Глас проклятых

Венедор и Володарь тащили Миру прочь от избы, и каждый её шаг отзывался болью — не телесной, а той, что рвёт грудь изнутри. Она кричала, вырывалась, ногти впивались в руки волхвов, но те держали крепко, будто знали: если отпустить — она бросится обратно в пасть отчаяния. Деревня вокруг была неузнаваема. Там, где ещё вечером стояли возы, теперь валялись перевёрнутые телеги, колёса крутились, скрипя, словно жалуясь на судьбу. Утварь была разбросана по земле — глиняные горшки разбиты, крышки сундуков сорваны, солома раскидана, будто вихрь пронёсся по дворам. На земле — тёмные пятна крови, густые, свежие. Из-за угла, покачиваясь, вышел мужик — плечо его было разодрано, он прижимал к ране тряпку, пропитанную кровью. Лицо серое, глаза пустые. Он даже не заметил их, прошёл мимо, как тень. У другой избы двое стариков пытались поднять третьего — тот стонал, держась за бок, где виднелись следы когтей. Женщины метались, собирая детей, кто-то плакал, кто-то молился. Мира смотрела на всё это и чувствовала, как мир вокруг рушится. — Пустите… пустите меня к ней… — мольба сорвалась на хрип. Володарь молчал, только крепче сжал её руку. Венедор же говорил спокойно, почти мягко, но в его голосе чувствовалась сталь. — Тебе не место там, Мира. Береслав сделает всё, что может. Он сильный волхв. Если есть хоть малейший шанс сохранить ей жизнь — он его найдёт. — Это я виновата… — прошептала она, и слова эти были как нож. Венедор не удивился. Он даже не вздохнул — будто давно ждал этих слов. — Конечно, виновата, — сказал он просто. — Появление новой жрицы всегда тревожит Навь. Ты — знак перемен. А перемены духи не любят. Вот и пришли твари. Мира остановилась, будто удар пришёлся прямо в грудь. — Значит… из-за меня… они… она… — Не только, — добавил Венедор. — Но и из-за тебя тоже. Таков порядок. Так было всегда. Слова его были не жестокими — просто правдивыми. И от этой правды становилось ещё больнее. Они почти дошли до её избы, когда дверь соседней хаты распахнулась, и наружу выскочила Рада. Лицо её было бледным, волосы растрёпаны, но глаза — ясные, живые. — Я сама доведу её, — сказала она волхвам, не спрашивая, а утверждая. Володарь хотел возразить, но Венедор поднял руку. — Веди. Только смотри, чтоб не сбежала обратно. Рада подхватила Миру под руку, и волхвы ушли, растворяясь в ночи. Когда они остались вдвоём, Мира наконец позволила себе рухнуть. Слёзы хлынули, горячие, обжигающие. Она закрыла лицо руками, но Рада крепко обняла её, прижимая к себе. — Тише… тише, девонька… — шептала она. — Ты жива, слышишь? Жива. — Она… Стана… — Мира давилась словами. — Они разорвали её… Она вся в крови… Я… я не смогла… Я должна была… Я виновата… Рада покачала головой. — Ведьма сильная. Она выберется. Такие, как она, не умирают просто так. — Лучше бы я сгинула в лесу вместо Зоряны… — выдохнула Мира. — Или когда шишига меня схватила… Лучше бы… Какая из меня жрица, коли я ничего не могу сделать? — Не смей так говорить, — резко оборвала Рада. — Ты нужна. Ты слышишь? Нужна. И жива ты не просто так. Рада помогла Мире подняться и повела её к избе. Дверь распахнулась, и отец Миры, бледный, с красными глазами, подхватил её на руки, будто она снова была маленькой. Он уложил её на палати, укрыл шкурой. Матушка метнулась к ведру, зачерпнула воды, подала дочери. Рада присела рядом, наклонилась к самому уху Миры. Слова её прозвучали так тихо, что их можно было лишь угадать: — Слушай меня внимательно. Береги себя. И будь настороже с Аудой. Мира моргнула, не сразу понимая. — С… Аудой? — Да. С жрицей. — Рада оглянулась, убедилась, что родители заняты. — От неё идёт что-то… нехорошее. Люди её уважают, но и боятся. Больше, чем ведьму. И неспроста. Мира хотела спросить, что она имеет в виду, но Рада уже поднялась, отступая в тень. — Спи. Завтра поговорим. И Мира осталась лежать, глядя в потолок, чувствуя, как страх и боль переплетаются в груди. А где-то в ночи, далеко от её избы, волхвы склонялись над телом ведьмы, и никто не знал, вернётся ли она к жизни. Сон пришёл нескоро, беспокойный, отгоняемый тяжёлыми думами. Мира проснулась от тихого пения. Голосок был тонкий, нежный. Она узнала мелодию сразу — Зорянина любимая колыбельная. Песня звучала прямо за дверью. Мира встала, подошла и медленно открыла створку… Пусто. Песня оборвалась. Мира закрыла дверь и прижалась к ней лбом. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.