Глас проклятых

В деревне было тихо. Даже скорее глухо. Люди мирно спали в своих хатах, скот дремал в хлевах. И только в двух избах горели свечи. Где-то на одном краю деревни не спала старая жрица, беседуя с Богами и пытаясь увидеть грядущее. На другом же краю деревни не спала ведьма. Что-то тревожило её душу, разрывало изнутри, будто давно зажившие раны снова открылись и начали кровоточить. Волхвы привели Миру к своей избе. Руки девушки дрожали от встречи с нечистой силой, кожа и без того бледная, стала ещё светлее, прозрачнее. Свечи освещали комнаты избы, в печи потрескивали дрова, разогревая горшок, стоящий в устье. В нём кипел травяной отвар, разнося по хате горький аромат. Но ведьмы нигде не было видно. Береслав прошёл вглубь избы, туда, где не горели свечи и мрак скрывал дверь в покои Станы. Венедор и Володарь остались с Мирой. Лица их были суровы, будто думали они о чём-то страшном. Из глубин дома доносились голоса. Это волхв говорил о чём-то с ведьмой. Но как Мира ни пыталась уловить их слова, слышала только неразборчивые звуки. Через несколько минут волхв вернулся, поглядел на Миру и молча вышел из избы. Венедор и Володарь последовали за ним, оставив юную жрицу в полном непонимании. — Пей, — сказала Стана, внезапно появившаяся словно из ниоткуда. В руках она сжимала большую глиняную кружку, наполненную до краёв мутно-зелёной жидкостью. Мира аккуратно взяла отвар из рук ведьмы и сделала глоток. Настой был горячим, пах полынью, зверобоем и чем-то с едва уловимой сладостью. Руки, обхватившие кружку, постепенно переставали дрожать. Каждый глоток обжигал язык, горечь сдирала горло, но именно это сейчас успокаивало, дарило ощущение чего-то привычного и родного. Ведьма наблюдала за ней. Лицо её было освещено колеблющимся светом свечи: резкие тени ложились на скулы, глаза блестели, будто в них отражалась вся тьма ночного неба. Она молчала, но в этом молчании было больше слов, чем в любой речи. Низким, чуть хрипловатым, но удивительно мягким голосом наконец сказала ведьма: — Ты боишься. — Да, — призналась Мира, не поднимая глаз. — Но не знаю, чего именно. Не знаю… или боюсь признать? Стана чуть улыбнулась, и эта улыбка была не насмешкой, а признанием, будто она сама знала этот страх. Она протянула руку, бережно поправила выбившуюся прядь волос у Миры. Юная жрица вздрогнула, но не отстранилась. «Почему я не двигаюсь? Почему это прикосновение кажется правильным, будто оно должно было случиться?» Тишина в избе стала густой, вязкой. За стенами деревня спала, и только ветер шуршал в соломе крыши. Казалось, что весь мир сузился до этой комнаты, до свечи, до двух женщин, сидящих друг напротив друга. Слишком близко, чтобы укрыть хоть крупицу мысли. Слишком тесно, чтобы не ощутить то, что должно быть скрыто. Мира подняла глаза и встретила взгляд ведьмы. В нём было что-то опасное: не угроза, а сила. Запретная и такая манящая. «Эти глаза… будто знают меня лучше, чем я сама. Но откуда?» Ведьма отвела взгляд, словно боялась, что Мира увидит слишком много. Движения её снова стали резкими. — Настои успокоят тебя, — тихо сказала ведьма, словно пряча дрожь в голосе. — А завтра… Завтра всё будет иначе. Сегодня ты отказалась от прежней жизни, ступив на новую тропу. Мира поставила чашу на стол, и пальцы её всё ещё слегка дрожали, но не от страха, а от чего-то другого, непонятного. Ведьма склонилась ближе, поправила свечу, и пламя качнулось, осветив их лица. «Слишком близко. Слишком опасно», — подумала Мира, но не отодвинулась. Внутри всё сжалось, будто её сердце знало то, чего разум не хотел признавать. Стана тоже почувствовала. Дыхание её стало неровным, движения чуть замедлились. Мира видела, как что-то терзает ведьму. Чувствовала тяжесть её дум, хоть и не могла прочесть их. Тишина в избе была натянутой, как струна. За стенами шумел ветер, стрекотали ночные насекомые, но внутри всё было другим: воздух густой, горячий, будто сама ночь превратилась в огонь. Ведьма протянула руку к травам на столе, но пальцы снова коснулись руки Миры. Девушка подняла глаза и встретила взгляд, в котором было слишком много: сила, тайна, запрет. Ведьма резко отвела руку, будто обожглась. — Тебе нужно отдохнуть. Ступай спать, — сказала она тихо, но голос дрогнул. Мира кивнула, но знала: сна не будет. Внутри уже горело нечто новое, не дающее покоя. — Ты можешь занять мои покои. Домой средь ночи идти не стоит. Ночи ныне не спокойные, можно и нечистых встретить. Отоспишься, а утром пойдёшь. — Нечисть в деревне? — переспросила Мира с недоверием. — Всё меняется. Грядут опасные времена. Ничему не удивляйся. Мира смотрела на Стану, силясь задать волнующий вопрос, но боялась. Это не укрылось от внимательного взора ведьмы. — Говори, коли хочешь. А то лопнешь сейчас. — Как… Как ты думаешь, правду жрица сказала, что Зоряна сгинула? — В тумане никто, кроме волхвов и жрицы, не выживет. А сестра твоя — обычный человек. Таков путь ей уготован был, видать. — Но я… чувствую её. Чувствую так, будто живая она. — Ауда не позволит тебе пойти её искать. Есть у неё на то свои причины. Да и слаба ты ещё. А сестра твоя, коли и жива, то боле не человек, а часть нечистой силы, что бродит средь ветвей. И единственное, что ты сможешь сделать — сгинуть самой или научиться силе и спасти её душу, отправив в Правь или Явь при новом повороте кола. Слова ведьмы звучали как гром среди ясного неба. В голове вертелись тревожные мысли. Ведьма не стала продолжать разговор, прошла в сторону комнаты, молча призывая юную жрицу следом. Дверь распахнулась, и Мира вошла внутрь. Комната была простой. Луна пробивалась в покои, освещая их тусклым светом. Под потолком были подвешены травы, на полках вдоль стены и на столе стояли чаши с отварами и настоями. Палати были прибраны и застланы войлочным покрывалом. — Поспи, — сказала ведьма, оставаясь в дверях. Мира прошла вглубь комнаты и неуверенно села на палати. Что-то терзало её, не давало покоя. Ведьма тоже это чувствовала, но не решалась или не хотела спрашивать. Стана развернулась, сделала шаг вперёд, уходя, но Мира окликнула её: — Постой… — неуверенный голос прозвучал скорее как шёпот. Стана замерла, не оборачиваясь. — Ты… Ты можешь остаться? — Как маленькая, боишься спать одна? — сказала Стана едко, но внутри неё всё дрогнуло. Мира умолкла, легла на палати, укрывшись покрывалом, и отвернулась к стене. Щёки пылали от стыда. «Ну зачем ты это сказала? Зачем тебе это нужно? Теперь ведьма пуще прежнего будет насмехаться. Мало того, что нелюдимая, бесполезная дуреха, так ещё и глупости на уме…» — корила себя жрица в голове. Но в своих мыслях она не заметила, как ведьма бесшумно подошла, откинула край покрывала и легла рядом. От неё веяло обжигающим холодом, словно от льда, покрывающего реку глубокой зимой. И всё же этот холод не был враждебным. Он обволакивал, словно защищал от чего-то невидимого, что бродило за стенами избы. Мира затаила дыхание, боясь пошевелиться. Сердце билось так громко, что казалось, ведьма услышит его. Стана лежала неподвижно, но её присутствие ощущалось необычайно сильно. В темноте, где лунный свет лишь слегка касался их лиц, казалось, что сама ночь притихла, боясь спугнуть. Тихим, как шелест травы голоском, вдруг прошептала ведьма: — О чём ты думаешь? Я пугаю тебя? — Нет… — Мира едва слышно ответила, сама удивляясь своей смелости. — Ты не пугаешь. Ты… другая. Мира повернулась к Стане, и их взгляды встретились снова. В ведьминском взгляде было что-то древнее, как будто сама земля смотрела сквозь её глаза. — Другая… — Стана повторила это с горечью. — Так всегда говорят. Но никто не понимает, что значит быть иной. Мира хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она лишь протянула руку, неуверенно коснувшись пальцев ведьмы. На миг показалось, что ледяной холод исчез, уступив место жару, пробежавшему волной по её коже. Стана вздрогнула, но не отстранилась. Её пальцы ответили лёгким движением, и в тот миг по телу Миры пробежала дрожь, волосы встали дыбом, а дыхание замерло. Прикосновение было как молния — резкое, яркое, пробуждающее. — Ты слишком смела для жрицы, — заметила она с лёгкой тенью улыбки. — Или слишком наивна. — Может быть, — ответила Мира. — А ты не так страшна для ведьмы, как о тебе говорят. Тишина снова накрыла их, но теперь она была иной — не вязкой и тяжёлой, а наполненной ожиданием. За стенами избы ветер стих, и ночь словно замерла, слушая их дыхание. Ведьма закрыла глаза, и её лицо стало мягче, спокойнее. Но пальцы всё ещё не отпускали руку Миры. — Спи, Мира, — сказала она тихо. Мира не ответила. Она лежала рядом, чувствуя, как холод и тепло переплетаются, будто споря о том, кому принадлежит эта ночь. Страх перед ведьмой, о которой с детства слышала она много дурного, ещё трепетал внутри, но вместе с ним жило и что-то другое: тёплое, непонятное. Как если бы два диких зверя впервые уловили знакомый запах. Не враждебный, чужой, а подобный своему собственному. Она слышала неровное, сдержанное дыхание ведьмы, словно та тоже не знала, можно ли доверять этому странному мгновению. Их плечи едва касались, но этого было достаточно, чтобы Мира почувствовала, что нет угрозы в этой женщине. Она слушает, признаёт, отвечает тем же. Обе были брошены, ненавистны миру, который не оставил для них места. И в этой общей пустоте вдруг нашлось что-то, что можно разделить. Не слово, не жест, а присутствие двух израненных душ. Таких похожих и таких разных одновременно. А снаружи, в чёрной тишине деревни, что-то шевелилось. Нечисть, о которой говорила ведьма, уже приближалась под сгущающейся ночью. Но внутри хаты две девы лежали рядом, и между ними медленно, осторожно рождалось понимание: они одной породы и одной природы. И эта тихая, почти звериная надежда на понимание была сильней любого страха.