Три года тишины

      Золотой Атриум был залит магическим светом, но для Гермионы он казался ослепляющим и тревожным. Она стояла у фонтана, сжимая в руках портфель, когда из камина величественно вышел Кингсли. Его взгляд, обычно спокойный, мгновенно сфокусировался на ней.       — Доброе утро, Гермиона. Вы сегодня непривычно рано, — он подошёл ближе, и его голос зазвучал тише. — У вас всё в порядке? Вы выглядите так, будто не спали всю ночь.       Гермиона заставила себя улыбнуться, но губы слушались плохо.       — Просто накопилось много бумаг по драконам, да и по кентаврам остались вопросы, Министр. Решила разобраться со всем до начала летучек. А у вас... — она запнулась, — насыщенный график на сегодня?       Кингсли нахмурился, поправляя воротник мантии.       — Странный. Рано утром я получил сову от Гарри. Он просит о немедленной встрече, утверждает, что дело не терпит отлагательств. Вы не в курсе, что случилось?       Гермиона почувствовала, как её спина напряглась. Час «икс» настал.       — Я знаю, по какому вопросу он придёт, Кингсли. Но... я обещала, что он расскажет всё сам. Так будет правильнее.       Шеклболт медленно кивнул, его взгляд стал тяжёлым и проницательным.       — Вот как. Что ж, подождём Гарри.       Они разошлись. Следующие два часа превратились для Гермионы в бесконечность. Она не могла прочитать ни одной строчки, просто глядя в окно на моросящий дождь, — видимо, сегодня у работников Отдела магического хозяйства плохое настроение.       Тишину прервал грохот. Дверь её кабинета распахнулась так резко, что ударилась о стену. Кингсли не просто вошёл — он ворвался, и воздух в кабинете мгновенно наэлектризовался так, что у Гермионы закололо в кончиках пальцев. Он не стал садиться. Он навис над её столом, как грозовая туча, и его расшитая серебром мантия казалась сейчас боевым доспехом.       — Я полагал, что за годы войны вы научились отличать смелость от безрассудства, мисс Грейнджер! — Его голос, обычно бархатный и глубокий, теперь вибрировал от сдерживаемого гнева. — Но я ошибся. Вы не просто нарушили устав, вы поставили под удар всё, ради чего мы работали.       Гермиона медленно поднялась с кресла. Её ноги подкашивались, но она заставила себя расправить плечи и встретить его взгляд.       — Кингсли, выслушайте меня...       — Выслушать?! — он перебил её, и его глаза сверкнули. — Я только что два часа слушал Поттера! Он сидел в моем кабинете с видом человека, который готов вернуться в ту комнату хоть сегодня ночью. Он рассказал мне про мантию, про ваши встречи в сомнительных кафе и про Лукаса, который поощряет эти самоубийственные наклонности! Вы хоть понимаете, что Отдел тайн — это не площадка для ваших личных экспериментов?       — Это не личный эксперимент! — Гермиона наконец сорвалась на крик, и её голос дрогнул. — Это шанс, Кингсли! Мы годами твердим, что магия имеет границы, но сами же нашли доказательство того, что эти границы можно раздвинуть. Лукас нашёл в архивах...       — Лукас найдет способ погубить вас всех ради одной строчки в отчёте! — Кингсли шагнул ещё ближе, понизив голос до опасного шёпота.       — Гермиона, я сделал вас своей протеже за ваш блестящий ум и преданность закону. Но сейчас я вижу перед собой ту самую девочку, которая бросалась с друзьями в опасные приключения, забыв подумать о последствиях. Сейчас на кону жизнь Гарри Поттера! Если он сделает этот шаг и не вернется — вы будете той, кто закрыл за ним дверь. Вы готовы нести это бремя?       В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Гермиона видела, как тяжело вздымается грудь Министра. Она знала, что он боится не за свою карьеру — он боится потерять их.       — Благодаря нашим «опасным приключениям» не Волан-де-Морт сидит в кресле министра, — тихо, но твердо произнесла она, сжимая руки в замке. — Я верю в Гарри! И я верю в расчёты. Мантия сработала, Кингсли. Он коснулся Завесы и остался жив. Разве это не стоит того, чтобы хотя бы попытаться сделать всё официально, под вашим контролем?       Кингсли отвернулся к окну, тяжело опёршись руками о подоконник. Его величественный силуэт четко выделялся на фоне пасмурного неба.       — Официально... — горько повторил он. — Вы предлагаете мне узаконить поход за призраками.       Гермиона сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках. Ярость Кингсли была сокрушительной, но она знала: сейчас нельзя отступать.       — Кингсли, остановитесь на секунду и посмотрите на это моими глазами, — её голос прозвучал на удивление чисто и звонко в её кабинете. — Вы думаете, я не понимаю рисков? Вы думаете, я не боюсь за него? Но я видела его взгляд, когда он пришёл ко мне после Отдела тайн. Этот блеск в глазах... это не просто любопытство. Это одержимость человека, который наконец нашёл способ искупить то, что считает своим величайшим грехом.       Кингсли замер, его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, но взгляд оставался суровым.       — Он никогда не простит себе гибель Сириуса, — продолжала Гермиона, и в её глазах блеснули слезы. — Гарри несет этот груз каждый день, каждую минуту. Он считает себя виновным в том, что поддался на уловку Волан-де-Морта и притащил нас всех в Министерство той ночью. Для него Арка — это не научный феномен, это шанс вернуть часть своей души. И поймите главное: он шагнёт за эту грань. С вашего разрешения, под защитой авроров и невыразимцев, или в одиночку, тайно, под своей Мантией. Но он это сделает. Вы не сможете запереть его в камере или приставить к нему круглосуточную охрану.       Министр медленно опустился в кресло для посетителей, словно из него внезапно выкачали все силы. Гнев ушёл, оставив после себя лишь глубокую, свинцовую усталость. Он долго смотрел на свои руки, украшенные перстнями, а затем поднял взгляд на Гермиону.       — Он всегда был слишком похож на Джеймса в своем упрямстве, — негромко произнес Кингсли. — И слишком похож на Лили в своей способности любить до самопожертвования.       Он тяжело вздохнул и потер переносицу.       — Я не даю согласия. Пока нет. Мне нужно переговорить с Кроносом и главой невыразимцев. Мне нужны все отчеты Лукаса — настоящие, а не те, что он подаёт в архив. Я должен понимать, есть ли у нас хотя бы один шанс из тысячи вернуть кого-то, не погубив при этом спасителя.       Кингсли поднялся и направился к выходу, но у самой двери обернулся. Его голос снова стал властным и официальным.       — Передайте Поттеру: если я узнаю, что он хотя бы приблизился к девятому уровню до моего решения, я отстраню его от службы и конфискую Мантию как опасный артефакт. И это касается и вас, Гермиона. Никаких тайных встреч в кафе, никаких зашифрованных записок. Дайте мне время подумать и не наделайте глупостей, которые я не смогу исправить.       Дверь за ним закрылась, и Гермиона наконец позволила себе опуститься в кресло, чувствуя, как по щеке скатилась первая горячая слеза облегчения. Первый бастион пал.       Гарри пришёл к Гермионе тем же вечером. Он выглядел спокойнее, чем в прошлое посещение, но в его движениях чувствовалась затаённая энергия. Они долго сидели на кухне, и Гермиона пересказала ему весь разговор с Кингсли, не утаив ни одного резкого слова министра.       — Он прав, Гермиона, — тихо сказал Гарри, глядя в свою чашку. — Я действительно не остановлюсь. Но я обещаю тебе: я не полезу туда без его ведома. Если мы пойдем официально, шансов на успех больше. Кингсли — не враг, он просто боится за нас.       Они договорились ждать. Для Гермионы эти дни стали проверкой на прочность. Она с головой ушла в работу, демонстративно занимаясь только драконами и кентаврами, стараясь даже взглядом не показывать Кингсли, что её всё ещё волнует Отдел тайн. Министр был вежлив, даже поздравил с днём рождения, но между ними выросла стена из недосказанности.