Sweet Gasoline

Долгие полтора месяца, что Минхо практически не тренировался как пилот, ожидая свою машину и тренируясь как штурман Чонгука, наконец подошли к концу. Эти шесть недель растянулись в бесконечность. Каждый день Минхо просыпался с мыслью о том, что сегодня — возможно, сегодня — Хосок позвонит и скажет: «Приезжай, твоя малышка готова». Но дни сменялись днями, а телефон молчал. Минхо изучал раллийные трассы, привыкал к стилю Чонгука, учился читать дорогу быстрее, чем пилот успевал о ней подумать. И ждал. Ждал, когда снова сядет за руль. Когда почувствует под пальцами знакомую вибрацию. Когда двигатель зарычит так, что кровь в жилах закипит. Сегодня Хосок привез его машину в клуб. Наконец-то. Наконец. Поэтому омега ехал туда очень воодушевленным — таким, каким не чувствовал себя уже давно. С тех пор, как… с тех пор, как в последний раз гонял. Солнце светило ярче — ему не казалось, это действительно было так. Облака разбежались в стороны, пропуская золотистые лучи, которые падали на асфальт и заставляли каждую лужицу сверкать, как маленькое зеркало. Ветер, врывающийся в открытое окно машины, трепал пепельно-фиолетовые волосы, и Минхо улыбался. Просто улыбался, без причины, без повода — потому что внутри распирало счастье, которое не получалось сдерживать. Он включил музыку — не громко, так, фоном — и позволил себе наслаждаться моментом. Дорога до клуба была пустой, и он вел Audi спокойно, не торопясь, впитывая каждую секунду этого утра. Мысли о Чане он отгонял. Сегодня — не тот день. Сегодня — день победы. Сегодня — день возвращения. Подъезжая к клубу, он сразу заметил машину Хосока. Большой чёрный внедорожник, весь в грязи после дальней дороги, стоял на парковке у входа. Альфа приехал даже раньше времени — Минхо знал, что Хосок не отличался пунктуальностью, если дело не касалось чего-то важного. И вряд ли он примчался сюда от сильного желания отдать Ли его малышку. Скорее, от сильного желания поцеловать главу клуба. За эти полтора месяца Минхо слишком много раз пришлось быть свидетелем того, как менялся знакомый альфа-механик рядом с Юнги. Суровый, вечно промасленный, с руками, которые могли починить любой двигатель, Хосок превращался в щенка, стоило фарфоровому омеге войти в комнату. Невольно Минхо каждый раз задумывался, были ли они с Чаном настолько отвратительными. Наверное, да. Наверное, со стороны это выглядело так же умильно и тошнотворно одновременно. Но Минхо прогонял эти мысли прочь. Не сейчас. Не сегодня. Он зашёл в здание, кивнул охраннику — тот уже привык к нему и только махнул рукой, не проверяя пропуск, — и направился к боксам. Хосок уже был там. Альфа стоял у открытых ворот, скрестив руки на груди, и смотрел на машину, которая блестела в утреннем свете, проникающем сквозь высокие окна. На нём была обычная футболка, джинсы, кепка, надетая задом наперёд, и на лице — довольная, почти гордая улыбка. — Приехал, — сказал он, не оборачиваясь. — А я уж думал, что не дождёшься и уйдёшь в ралли. — Ты издеваешься? — Минхо подошёл ближе, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я рвал и метал каждую минуту этих полутора месяцев. — Я знаю. Чонгук жаловался, что ты ему мозг вынес звонками. — Чонгук — мой друг. Он обязан терпеть мои капризы. — Друзья не обязаны. Друзья — это те, кто сам выбирает быть с тобой даже когда ты невыносим. — Хосок повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Но ты прав. Чонгук — друг. И я — твой друг, Минхо. Поэтому я сделал для тебя то, что не сделал бы ни для кого другого. Он шагнул в сторону, открывая обзор. Mercedes-AMG GT3 Evo стоял в луче света, падающего из окна, и блестел свежей краской. Цвет был глубоким, тёмно-зелёным, с металлическими вкраплениями, которые вспыхивали багрянцем при попадании солнечных лучей. Он был агрессивным, низким, припавшим к земле, как хищник перед прыжком. — Вот это да, — выдохнул Минхо, подходя ближе. — Это… она прекрасна. — Она — психованная и неуправляемая тачка, — поправил Хосок, похлопывая по капоту. — Прямо как ты. Я сделал всё, что мог: подвеску занизил так, что она жестче, чем твой характер, тормоза поставил карбоновые, двигатель перепрошил, чтобы отдачу с низов поднять. Она будет жрать повороты на завтрак. Но если ты не справишься, убьёт. — Ты так обо мне заботишься, — усмехнулся Минхо, проводя пальцами по холодному металлу. — Я тронут. — Я забочусь о том, чтобы ты не разбил машину, на которую я потратил месяц жизни, — парировал Хосок. — И о том, чтобы Юнги не расстроился, если ты превратишься в лепешку на первом же повороте. — Ах вот оно что, — Минхо закатил глаза. — Тебя волнует только мнение Юнги. — Тебя это удивляет? — Нет, — Минхо усмехнулся, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. — Нисколько. Он обошёл машину вокруг, рассматривая каждую деталь. Широкие колёсные арки, огромное антикрыло сзади, агрессивный передний бампер с огромными воздухозаборниками. Номер 25 — его номер — был нанесён на дверцы. — Номер оставил, — заметил Хосок. — Намджун подсказал. Он уверен, что ты будешь рыдать, если сменишь. — Намджун слишком много говорит, — буркнул Минхо, но его голос дрогнул. Он сел за руль. Кресло обхватило его, как кокон — жесткое, карбоновое, без лишнего комфорта, идеально. Руки легли на руль — новый, с кожаной оплёткой, с кнопками управления, которых раньше не было. Запах в салоне был новым — кожа, пластик, металл, и ни намека на Чана. Минхо закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. — Заводи, — сказал Хосок, отходя к стене. Минхо нажал на кнопку стартера. Двигатель ожил — низкий, рычащий звук, который разнёсся по пустому боксу, отразился от стен и ударил в грудь. Машина вибрировала, дрожала, как живая, как дикий зверь, которого только что разбудили. Минхо улыбнулся. — Погнали. Он вывел машину на трассу. Асфальт здесь был не такой, как в RC. Старый, потрескавшийся, с заплатками и выбоинами. Местами — трещины, в которые могли провалиться колеса. Местами — кочки, которые заставляли машину подпрыгивать на скорости. Трасса не была в идеальном состоянии — ON Racing не мог позволить себе такой же уровень обслуживания, как у конкурентов. Но это была его трасса. Его дом. Отныне. Первый круг Минхо прошёл медленно, привыкая к машине, к поведению подвески, к тому, как реагируют тормоза, как подхватывает двигатель на выходе из поворотов. Mercedes был другим — не таким, как Ferrari. Не таким, как Aston. Более жестким, более требовательным. Он не прощал ошибок. Он наказывал за лишние движения. — Ну как? — спросил Хосок по рации. — Жив? — Пока да, — ответил Минхо, проходя очередной поворот. Машину занесло на выбоине — он поймал занос, выровнял, выжал газ. — Но эта стерва пытается вывести меня из игры. — Я же говорил. — Заткнись. Второй круг. Минхо добавил скорости. Третий — ещё. К четвёртому он уже чувствовал машину — не как инструмент, а как продолжение своего тела. Каждая кочка, каждая трещина, каждая выбоина отдавалась в спину, в руки, в кончики пальцев. Он знал, где можно нажать газ, где лучше сбросить, где рискнуть, а где переждать. Пятый круг. Шестой. Седьмой. Время летело. Минхо не думал ни о чём — только о трассе, только о поворотах, только о том, как колёса борются за сцепление с асфальтом. Ветер свистел за стеклом, двигатель ревел на пределе, сердце колотилось где-то в горле. Он был счастлив. По-настоящему, безудержно, забывая о боли, о прошлом, о том, что его ждет за пределами трассы. На десятом круге Хосок скомандовал заезжать на пит-лейн. Минхо нехотя сбросил скорость, заехал в бокс и заглушил двигатель. Тишина, которая наступила после, была оглушающей. — Ну что там? — спросил он, вылезая из машины. Хосок смотрел на секундомер. Его лицо было странным — смесь шока, восхищения и чего-то ещё, чего Минхо не мог определить. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — Ты проехал десять кругов, — медленно сказал Хосок. — По этой убитой трассе. На новой машине. Которую никогда не пилотировал раньше. — И? — И твоё время всего на три секунды хуже лучшего результата третьего места прошлого сезона на идеальном треке. Минхо замер. — Что? — Ты слышал. Они стояли в тишине, и Минхо чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, почти пугающее. Надежда? Азарт? Счастье? — Вот чёрт, — выдохнул он. — Вот именно, — кивнул Хосок. В этот момент в бокс вошёл Юнги. Он был в легкой рубашке, закатанной до локтей, и домашних штанах — видимо, только что поднялся. Его волосы были растрепаны, глаза заспанные, но в них горел острый интерес. — Ну? — спросил он, глядя на Хосока. — Не поверишь, — ответил альфа. — Попробуй. Хосок показал ему секундомер. Юнги посмотрел. Помолчал. Потом перевёл взгляд на Минхо. — Ты, — сказал он. — Ты ведь шутишь? — Никогда не был так серьёзен, — ответил Минхо, пряча улыбку, но у него плохо получалось. Юнги покачал головой. — Хосок, ты не говорил, что он настолько хорош. — Я говорил, что он гений, — поправил Хосок. — Нет, ты говорил, что он просто очень талантливый гонщик. — Я врал, чтобы ты не вынес мне мозги. Юнги злобно посмотрел на мужа, а после шагнул к Минхо, взял его за плечи и посмотрел прямо в глаза. — Слушай меня, — сказал он. — Ты победишь. Я не знаю, как, не знаю, когда. Но ты победишь. Мы не зря тебя взяли. Я не зря решил рискнуть. Понял? Не зря. Минхо смотрел на него — на этого хрупкого омегу, в глазах которого горел огонь, — и чувствовал, как что-то внутри переворачивается. Не от страха. От гордости. От того, что наконец-то кто-то сказал ему то, что он хотел услышать. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я не подведу. — Знаю, — кивнул Юнги. — Иначе я лично тебя убью. А теперь пошли завтракать, я голодный. И пусть Хосок расскажет, что он там ещё наколдовал с этой машиной, чтобы я понимал, сколько нам это стоило. *** Чан в это время уже подъезжал к школе Сынмина. После начала работы с психологом ему и правда стало спокойнее. Не легче — спокойнее. Голова перестала раскалываться от каждой мысли о Минхо. Кошмары не исчезли, но стали тише, не такими оглушающими. Он научился дышать — ровно, глубоко, без надрыва. Учился жить с тем, что сделал. И с тем, что, возможно, никогда не сможет исправить. Последние две недели он пытался как-то связаться с Минхо, чтобы увидеться с детьми. Писал — не отвечал. Звонил — сбрасывал. Так что пришлось вызванивать Сынмина, который уже отпрашивался у папы. Сына, к слову, также пришлось уговаривать — мальчик не хотел разговаривать с отцом, но после долгих уговоров согласился на встречу. Один раз. Чан надеялся, что это начало пути назад. Школа как всегда поприветствовала его открытыми воротами и огромным количеством учеников. Альфа вышел из машины, высматривая сына. Вокруг бегали дети, кричали, смеялись, родители обнимали их, целовали в макушки, и у Чана защемило сердце. Он вспомнил, как сам забирал Сынмина из школы. После они ехали в детский сад за младшими. Там Феликс бежал к нему, раскинув руки. Чонин важно шёл следом, неся свой рюкзак. Спустя пять минут наконец показался учитель Сынмина, а там и класс маленького альфы. Бан заметил его сразу. Казалось бы, они не виделись не настолько давно, но ребёнок уже так вырос. Стал взрослее. Плечи расправились, взгляд стал твёрже, в лице проступили новые черты — такие знакомые, такие родные. Он всё больше походил на Чана. И от этого становилось и радостно, и больно одновременно. Странное ощущение появилось внутри — смесь гордости и тоски. — Минни! — радостно воскликнул Чан, махнув рукой. Сын повернулся в его сторону, попрощался с друзьями и учителями — чинно, по-взрослому, — а после направился к отцу. Бан очень надеялся обнять своего ребёнка, прижать к себе, вдохнуть запах его волос, который помнил с того самого дня, когда Сынмин родился. Но мальчик лишь холодно на него посмотрел — серьёзно, оценивающе, как смотрит на чужака, — кивнул и забрался в машину на заднее сиденье, даже не попытавшись сесть рядом. Что ж, Сынмин и правда защищает папу. Как сам Чан и учил. «Альфа должен защищать свою семью, своего омегу, своих близких». Не ожидал только, что это сыграет с ним злую шутку. Похоже, вымаливание прощения только перед Минхо ситуацию не разрешит. Придётся проходить этот путь с каждым членом семьи отдельно. — Эм, щеночек? — неуверенно спросил Чан, садясь за руль и глядя в зеркало заднего вида. — Да? — ответил сын, приподняв одну бровь. Выражение лица было непроницаемым. — Едем за Феликсом и Чонином? — Конечно, если у тебя, отец, нет других детей или дел. Или другого папы для нас. Чан на это лишь тяжело вздохнул. Сын был прав. Он сам во всем виноват. И сейчас ему оставалось только смириться и пытаться исправить то, что ещё можно исправить. Он завёл двигатель, выжал газ и выехал со стоянки. *** К счастью, в садике двойняшек приём был более радушным. Ну, как минимум наполовину. Феликс, как только его увидел, закричал на всю улицу: «Отец! Отец приехал!» — и бросился на шею Чану, обхватив его ноги руками. Он подпрыгивал, смеялся, что-то говорил — быстро, неразборчиво, захлебываясь от восторга, — и это было так трогательно, что у Чана защипало в глазах. Он присел на корточки, обнял сына, прижал к себе, чувствуя, как маленькое тёплое тело дрожит от переполняющих эмоций. — Отец, я скучал! — сказал Феликс, отстраняясь и глядя на него огромными зелёными глазами. — Ты почему не приезжал? Мы ждали, а ты не приезжал. — Прости, — тихо ответил Чан, проводя рукой по золотистым волосам. — Я… я был занят. Не мог. Но теперь я здесь. — А папа Минхо говорит, что ты много работал, — доверительно сообщил Феликс, понижая голос до шепота. — Что у тебя было много дел. Очень-очень сильно много. И поэтому ты не мог приехать. Чан сглотнул ком в горле. — Да, — сказал он. — Настоящий завал. Не продохнуть. Но теперь лучше. — Тогда поехали мороженое есть! — потребовал Феликс, хватая его за руку. Чонин, который стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой с непроницаемым лицом, наконец подошёл. Он не бросился на шею, не закричал, не запрыгал. Он просто подошёл, остановился в шаге от отца и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем же взглядом, которым когда-то смотрел на Хёнджина. Чан замер, не зная, что делать. — Здравствуй, отец, — наконец сказал Чонин. — Здравствуй, Нини, — ответил Чан. Мальчик шагнул вперёд и обнял его — коротко, почти по-взрослому, но Чан почувствовал, как маленькие руки сжались на его спине. И в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Я тоже скучал, — тихо сказал Чонин, уткнувшись носом в плечо отца. — Но ещё я очень злюсь. Мы с Сынмином очень злимся. Вот. — Я знаю, — прошептал Чан, поглаживая сына по спине. — Ты имеешь право. Вы оба имеете. — Хорошо, — Чонин отстранился, вытер глаза — то ли от слёз, то ли просто так — и взял Феликса за руку. — Поехали уже. Чан выпрямился, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Они сели в машину — Феликс на переднее сиденье, рядом с отцом, потому что он «самый маленький и должен быть на самом безопасном месте», Чонин и Сынмин сзади. Чан завёл двигатель и спросил: — Куда хотите? — В парк! — закричал Феликс. — В парк, — эхом отозвался Чонин. — В парк, — кивнул Сынмин, и в его голосе наконец-то появились тёплые нотки. Чан улыбнулся — впервые за долгое время. Они заехали в кафе, взяли с собой пиццу, картошку фри, наггетсы, газировку и мороженое — много мороженого, всех видов и цветов, — и поехали в парк. Тот самый, где они были все вместе в прошлом году. Где Феликс построил замок из песка, Чонин собирал ракушки, Сынмин читал книгу под деревом, а Минхо сидел рядом с Чаном и смеялся. Парк был почти пустым — будний день, все на работе, в школе. Они нашли свободную скамейку, расстелили плед, разложили еду. — Пап, а можно я буду есть мороженое первым? — спросил Феликс, не дожидаясь ответа, уже запустив руку в пакет. — Если съешь сначала пиццу, — сказал Чан. — Это нечестно! — Это полезно. — Папа разрешает есть мороженое первым! — Папа вас балует, — вздохнул Чан. — Но сейчас я главный. Ешь пиццу. Феликс надул губы, но послушался. Чонин молча взял кусок пиццы, откусил и спросил: — Отец, а ты теперь будешь нас забирать? Или это только сегодня? Чан замер. Вопрос был неожиданным — и тяжёлым. — Я буду стараться, — честно ответил он. — Я хочу вас забирать. Но это зависит не только от меня. — От папы? — спросил Чонин. — Нет, что ты, Нини. У меня всё ещё много работы. А ещё нужно вымаливать прощения у вашего папы, — кивнул Чан. — Вы ведь знаете, это очень нелегко. Ну и конечно же вы. Если хотите, я постараюсь вырываться чаще. — Мы хотим, — сказал Феликс, жуя пиццу. — Правда, хотим. Ты же наш отец. А ещё мы любим мороженое! Чан сглотнул. В горле застрял ком. Сынмин молчал, но Чан видел, как он смотрит на него — и в этом взгляде больше не было льда. Была только осторожность. И надежда. — Сынмин-а, — позвал Чан. — Ты как? Не против? — Нормально, — коротко ответил мальчик. — А ты? — Я… я скучал. Очень. — Мы тоже, — тихо сказал Сынмин, отворачиваясь. — Я знаю, — кивнул Чан. — Я постараюсь все исправить. — Не старайся, — твёрдо сказал Сынмин. — Сделай. Пожалуйста. Чан посмотрел на него — серьёзного, взрослого, с глазами, в которых читалась боль и мудрость, не свойственная семилетнему ребёнку, — и почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он взял сына за руку, сжал. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю. Они сидели в парке долго. Ели пиццу, потом мороженое — много, всех цветов, — смотрели на облака, бегущие по небу. Феликс построил замок из палок и листьев и назвал его «дом папы Чана». Чонин нарисовал на асфальте машину. Сынмин рассказал о школе, о друзьях, о том, что начал учить английский и что учительница его хвалит. Чан слушал. Просто слушал, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд. Он боялся, что этот момент закончится. Что дети снова уйдут в свою жизнь, где ему нет места. И он не знал, сможет ли выдержать это снова. Когда солнце начало клониться к закату, они собрались и поехали в квартиру Чана. Квартира была пустой. Чистой — Сынмин заметил, что убрано, — но пустой. С тех пор как Минхо с детьми ушли, Чан почти не жил здесь — ночевал в клубе, приходил только переодеться и принять душ. Но сегодня он хотел, чтобы дети были здесь. В доме, где они когда-то были счастливы. — Посмотрю свою комнату! — закричал Феликс, вбегая в коридор. — Там ничего не изменилось, — сказал Чан, посмеиваясь. — Это всё ещё ваша с Нини комната. — Мы снова будет спать вместе? — спросил Чонин. — Да, — кивнул Чан. — Грустно, но ничего, — сказал Феликс, прижимаясь к ноге отца. — Бывает, — ответил Чан, поглаживая его по голове, не в силах сдержать улыбку. Они прошли в гостиную. Феликс сразу забрался на диван, Чонин сел рядом, Сынмин остался стоять у окна, глядя на улицу. Чан стоял посреди комнаты и не знал, что делать. — Отец, а ты умеешь готовить? — спросил Феликс, прерывая тишину. — Немного, — ответил Чан. — А что? — Яичницу. — Только яичницу? — И рамён. — Это еда для малышей, — фыркнул Чонин. — А ты и есть малыш, — парировал Феликс. — Я не малыш! Я уже большой! — Нет, ты маленький! Я старше тебя на пять минут! — Ликс, Нини, — вмешался Сынмин, и они замолчали. — Отец, давай купим фруктов? — Конечно, — сказал Чан. — Я закажу. *** На столе стояла целая фруктовая корзина. В ней была клубника, персики, виноград, манго и многое другое. Дети увлеченно ели, а Чан сидел рядом и смотрел на них. На Феликса, который смеялся, показывая что-то в мультике. На Чонина, который серьёзно кивал, хотя явно не понимал, что происходит. На Сынмина, который украдкой бросал на него взгляды, когда думал, что отец не видит. — Сынмин-а, — позвал Чан. — М? — Спасибо тебе. За то, что согласился прийти и уговорил папу. — Не за что, — ответил мальчик, отворачиваясь. — Папа сказал, что ты должен быть в нашей жизни. Что ты очень хороший. Он не хочет, чтобы мы тебя теряли. И чтобы мы на тебя злились. Даже если вы больше не вместе. Чан почувствовал, как сердце сжалось. Минхо. Он всё ещё думал о нём. О них. О семье. — Я тоже не хочу вас терять, — тихо сказал он. — Тогда не теряй, — ответил Сынмин, наконец поворачиваясь к нему. В его глазах блестели слёзы. — Это так просто. Просто не теряй. Чан шагнул к нему, обнял, прижал к себе. Сынмин сначала напрягся, потом расслабился и обнял в ответ — крепко, по-настоящему, как в детстве. — Прости, — прошептал Чан. — Прости меня. — Прощу, — ответил Сынмин. — Если ты всё исправишь. Чан кивнул. Они стояли так долго. Феликс подбежал и повис на них сверху, смеясь. Чонин подошёл и просто остался стоять рядом — молча, без слов, но Чан понял. Когда дети уснули — Феликс на диване, под одеялом, Чонин рядом, свернувшись калачиком, Сынмин на кресле, с телефоном в руке, — Чан сидел в темноте и смотрел на них. Ветер шевелил занавески, за окном шумел город, а здесь, в этой комнате, было тихо. Спокойно. Почти как раньше. Он думал о Минхо. Снова. О том, что сказал Сынмин: «Просто не теряй». О том, что психолог говорил на последней сессии: «Вы не можете контролировать чувства других. Вы можете контролировать только свои поступки. Если вы любите — покажите это. Не словами. Делами». Чан закрыл глаза. В комнате всё ещё было тихо. Только дети спали, и за окном шумел город. Чан сидел и смотрел на них. Смотрел и думал. О том, как вернуть свою семью. О том, как стать тем, кто им нужен. О том, как не потерять. *** А в другой части города, Минхо сидел на кухне, пил чай и смотрел на телефон. На экране — фотография Чана с детьми в парке. Сынмин прислал. «Мы были в парке, теперь у отца. У него чисто. И очень пусто. Всё хорошо. Скучаем». Минхо смотрел на эту фотографию и не знал, что чувствовать. — Идиот, — сказал он в тишину. — Ты идиот, Бан Чан. Он поставил чашку на стол, закрыл телефон и пошёл спать. Завтра — тренировка. Завтра — гонка. Завтра — новая жизнь. Но сегодня — сегодня он позволил себе подумать о нём. О том, кто разбил его сердце. О том, кто всё ещё был в нём. О том, кого он, наверное, никогда не перестанет любить.