Глас проклятых

Весь день Мира наблюдала за бытом волхвов. Ей всегда казалось, что их жизнь скрыта за завесой тайн. Что каждое их движение наполнено магией, каждое слово пропитано силой. И будто все мирские заботы и дела чужды им. Но чем больше она смотрела, чем дольше наблюдала, тем яснее понимала, что они обычные люди. Они так же топят печь, ухаживают за домом, кормят скотину, стирают свои вещи и готовят еду. И всё же проскальзывало нечто странное в их повседневности. Незначительные, мелкие детали, которые вплетались в обыденность и создавали новые ритуалы. Прежде чем зажечь огонь, они замирали, прикладывая ухо к печному устью. Словно прислушивались к поленьям, ждали дозволения зажечь их. Когда они связывали пучки трав, то всегда завязывали необычные узлы. Для каждого вида трав — свой особенный узел. От каждого засушенного пучка отрывали несколько листков или соцветий, разминали в пальцах и сдували, пуская по комнате, нашептывая что-то неразборчивое под нос. В эти мгновения воздух становился гуще, а звуки затихали, и Мире чудилось, что весь мир ждёт, пока волхвы завершат свой ритуал и лишь тогда снова получит дозволение заговорить и ожить. Юная жрица смотрела на всё это и понимала: их быт — это та же повседневность, только вплетённая в ткань знаков и намёков. Для чужого глаза они остаются загадкой, но для самих волхвов — это простая жизнь, где тайна живёт не в великих обрядах, а в мелочах. Стана занималась своими делами. Варила отвары, вышивала знаки силы и защиты на одежде волхвов, вырезала новые амулеты. Её действия были уверенными, выверенными и выточенными годами. Но благодаря этому дню Мира поняла, что не так страшна ведьма, как её рисуют. Груба, своенравна, но не жестока. И колдовство её, хоть и отличается от того, что делают волхвы, но несёт ту же роль, платит ту же цену, а может и большую. Ближе к вечеру волхвы сели за стол, поставили блюда и принялись ужинать. — Чего сидишь? Иди есть. Голод не придаёт сил, а отнимает. А силы нам всем понадобятся. Мира нерешительно поднялась и присоединилась к волхвам. И только ведьмы не было за столом. «Интересно, почему она не со всеми?» — подумала Мира. — А почему за стол не… — хотела спросить Мира, но Береслав прервал её. — Стана не хочет ужинать, — сухо отрезал волхв. Мира не притронулась к еде. Лишь смотрела на яства и думала о своём. Она думала об испытании, которому её подвергнут волхвы и Боги этой ночью. Думала о Стане, которая странно на неё глядела своим ведьминским взглядом, но не напугала, а лишь заставила желать её узнать. Что скрывает ведьма? О чём тоскует? В сумерках на стенах вспыхивали отблески, хотя ни свечи, ни огня рядом не было. Волхвы не удивлялись — принимали это как часть привычного порядка, как будто свет сам по себе был их спутником. Волхвы собрали свои вещи и вместе с Мирой отправились в лес. Тени становились гуще, и каждый шаг казался частью обряда, хотя никто не произносил слов. Но вскоре она заметила странное: шаги волхвов стихли, их силуэты растворились в темноте. Мира осталась одна, окружённая лесом, который вдруг показался чужим — не тем, что она знала прежде. Деревья вытянулись, их ветви переплелись, образуя своды и закрывая небосвод. Воздух стал вязким, и в нём слышался шёпот, не принадлежащий ни зверю, ни человеку. Ни луна, ни звёзды не были в состоянии пробиться светом сквозь густые ветви, но всё вокруг было сумеречным, серым. Она поняла: это не тот лес, а иной, где живут силы, скрытые от обычного глаза. И тогда из-за деревьев раздался смех. Пугающий, похожий на треск сухих веток. Из тьмы вышла шишига. На первый взгляд — уродливая женщина с длинными космами, блестящими, как мокрый мох. Но её глаза были пустыми, чёрными, а движения слишком быстрыми, словно она скользила, не касаясь земли. Она протянула руки, длинные и костлявые, и ученице жрицы показалось, что пальцы её — это корни, готовые оплести и загубить. — Ты пришла не туда, куда следовало, — прошипела нечисть. — Теперь лес заберёт твоё сердце. Юная жрица отступила, но вокруг не было ни тропы, ни выхода. Лишь бескрайние, непроходимые лесные просторы и глаза духа, готового отнять её жизнь. Мира почувствовала, как холод пробирается под кожу. Она сделала шаг назад, но земля под ногами будто ожила. Корни извивались, хватая её за ступни, мох затягивал, как болотная топь. — Я не боюсь тебя, — выдохнула она, хотя голос дрогнул. Шишига склонила голову набок, и её космы зашевелились, будто в них прятались живые змеи. — Не боишься? — хрипло рассмеялась нечисть. — Тогда докажи. И шишига бросилась на девушку. Их тела столкнулись с такой силой, что казалось, сами деревья покачнулись, а по земле прошла дрожь. Когти нечисти рассекали воздух, оставляя за собой резкий запах сырости и гнили, а Мира едва успевала уклоняться, чувствуя, как острые ветви царапают её плечи. Корни, ожившие под ногами, хватали её за ступни, тянули вниз, и каждый рывок освобождения оставлял на коже кровавые полосы. Шишига смеялась, и её смех был похож на треск ломаемых костей. С каждым новым броском она становилась быстрее, будто сама тьма подталкивала её вперёд. Мира, задыхаясь, схватила камень и ударила им по лицу нечисти; раздался хруст, словно треснула старая древесина, и из пустых глазниц шишиги брызнула чёрная жидкость, похожая на смолу. Но вместо того чтобы отступить, нечисть завизжала и навалилась на девушку с ещё большей яростью, стараясь повалить её на землю. Они сцепились, катаясь по земле: космы шишиги били, как плети, оставляя на коже жгучие следы, а руки Миры отчаянно отталкивали её, царапая и раздирая. Лес вокруг будто ожил. Корни извивались десятками змей, деревья качались и скрипели, подбадривая нечистую силу. Борьба превратилась в жестокое, почти звериное сражение, где каждая из них пыталась вдавить другую в землю, и казалось, что сам лес жаждет крови, дрожа от ярости и предвкушения. Шишига вцепилась в Миру с яростью, когти её рассекали кожу, оставляя глубокие раны на руках, плечах и лице. Ладонь девушки была рассечена, кровь струилась, и силы стремительно покидали её. Она запуталась в корнях и космах нечисти, дыхание стало прерывистым, и мысль о скорой гибели уже легла тяжёлым грузом в сердце. Но вдруг сквозь шум леса донёсся шёпот — тихий, настойчивый, будто сам воздух говорил ей: «Нарисуй громовой знак». Этот шёпот повторялся, доходил со всех сторон, заполняя собой тишину леса, но казалось, что шишига не слышит этот голос. Мира собралась с остатками сил, рывком откинула шишигу прочь, и этого мгновения хватило, чтобы прижать окровавленную ладонь к платью. Торопливо, дрожащей рукой она выводила знак, и ткань, напитываясь её кровью, проступала на себе спасительным узором. Шишига застыла, глаза её расширились, в них мелькнул страх. На миг лес замолк, а затем нечисть заорала. Пронзительно, так, что дрогнули ветви. И, словно разорванная самой тьмой, она метнулась прочь, растворяясь в чащобе, оставив Миру среди дрожащих теней и шёпота, который теперь звучал как одобрение. В этот миг Мира вспомнила слова Станы, сказанные утром, почти невзначай: «Лес не прощает слабину». Она закрыла глаза и прислушалась. Шёпот ветвей стал понятнее — не угроза, а зов. Лес не хотел её смерти, он испытывал её. Мира опустилась на колени, коснулась ладонью влажной земли и прошептала: — Я пришла не осквернять, не разрушать. Я пришла учиться, — сказала девушка и закрыла глаза. И в тот же миг вернулись звуки ветра, мох под руками стал сухим и тёплым, а на её плечо легла чья-то рука. Мира открыла глаза и увидела знакомый лес. Цветной и родной. Впереди клубился туман, а вокруг неё стояли три волхва. Взгляды их были серьёзны, лица напряжены. — Где была? Кого видела? — спросил Венедор, опережая Береслава. — В лесу… В каком-то другом лесу. Одновременно и этот, и другой. И… Там была шишига. Она пыталась меня убить. Но… Лес шепнул нарисовать знак. И она ушла. Мира перевела взгляд на свои руки. Те на самом деле были изранены. Кровь запеклась и смешалась с грязью. Платье было испачкано кровью, но знак, нарисованный на подоле, всё так же чётко был виден. — Вернулась — и то хорошо, — сказал Береслав, но лицо его выражало задумчивость. Он что-то не договаривал, и Мира видела это, но спрашивать сил уже не было. — Пойдём. Хватит с тебя на сегодня. — Почему я туда попала? И… Я могла умереть? — Могла. Лес испытывал твою силу. Если бы сгинула, осталась бы бродячей душой в том месте, а на твоё место Боги бы избрали новую душу, — Береслав говорил уверенно, будто не заботясь о жизни юной ученицы. — Но я рад, что тебе хватило силы. Ауда слабеет, деревне нужна новая жрица. Раз ты выбралась, значит, Боги сделали верный выбор. Венедор и Володарь подхватили девицу и помогли идти. Береслав в задумчивости шёл впереди. Лес выпустил их быстро. У самой кромки стояло какое-то животное, скрытое во тьме ночи. Когда волхвы с юной жрицей приблизились, животное двинулось в их сторону. Оно приблизилось быстро, игриво виляя хвостом. «Как давно я не видела лисиц!» - искренне удивилась Мира. Она пробежала круг вокруг людей, будто совсем не боялась их. Подошла к юной жрице, прижалась головой к ноге, давая понять, что зла не уготовила. Поднялась на задние лапы, а передние вытянула к девичьей груди. Хвост лисицы оплёл ногу. Несколько мгновений длился этот неожиданный жест, а потом лисица так же быстро махнула хвостом и скрылась в глубинах леса. — Ну что ж, значит, ты у нас теперь лисица. Жрица с этим животным будет сильной, — сказал Береслав, и процессия двинулась дальше, в деревню.