Hope Valley

      Хосок идёт по проселочной дороге. Под подошвой кроссовок шуршит песок. Денег на такси нет. Есть только Naver Map с вбитым туда адресом, да размытые образы из детства, которым парень бы не стал доверять. Все-таки, даже в деревне за десять лет многое могло измениться.       Подул прохладный, даже для конца марта, ветер, поднимая вихри пыли. Хосок прищурился, стараясь не останавливаться. Его цель уже за поворотом. Перехватив дорожную сумку покрепче, он ускорил шаг.       Войдя на участок, Хосок тяжело вздохнул. Тот порос бурьяном, и если б не выложенная камнем дорожка, Чон не нашел бы проход к дому. Доски мару жалобно скрипнули под весом парня, пока тот отодвигал чхангхо, чтоб войти в сам дом.       Зайдя в анбан, Хосок сразу увидел алтарь на стареньком комоде, покрытом потемневшим лаком. Рюмка для соджу, подставка для благовоний, и фотография в рамке, с которой на него смотрела женщина в традиционном ханбоке и с длинной, черной как смоль, косой. — Здравствуй, бабушка. - Чон поклонился фотографии.       Поставил дорожную сумку на пол анбана. Достав вещи, между которых он спрятал рамку, чтоб не разбилась, он вытащил фото. На это раз фото деда. Он контрастировал с бабушкой, ведь был теперь на сорок лет старше, чем она на своём фото.       Поставив фотографию деда на комод, Чон полез в выдвижной ящик. Там дед хранил благовония. Поставив палочку в подставку, он достал с кармана куртки зажигалку - сам не курил, лишь одалживал однокурсникам, когда тем нечем было прикурить - и поджег благовония. — Теперь вы вместе. И я тут.       Он тут. Точно. Помимо рамки, среди его немногочисленных вещей, была так же одна важная бумажка - завещание деда, написанное дрожащей старческой рукой на тетрадном листе, и прикрепленная к нему нотариально заверенная копия.       Чон пробежался по тексту глазами, где нашел нужные ему пункты. Короткий список: Жилой дом с прилегающим земельным участком (0,05 га), Фруктовый сад (0,5 га), Сельскохозяйственный трактор с прицепом "Daedong" 2003 года выпуска. Глаза невольно опустились на примечание деда: "Хосок-а, я надеюсь, что ты будешь здесь жить и ухаживать за этой землёй".       Хосок сглотнул. Дед никогда не был сентиментальным, но видимо, возрвст дал о себе знать в последний момент.       Парень направился в сарай. Дверь поддалась не сразу — ржавые петли взвизгнули, как живые. Внутри пахло затхло, старой пылью и бензином. В углу, укрытая болотно-зелёным брезентом, стояла она. Рабочая лошадка деда.       Он стянул брезент. В лицо ударило облако пыли — сухой, едкой, въедливой. Хосок закашлялся, замахал руками, отступил на шаг. Когда пыль осела, он увидел.       Колёса были спущены. Резина потрескалась, кое-где обнажив корд. На сиденье — вместо обивки торчали пружины и жёлтая, трухлявая поролоновая крошка. И гнездо. Большое, из сухой травы, перьев и обрывков тряпок. Крысы, видимо, забрались и внутрь — из-под разобранной когда-то приборной панели торчали погрызенные провода.       Хосок стоял и смотрел. В горле пересохло. — Ничего, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. — Ничего. Мы тебя починим. — Он провёл рукой по капоту. Ладонь стала серой от пыли. Под слоем грязи проступила краска - та самая, огненно-красная. - Дед вон сколько лет на тебе проездил. И я смогу.       Дальше не легче. Дом забыл как дышать, под толстм слоем пыли, и его нужно оживить. Не сразу, конечно. Хосок понимает, что за день все не сделать, поэтому начал с самого вожного сейчас: уборки.       Хосок обошёл дом. Список потерь рос с каждым шагом, но он запретил себе расстраиваться. Сначала убрать, потом жалеть.       Кухня. Он открыл холодильник и тут же пожалел. Внутри было темно, сыро и пахло так, будто там кто-то умер. Плесень на резинках, засохшие пятна на полках, в углах — что-то подозрительно липкое. Хосок вытащил все съёмные детали, замочил их в раковине с моющим средством. Одну бутылку он всё-таки нашёл под мойкой. Протёр внутренности тряпкой, потом ещё раз, потом ещё, пока вода не перестала быть противного желтого цвета. Полки отскрёб ржавой жестяной губкой. больше похожей на пучок чьих-то неудачно окрашенных волос. Холодильник зажужжал, когда он воткнул вилку в розетку — заработал. Значит, не всё потеряно.       Он заглянул в кладовую и сразу закрыл дверь. Потом открыл снова, поуговаривал себя несколько минут, вздохнул и шагнул внутрь. Воняло дерьмом, гнилью и чем-то химическим. На полу — кучи трухи, обрывки газет, экскременты. Хосок надел тряпичные перчатки - единственную пару, которую нашёл в сарае, взял веник и совок и начал выгребать этот ужас. Получился добротный мусорный мешок. Он вытащил его во двор, вернулся, проветрил. Пол протёр тряпкой. На полках осталось несколько банок с закатками, кажется, кимчи — неизвестно, сколько им лет. Выбрасывать не стал, зпдвинул в угол. Потом разберётся.       В туалете пахло так же, как в кладовой, но с влажным оттенком застоявшейся воды. Хосок налил кипятка в унитаз, подождал, почистил ёршиком. Раковину отскрёб от налёта. Лейка для подмывания - ручной душ на шланге - болталась на держателе. Проверил, идёт ли вода. Идёт. Плесень на плитке он протёр тряпкой с уксусом, от едкого запаха которого хотелось кашлять и плакать. За то стало чище. Не стерильно, но дышать можно.       Вымел паутину из углов, протёр комод и столик от пыли. Пол протёр — тряпка стала чёрной. Он полоскал её раз десять, пока вода не стала прозрачной. Окна не мыл - бумага ханджи пожелтела и кое-где порвалась, но менять её сейчас было выше его сил.       К вечеру спина болела, руки покраснели, в волосах застряла паутина, а дом… дом пах уже не смертью. Пылью, уксусом и почему-то надеждой. Надеждой на изменения.       Хосок лёг на матрас и сразу понял, что всё плохо. Ондоль был ледяным. Холод шёл от пола, пробирал сквозь одеяла, заставлял зубы стучать. — Надо топить, — сказал он себе и пошёл на кухню.       Щепки нашёл в ящике. Дрова - в поленнице у стены. Сунул в аганги, чиркнул спичкой. Щепки занялись. Он обрадовался, добавил дров побольше. И тут дым пошёл не в трубу.       Он полез в комнату - серый, едкий, с запахом горелой пыли. Хосок закашлялся, замахал руками, попытался закрыть дверцу, но было поздно. Дым валил из печи, из щелей, из-под дверцы. Он распахнул окна, но ветра не было - дым застыл облаком под потолком.       А потом дверь распахнулась.       На пороге стоял незнакомый парень. В растянутой толстовке, без обуви, взъерошенный. Очки блестели в полумраке. — Иги, мапсоса! — выпалил он, и Хосок не понял ни слова, но интонация была ясна. Сосед отодрал его от аганги, отшвырнул в сторону, заглянул в печь. — Ты чё, идиот?! Топорик есть?! — Что? — Топорик, говорю! Кай, не стой столбом! Неси, давай! Чего встал, иги!       Хосок метнулся в сарай, принёс топор. Сосед выхватил, нарубил щепы - мелкой, сухой, с одного удара, будто всю жизнь только этим и занимался. — Смотри, долбаёб, — бросил он, не оборачиваясь. — И учись, пока я жив.       Он сложил щепки пирамидкой, чиркнул спичкой. Пламя занялось ровно, без дыма. Добавил дров помельче, приоткрыл заслонку. — Всё. Догорят - будет тепло. Не трогай больше, понял? И щепки нужны, а не сразу толстые полена, кретин.       Он выпрямился, отряхнул колени, поправил очки и посмотрел на Хосока. Взгляд был злым, но в глазах - что-то ещё. Что-то, чего Хосок не умел читать. — В следующий раз, если решишь задохнуться дымом, предупреди. Спасать не стану.       И вышел, оставив анбан открытым. Даже не оглянулся. Хосок стоял посреди комнаты. Пол под ногами уже начинал теплеть. Дым выветрился. В доме пахло деревом, золой и... почему-то дымом. — Айщ, — сказал Хосок, — Спасибо. — и закрыл дверь.       Хосок проснулся оттого, что ему было.. жарко.       Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, одеяло сползло на пол. Пол под щекой был тёплым - ровным, приятным, как после летнего дождя. Ондоль протопился. Юнги справился.       Хосок потянулся, хрустнул шеей и сел. В комнате было светло - солнце пробивалось сквозь бумагу ханджи, заливая анбан молочным, мягким светом. Пылинки танцевали в воздухе.       Он не помнил, когда последний раз спал так хорошо. В Сеуле он ворочался, просыпался от каждого шороха, крутил в голове сотни тревожных мыслей. А здесь - провалился в чёрную, тёплую пустоту и не вылезал до самого утра. Может, вчерашняя усталость так на него сказалась?       Хосок встал, накинул куртку и вышел на мару. Утренний воздух был холодным, но не противным — свежим, прозрачным. Он вдохнул полной грудью и… чихнул. Три раза подряд. — Айщ, — сказал он, вытирая нос рукавом.       И тут он увидел их. Три фигуры в ярких куртках медленно приближались по дороге. Аджуммы. С корзинками. С пакетами. С таким видом, будто они шли не к новому соседу, а на рынок. — Омо-омо! — запричитала первая, едва переступив калитку. — Хосок-а, это ты? Вылитый дед в молодости! Только худее! — Айгу, какой худой! — подхватила вторая. — Совсем не ест! Городские, они все такие! — Иги, — сказала третья, самая старая, оглядывая двор. — А ты, сынок, чего вчера не выходил? Мы думали, ты уже уехал обратно в свой Сеул.       Хосок открыл рот, но вставить слово не успел. Корзинки опустились на перила мару, пакеты - на ступеньки. Запахло кимчи, жареным кунжутом и свежим хлебом. — Ешь, — скомандовала первая, разворачивая свёрток. — Кимчи свежее, сама делала. Перед тобой, то есть, для тебя!» — А это тут, — вторая сунул ему в руки тёплую лепёшку. — Хотток. С корицей и орехами. Домашний. — Чего встал? — спросила третья. — Кай, садись, ешь!       Хосок сел. Потому что спорить с ними было бесполезно. Потому что он действительно был голоден, а еды не было. И потому что, когда он откусил хотток, в носу защипало, а на глаза навернулись слёзы. Не от горя. От тепла. — Вкусно, — сказал он, жуя. — Тэбак...       Аджуммы переглянулись и довольно закивали и расплылись в улыбках. Уходить те не собирались. Они сидели на мару, пили чай из термоса, и разговор тек сам собой. — Хосок-а, — начала аджумма Пак, наливая ему ещё чаю. — А родители-то твои как? Мы их давно не видели. Они к деду редко приезжали, всё в Сеуле своём… Хосок замялся. — У них всё хорошо. Работают. Я… ну, я теперь здесь. — А учёба? — спросила аджумма Чон. — Ты же вроде в университете был? Дед говорил, гордился. Финансист, говорил, будет!»       Хосок покраснел. — Я… бросил. Не моё это оказалось.       Тишина зависла на мгновение. Аджумма Ли, самая старая, крякнула, но ничего не сказала. Аджумма Пак вздохнула. — Айгу, — протянула она. — Родители, небось, расстроились? — Да, — тихо сказал Хосок. — Ну, ничего, — оживилась аджумма Чон. — Здесь теперь будешь жить. Дедов дом - не пропадёт. Земля кормить будет, не то что ваши эти… финансы. А мы подскажем, если что. И сосед у тебя есть. Тоже молодой. Тоже из города приехал. Тоже один.       Хосок поднял голову. А аджума Пак глаза распахнула: — Вы про того, в коморе своей сидит? — А то про кого же, — хмыкнула аджумма Ли. — Тут больше никого из молодых и нет. Мы с тобой, да куры. Вот и всё обчество. —А он… он откуда? — спросил Хосок. — Из пригорода Тэгу, говорят. Или не из пригорода, а из самого Тэгу?.. — аджумма Пак задумалась. — А, какая разница. Понаехали тут, понимаешь… одичали совсем. Сидит в своей будке, музыку сочиняет. Никуда не ходит. С нами не разговаривает. Только головой кивнёт и всё. — Но ты не думай, — добавила аджумма Чон. — Он не злой. Просто… чудной. И один. А ты, Хосок-а, тоже один. Вот и присмотритесь друг к другу.       Хосок хотел сказать, что он не ищет друзей. Что он вообще сюда приехал, чтобы от всех отдохнуть. Что он не собирается знакомиться с каким-то чудным музыкантом из Тэгу. Но аджуммы смотрели на него с такой надеждой, что он промолчал. — Кай, — сказала аджумма Ли, поднимаясь. — Не думай много. Просто сходи, представься. Скажи: "Я сосед". А там видно будет.       Они засобирались, заохали, обняли его (каждая по очереди), наказали не голодать и не забывать их навещать. Хосок стоял на мару, смотрел им вслед и чувствовал, что его только что записали в спасатели местной достопримечательности. — Айщ, — сказал он. Почесал затылок и пошёл собираться. Хорошо, конечно, что его покормили, и даже немного оставили, но нельзя и дальше надеяться на доброту местных. Нужно самому заняться своим благополучием.       Магазин оказался маленьким - полтора прилавка, холодильник с напитками, ящики с овощами у входа и запах кимчи, пропитавший стены. За прилавком сидела женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. — Здравствуйте, я… — Знаю, знаю, — перебила она. — Чонов внук. Чего надо? Хосок растерялся. — Мне… рис, спички, лапшу. И… — Он оглянулся, не зная, что ещё положить в корзину. —Мандарины возьми, — сказала продавщица, кивая на ящик. — Свежие. Сегодня привезли. Очень сладкие.       Хосок посмотрел на мандарины. Они выглядели свежими, да и продавщица смотрела так уверенно, что он не решился спорить. — Семь штук давайте, — сказал он. — Хороший выбор, — кивнула продавщица. — Соседу своему передавай привет.       Хосок покраснел, заплатил и вышел.       Он постучал в соседскую дверь. Пакет с мандаринами весел на запястье. Тишина. Хосок постучал ещё раз.       Дверь открылась. На пороге стоял тот самый парень — хмурый, бледный, в очках. Тот, который ночью матерился и рубил щепки. — Чего надо? — спросил сосед. — Я, это… — Хосок замялся. — Хотел извиниться. За вчерашнее. С ондолем. И… познакомиться. Я Чон Хосок. Сосед.       Он протянул пакет с мандаринами. Юнги посмотрел на пакет, потом на Хосока. — Это мне? — Да. В знак… ну, примирения. Типа..       Юнги взял пакет, открыл, достал один мандарин. Повертел в руках. Хосок заметил, какие у него пальцы — длинные, узловатые, с выступающими костяшками.Чон залип на пару секунд. — Ага, — сказал обладатель охуенно красивых пальцев. — Значит, сосед. Тот самый, который чуть не спалил дом. — Извини, я же не специально… — Лучше перед родителями своими извинись, — перебил Юнги, не глядя на него. — За то, что чуть не сдох. Идиот.       Он развернулся с пакетом в руках и ушёл в глубь студии. Дверь закрылась. Хосок остался стоять, глядя на облупившуюся краску.

***

      Новый сосед появился ещё до обеда. Юнги видел, как он тащился по дороге с сумкой, как заходил на участок, как долго стоял на мару, глядя на дом. — Ещё один городской, — подумал Юнги и вернулся к ноутбуку. Но смотрел в окно. Весь день.       Сосед оказался красивым. Загорелым. С руками, которые Юнги разглядел, когда тот таскал мешки с мусором и протирал полы на мару. Сильные руки. Вены вздуваются. Хорошо.       Юнги поймал себя на мысли, что уже час не смотрит на экран, а следит, как парень возится во дворе. В какой-то момент тот закатал рукава, и Юнги увидел его предплечья — золотистые от загара, с чёткими мышцами. — Хм, — сказал он себе. — Симпатичный. Может, познакомиться?       А потом пошёл дым. Сначала из трубы - серый, редкий. Потом гуще. А потом дым повалил из щелей чхангхо и двери.       Юнги вылетел из студии, перемахнул забор, влетел в дом без стука. И увидел. Сосед стоял на коленях у аганги, красный, мокрый, кашлял и пытался закрыть дверцу дрожащими руками. Вокруг клубился дым, пол был в саже, воздух - нечем дышать. — Иги, мапсоса! — выпалил он, и сам не понял, как перешел на кёнсанский диалект. Он отодрал его от печи, заорал, нарубил щепы, прочистил заслонку, растопил сам. Всё правильно. Пол начал теплеть. Юнги выпрямился, отряхнул колени. — В следующий раз, если решишь задохнуться, предупреди. Спасать не стану. Он ушёл. Злой. На себя - за то, что размечтался. На соседа - за то, что не оправдал надежд.       Юнги не спал почти всю ночь. Лежал на матрасе в студии, смотрел в потолок и думал о соседе. О том, как он стоял на коленях перед аганги, красный, мокрый, с этими своими руками. О том, как дым валил из печи, а он, идиот, даже не знал, что заслонку надо открыть. — Сука, — сказал Юнги в потолок. — Мозгов как у канарейки.       Под утро он забылся тяжёлым сном без сновидений. А проснулся от того, что голова раскалывалась, а за окном уже было светло.       Он сел за ноутбук, налил холодный кофе, попытался писать. Ничего не шло. Аккорды распадались, ритм не ловился, пальцы зависали над клавиатурой. Юнги выругался, стёр всё и уставился в пустой экран.       В дверь постучали.       Он не хотел открывать. Но ноги понесли сами. И за дверью стоял он — загорелый, смущённый, с пакетом мандаринов в руках. Красивый. Идиот. Юнги скрестил руки на груди, опёрся плечом о косяк. Сделал лицо кирпичом. — Чего надо?       Сосед замялся. Протянул полупрозрачный целлофановый пакет. — Это… вам. В знак примирения. За вчерашнее.       Юнги забрал пакет, раскрыл. Мандарины лежали друг на друге. Некоторые темными пятнами. Мятые. Один — с явно подсохшей кожурой. Закрыв дверь перед лицом соседа, достал один, повертел в руках. Понюхал. — Гнильё, — понял Юнги. — Ему всучили гнильё, а он несёт как подарок.       Прислонился спиной к холодному дереву. Посмотрел на мандарины. Гнилые. Но он не выбросил. Поставил на стол. Рядом с ноутбуком. — Идиот, — подумал Юнги. — Подарил гнильё. Но пришёл. Сам. Ко мне.       Он снял очки, потёр переносицу. Надел обратно. Открыл ноутбук. Ничего не пошло. Но настроение стало чуть лучше. Он не признался бы себе в этом, даже под пытками.