Память моря

Одиссей любил море. Как он мог ненавидеть и не уважать его силу, если он сам был моряком, а его Царство окружала вода, что кормила всех жителей? И пускай сама Афина благоволила ему, но, вкушая дары моря на протяжении жизни, мысленно он чаще молился Посейдону. Наверное, именно поэтому, гнев, что обрушил на Царя Итаки сотрясатель земли стал ощущался болезненнее, как только Одиссей ступил на берег дома. Облитый кровью сотен мужчин, он смотрел на жену и сына, и чувствовал в коридорах разграбленного дворца отнюдь не запах железа, а соли. Ихор, что был на его руках словно дал ему сил вернуть трон и родных, но он не мог не вспомнить лицо бога морей искаженное болью от раны, что нанес ему Одиссей. Он как никто мог понять море. Как Посейдон убил 600 людей за глаз отпрыска, так и Царь Итаки убил сотню человек за боль жены и сына. Так чем они отличались? Мог ли он, простой человек, ненавидеть такого же отца как он сам? Запах свежего бриза стал для него ответом. Он ждал мести в ответ. Ждал днями, неделями, месяцами… Но возмездие за причиненные страдания богу морей не настигло. Рыбаки все так же ловили огромную рыбу на берегах Итаки, а корабли спокойно плавали в здешних водах, даже когда на борту был принц Телемах. «Возможно, мне удалось задобрить его» — думал Одиссей, молясь в прибрежном храме в очередной раз. Сам он к морю не приближался с тех пор уже год. Вода с балконов дворца манила своим блеском на солнце днем и сиянием ночью, пока однажды он не увидел в ней силуэт, что узнал бы из всех. В темных ночных водах в свете луны он увидел коня. Самого большого, что существовал на земле. Больше, чем тот, что помог ему одолеть Троянцев и прекраснее, чем любимая лошадь его жены он скакал по волнам и Одиссей понял: пора. Морской воздух у воды в это время суток был холоден, а хитон Царя предназначенный для сна, а не прогулок был тонок, но стоило ему подойти ближе к берегу, как его бросило в жар. Вороной конь, что привлек его взор уже ждал его там. Он стал меньше, но его глубокие глаза все так же светились в темноте. Его грива, усеянная ракушками, развивалась на ветру, словно он и не был до этого в воде. И Одиссей преклонил колени. «Владыка Посейдон, спасибо тебе за то, что не держишь гнев на меня и мое Царство за причиненную боль, но хотелось бы знать мне причины визита твоего этой ночью» Конь фыркнул и Одиссей не мог не представить лицо бога, что видел до этого ранее. Оно наверняка, в отличие от его, ни на день не постарело и было все так же пугающим и прекрасным, как глубинные воды. Голос же бога в его голове ответил. «Как ты не держишь зла за твою боль, так и я не держу за свою, если дело не касается семьи. Ты и я слишком похожи. Легко загораемся, но быстро отходим. Море оно ведь редко спокойно, поэтому уважает тех, кто способен хотя бы на миг его укоротить» Укротить? Кровь бога уже давно исчезла с его рук, но он не мог не вспомнить какой горячей она была, окропляя воду и землю с каждым ударом царственного трезубца. " Так значит ты тоже меня укрощал?» — вырвалась уже менее уважительным тоном колкость из Одиссея. Конь вновь фыркнул. «Безжалостность — милость к самим себе, и ты усвоил этот урок» Море было таким, Одиссей был таким. «Садись» — прогремел голос в его голове, когда конь слегка согнул ноги, дабы Одиссей мог его оседлать. И Одиссей был бы глупцом, если бы не сделал это. Обнимая за шею вороного коня, дикого и необузданного жеребца, он не мог не подумать: «Если моряк может укротить хотя бы на миг волны, то, возможно, и само море позволяет ему иногда это делать из собственной прихоти». Он любил море, а море его, пускай иногда обоим мешала строптивость, они не могли друг без друга.