по мне, главное, чтобы я хорошо работал в паре с гонщиком и владелец клуба был не против моего нахождения здесь. А ты кто вообще такой? — Я — тот, на чье место ты приходишь, — гневно выдохнул омега. Его глаза сузились, в голосе зазвенели опасные нотки. — И ты. Мне. Не. Нравишься. — Техён-и, — заискивающе произнес Сокджин, протягивая руки к омеге, будто успокаивал дикую кошку. — Ну не кипятись. Ты посмотри, они же отлично сработались! Что не так? — Он омега, — выдохнул Техён, смотря прямо в глаза Минхо. — Красивый омега. Это мне не нравится. Омега, который только что прибыл, явно ревновал. Или боялся. Или и то, и другое. Минхо уже собрался ответить что-то колкое, но не успел. — Лисёнок, — раздалось сбоку, и Чонгук подошёл к парню. Его голос стал мягким, почти нежным — таким, каким он не был на трассе. — Ты считаешь его красивым? Мне так не кажется. Чон обнял парня, складывая руки на его животе — и тут Минхо всё понял. Живот. Едва заметный, но уже округлившийся. Техён был беременен. — О, так вот оно что, — Ли усмехнулся, чувствуя, как напряжение в комнате разряжается. — Можешь не переживать. У меня трое детей и есть человек, которого я люблю, хоть он и мудак. К слову, не думаю, что тебе стоит переживать о моей внешности. Давно в зеркало не смотрел? Техён замер. Потом его лицо расплылось в улыбке — широкой, искренней. — Проверка пройдена, — усмехнулся он. — А теперь — ты, — он указал на Чонгука, — принеси мне булочку. А ты, — он взглянул на Минхо, — немедленно идешь со мной в местный кафетерий! Трое детей? Серьёзно? Когда успел? Я хочу знать всё! Абсолютно всё! Потому что пока что я знаю только то, что эта штука растёт во мне и очень много ест! — Хорошо, — Минхо рассмеялся расслабленно, свободно — и последовал за другим омегой. По пути его перехватил Сокджин. — Ты только поаккуратнее, — он выдохнул, оглядываясь на удаляющуюся фигуру Техёна. — Техёни у нас очень хороший, но, как бы сказать, темпераментный парень. А тут ещё и гормоны. — Без проблем, — Минхо лишь кивнул. — Сам через это проходил. И не раз. Мы с ним подружимся. Сокджин понимающе улыбнулся и отпустил его. После на удивление милого и спокойного разговора с Техёном — они пили кофе и ели свежие булочки, пока Техён рассказывал о том, как они с Чонгуком познакомились, как альфа бегал за ним и боялся признаться, как Чонгук оказался на удивление романтичным для человека, который «кроме газа и тормоза ничего не знает», — Минхо направился в офис Юнги. Разговор был тяжёлым. — Я хочу, чтобы клуб заявил меня на GT3, — сказал Минхо, садясь напротив Юнги. — Не только ралли. GT3 — моя стихия. Я там смогу приносить вам победы. Юнги молчал, глядя на него долгим, непроницаемым взглядом. — Мы не хотим возвращаться в GT3, — наконец сказал он. — Это слишком дорого. И слишком рискованно. ON Racing закрылся именно из-за GT. Из-за аварии. Из-за смерти. Мы ушли в ралли, потому что там хоть какие-то шансы выжить. — Я не боюсь смерти, — тихо сказал Минхо. — А я боюсь, — так же тихо ответил Юнги. — Не за себя. За своих людей. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, почти враждебная. — Мы участвуем в программе поддержки молодых пилотов Mercedes, — продолжил Юнги, нарушая молчание. — Поэтому Чонгук ездит на машине, на которой ездит. И ты, если хочешь представлять наш клуб, тоже будешь ездить на Mercedes. Я дам тебе шанс. Бояться и убегать не входит в список моих жизненных правил. Но других вариантов нет. Минхо вздохнул. Он никогда особо не тяготел к Mercedes. Ferrari — да. Aston Martin — да. Но Mercedes… Это была машина, которая ничем его не цепляла. Но… — Хорошо, — кивнул он. — Тогда Mercedes-AMG GT3 Evo. Хосок его докрутит. Я справлюсь. — Договорились, — Юнги протянул ему руку. — Добро пожаловать в ON Racing, Ли Минхо. Минхо пожал её. *** По возвращении домой его ждал сюрприз. У двери, прислонившись к косяку, стоял Хёнджин. Его лицо было серьёзным, почти суровым — таким, каким Минхо видел его только в самые тяжёлые моменты их дружбы. Альфа был одет в чёрную футболку и джинсы, волосы, короткие, «ежиком», торчали в разные стороны. В глазах горел недобрый огонь. — Что случилось? — спросил Минхо, чувствуя, как внутри зарождается тревога. — Ты ищешь квартиру? — без предисловий спросил альфа. — Да, — удивился Минхо. — А что такого? Я не хочу так долго пользоваться твоим гостеприимством. Особенно с детьми. Они шумят, я постоянно на тренировках, ты не высыпаешься… — Гостеприимством? — Хёнджин зло выдохнул. — Моим гостеприимством, значит? — Да что не так!? — начал заводиться омега. Он устал, у него болела голова, и он не был готов к конфликту. — Ничего! — выдал в ответ Хван, и его голос дрогнул. — Ты всё ещё любишь Чана, не так ли? Даже после всего, что было? И не посмотришь на других? Минхо замер. — Какая разница? — выдохнул он. — Да, ты прав, — Хёнджин свел пальцы к переносице, потирая глаза. — Абсолютно никакой. Меня это не касается. Он помолчал, потом добавил, тише: — Замечательно. Альфа потянулся за своей кожанкой, висевшей на вешалке, и начал натягивать её. — Куда ты собрался? Уже поздно, — сказал Минхо. — Никуда, — бросил Хван, не глядя на него. — Просто подышу. Он вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала ваза. Ваза, к счастью, не разбилась — упала на ковёр и осталась цела. Минхо лишь сжал руки в кулаки и направился к детям. Сынмин смотрел мультики с Феликсом на коленях, Чонин что-то рисовал за столом. Они подняли головы, когда он вошёл, и Сынмин спросил: — Папа, а дядя Хёнджин ушёл? — Ушёл, — ответил Минхо, садясь рядом. — Но вернётся. Он просто… подышать. *** В баре было шумно и многолюдно, но это не имело никакого значения. Хёнджин сидел в углу, за столиком у окна, и пил свой третий (или четвертый?) виски. Лёд звенел о стекло, музыка играла где-то далеко, чужие голоса сливались в сплошной гул. Он смотрел на тёмную улицу и думал. Думал о том, как влюбился в Минхо ещё мальчишкой. О том, как стоял на краю трассы и смотрел, как красная Ferrari проносится мимо. О том, как старший всегда помогал ему и поддерживал. Может, это была ошибка с самого начала? Может, он никогда не любил Минхо? Может, он любил скорость, а Минхо был просто её воплощением? Может, он любил быть нужным, а Минхо был тем, кому он нужен? Хёнджин залпом допил виски и заказал ещё. — Привет, — раздался голос рядом. — Можно присесть? Он поднял голову. Перед ним стоял Джисон — омега, который работал в RC, которого Минхо называл «милый мой». На нём была свободная белая рубашка, из-под которой виднелись ключицы, и джинсы, выделяющие талию. Волосы были растрепаны, щёки раскраснелись от жары. Хёнджин кивнул, и Джисон сел напротив. — Ты чего такой кислый? — спросил Хан, подзывая бармена и заказывая себе текилу. — Напился, что ли? — Пытаюсь, — ответил Хёнджин. — Пока безуспешно. — А надо? — Надо. Джисон долго смотрел на него. Потом вздохнул. — Послушай, Хёнджин, — сказал он. — Я не лезу в чужие дела. Но когда я вижу, как мой лучший друг страдает, а его друг детства заливает горе в баре, я не могу молчать. — Кто сказал, что я заливаю горе? — буркнул Хёнджин. — Твои глаза, — спокойно ответил Джисон. — И твой третий виски за полчаса. Хёнджин промолчал. — Очнись, — мягко сказал Джисон. — Подумай о себе хоть раз. Выбери себя. Сколько лет прошло? Ты любишь Минхо? Или любишь воспоминания о нём? Это даже не любовь, Хёнджин. Это привычка. Привычка быть рядом. Привычка ждать, что однажды он посмотрит на тебя иначе. Но он не посмотрит. — Откуда ты знаешь? — прошептал альфа. — Потому что я знаю, как он говорит о Чане, — ответил Джисон. — Я вижу его глаза. Они загораются, когда он слышит его имя. И гаснут, когда он вспоминает, что они расстались. Он любит его. Всегда любил. И, наверное, всегда будет. А ты… ты заслуживаешь большего, чем быть вечным «штурманом» в его жизни. Не в машине, в жизни. Хёнджин молчал долго. Так долго, что Джисон уже начал жалеть, что заговорил. — Никогда не думал, — наконец сказал Хёнджин, — что даже тогда, в начале, я, возможно, не любил его. Может, просто восхищался? Может, мне нужен был кто-то, кто поведёт за собой? А Минхо просто оказался рядом. — Может быть, — кивнул Джисон. — Но это не значит, что твои чувства были ненастоящими. Они были настоящими. Просто они были не о нём. Они были о тебе. О том, чего тебе не хватало. Хёнджин поднял голову и посмотрел на омегу напротив. В тусклом свете бара его лицо казалось мягким, почти нежным. Джисон смотрел на него без жалости, без сочувствия — просто с пониманием. И от этого на душе стало легче. — Спасибо, — сказал Хёнджин. — Я… я и не думал, что именно это мне нужно услышать. — А я подумал, — Джисон улыбнулся. — Тебе больше этого никто не скажет. Только тот, кто смотрит со стороны. Они посидели ещё немного, молча. Потом Хёнджин допил виски, встал и надел куртку. — Пойду, — сказал он. — Домой. Дети, наверное, уже спят. — Удачи, Хёнджин, — сказал Джисон. — И помни: ты тоже заслуживаешь быть счастливым. Не чужим счастьем. Своим. Хёнджин вышел на улицу. Ночь была холодной, звёздной, ветер трепал короткие волосы. Он глубоко вдохнул, и в груди вдруг стало легче — будто кто-то открыл окно после долгой, душной зимы. Он не забыл о Минхо. Нет. Это было бы слишком просто, слишком по-голливудски. Но он посмотрел на это по-новому. Возможно, он наконец сможет начать жить дальше. Своей жизнью. А после подумал о Джисоне. Который не боится ранить, если рана — это лекарство. И был благодарен. Очень благодарен.