Память моря

С тех пор он часто прогуливался ночью до берега моря, что так манило взор. Иногда в такие моменты Пенелопа просыпалась и хватала его за руку, словно боясь, что он вновь пропадет на долгие годы. Тогда ему достаточно было лишь слегка улыбнуться и поцеловать ее веки, чтобы она успокоилась и заснула вновь. Его жена знала, что он страдает бессонницей и только тихий шум прибоя мог принести ему немного покоя. С собой он никогда не брал оружия. Одиссей не боялся смерти. Ни один человек в Итаке не рискнул бы напасть на того, кто мог убить голыми руками. А что до богов…? Только два бога на этих землях были частыми гостями… Обычно на побережье было пусто. Но Одиссей бы соврал, если бы сказал, что его сердце не останавливалось на миг, перед тем как его взгляд окинет берег. Было ли это страх иль предвкушение? Он не знал сам, но иногда бог морей ждал его там. Какую его форму он только не видел. Это мог быть дельфин, это мог быть величественный конь, а иногда самый непримечательный рыбак на лодке. Вода принимает разную форму. В эту ночь он ждал его вновь. В этот раз в облике, что он видел только дважды до этого. И пускай человеческий глаз не мог видеть настоящее тело божества, Одиссей был уверен — это то человеческое обличье, что могло быть самым близким к нему. Мужчина, который с виду не был ни стар и не млад, с длинными иссиня черными волосами сидел у кромки воды. На нем было почти не было одежды, но немногочисленные украшения из жемчуга и раковин придавали ему царственный вид. Но в каждом облике было нечто неизменное — глаза. Глубокого синего цвета, что меняли оттенки и сияли как море. Когда бог был зол они были темными как ночь, но стоило ему успокоиться они становились светлее. Какими они были в другое время суток? В закате, должно быть, они становились золотыми, а при свете дня бирюзовыми. Зачастую они сидели в тишине и этого было достаточно. Разговор не мог излечить их от ран, но иногда… Иногда Посейдон мог напевать. Напевать словно сирена, известные каждому мореплавателю песни. Но, видимо, в этот раз он не был настроен на это. — Я удивлен, что жена отпускает тебя — произнес он хрипло, словно на суше ему было жарко, и он страдал от жажды. Одиссей хмыкнул, запустив ноги поглубже в воду. — Я не собираюсь больше плавать в дальние путешествия. Ей не нужно бояться, что я утону в море. — А как же страх измены? Она не боиться, что море захочет забирать тебя не как жертву, а как возлюбленного? — прозвучало ещё более насмешливо от бога. Он протянул когтистую руку, чтобы коснуться лица Одиссея, но тот отшатнулся. — Она знает, что я всегда буду верен ей. Бог фыркнул. — В человеческом смысле, возможно. Но мне не нужно касаться тебя в этом теле, чтобы знать тепло твоей кожи, мне не нужно смотреть, чтобы видеть тебя обнаженным и мне не нужно иметь рта, чтобы целовать тебя, Царь Итаки, ведь я уже это делаю. Я касался тебя больше, чем твоя жена, видел тебя нагим больше, чем твоя команда во время мореплавания, я отнял твой первый поцелуй тогда, когда ты не знал значения этого слова. Ведь я вся вода мира. А вода ведь окружает тебя с рождения. И ты, о дорогой Одиссей, любишь ее прикосновения. Невольно человек взглянул на едва прикрытое струящейся тканью тело бога и почувствовал смущение, что не испытывал ранее. Он любил все обличья воды, он действительно ее любил не так как жену. — Вот только после смерти я попаду к твоему брату. Морская пена у его ног щекотала пятки. — Возможно. Но у воды хорошая память. Она не забывает ничего, чего касалась однажды. Помни об этом, когда выпьешь её из Леты на пути в Элизиум, Одиссей. Ведь твой последний поцелуй достанется отнюдь не твоей жене.