Ликорис

      Маомао скрывает лицо, край рукава ханьфу, обшитый золотыми нитями, щекочет нос. Так она и думала — яд. Для тощего и неподготовленного тела — точно гарантированная смерть.              Джинши что-то кричит о лекаре, и Маомао делает вид, будто организм и правда подвёл — подкосило. Она медленно прикрывает глаза, утыкаясь лбом ему в шею, прямо в часто-часто бьющуюся жилку. Руки, дрожащие, и наверняка взмокшие от ужаса, смыкаются вокруг её плеч.              Было что-то в его голосе запредельно знакомое, как горсточка соли из холщового мешочка воспоминаний, которую посыпали на бередящую ранку. Сыпь-сыпь. Жжётся.              Ей бы дотянуться до противоядия в кармашке, но не хочется. Здесь, когда нос утыкается в стык челюсти и солёной, крепкой шеи, до дрожи в пальцах уютно. А ведь такое когда-то было обыденностью.              Голос Джинши повышается, и слуги срываются на бег, за… шарлатаном хотела сказать бы она, но нет. Скончался незадолго до кончины папаши. Запах ладана усиливается, хоть высунь кончик языка и попробуй. А потом он делает то, отчего внутри так сладко и остро переворачивается — поднимает на руки, словно Маомао как и раньше — кожа да кости, ничего не весит.              Укладывает аккуратно в своих покоях и отводит влажные пряди со лба.              С губ Джинши срывается такое знакомое: «травница», заставляя сердце зайтись в учащённом ритме.              — Ты же носишь с собой противоядия, — запоздало доходит до него. — Маомао…              Она недовольно цыкает, открыв один глаз. Подловил.              — М-мм, точно.              — Что значит «точно»?! — выходит он из себя.              — Дайте воды, господин, — хрипит влажным шёпотом, в горле всё ещё стоит сухость. Кровь гоняет по венам сладость яда, заставляя всё тело сойтись в такой запредельно-долгожданной судорогой. И смотрит с таким укором, будто Маомао тут грязь опоганенная.              Она гасит в себе усмешку.              Лекарь бормочет под нос формальности и наконец приступает к осмотру. И пока шебуршит добротно запичканными в ящик лекарствами, тошнота успевает пройти — лишь немного кружится голова. А сама она, незаметно выудив шарик сухих трав, начинает катать его шероховатость на языке, задумчиво всасывая горечь.              — Всё нормально же, в самом деле, — она сводит брови к переносице.              Джинши не отпускает её руки ни на секунду, сжимая в потной ладони. Маомао изучает его некоторую минуту, а когда просит воды, то коротко улыбается. Ладошка-то его дрожит. Вспотела вся.              Шелковые простыни холодят кожу запястья и щиколоток. Приятно. Так вот она, оказывается, какая. Желанная для всех девиц империи постель.              Лекарь делает замечание, даёт необходимые указания, покинув наконец покои за ненадобностью в дальнейшей помощи.              Не об этом мечтали, когда чувства Джинши осыпались, как крошки со склеенных из двух сахаристо похрустывающих половинок выпечки.              — А вы знали, — она смотрит в потолок невидящим взглядом. Волосы рассыпаны по шёлку, как зелёный велюр. — Что я начала плохо видеть?              — Что?.. — хлопает глазами Джинши. — В каком это смысле — плохо?              — Уж точно не в прямом. — загадочно протягивает Маомао, прищурившись и сглотнув липкий ком.              Лишних глаз больше в покоях нет, но уж точно поползут слухи о том, как сегодня император предпочёл безродную наложницу первой. Госпожа Айко…. А ведь по легенде, он оставил Маомао, отталкиваясь от своего милосердия. Никому ведь невдомёк, что грани привязанности стёрлись, а присутствие в жизнях друг друга стало опорой.              — Вам пора, — равнодушно спроваживая.              — Это мои покои, — меж тонких бровей появляется складка. Длинные ресницы дрожат.              — И то верно.       Злые языки шепчут ему на ухо планы, но Маомао не знает, чьему голосу теперь внемлет господин. Да и не её дело. А ведь выбери она бежать, как бы всё сложилось? Вернулась бы с госпожой Гикуё? Ей ведь уже двадцать пять, по-хорошему пора бы и замуж — сиськи вспухли, волосы отросли ниже ягодиц, черты заострились, исчезла детская миловидность. Об острые скулы можно было порезаться. Стратег всё чаще задерживает взгляд, предаваясь мареву ностальгии, промачивает мокрые глаза платочком и горько причитает:              «Дочурка… так на неё похожа».              Поди разбери, что он имеет ввиду, сравнивая Маомао с проституткой.              Карга приценивается, качает тяжёлой головой — упустила, выскользнула из морщинистых и скукоженных рук потенциальная золотая жила медяного дома.              Впрочем, нынешняя прихоть императора ей по душе. Делать ничегошеньки не нужно, быть красивой, припудренной и пахнуть вкусными маслами, правда о работе фармацевта днём и речи быть не может. Вздор и плевок в лицо его императорскому величеству. Как же всё изменилось, моргнуть не успела. Теперь она наложница, срок службы-то давно истёк. А когда попадали переспелые плоды сливы, Маомао похоронила папашу.              И она теперь часто сравнивала себя с камнем, который точат струи воды. А вода — дворец. Баламутная, не разглядишь дно. Впрочем, она не единственная, кто затесалась в философских оттенках пограничья. Годы ведь утекают, как вода в решете, приоритеты и ценности меняются. Юность действительно полна хаоса и переменчивости. И она была глупа, считая иначе, считая себя неучастливой к неизбежному.              — Тогда, если позволите, — пытается встать, но Джинши дёргает за локоть себе. Обнимает загребущими руками и тихо-тихо сопит в шею.              — Господин Джинши, опять вы за своё, — а голос, несмотря на ровность, где-то дрогнул.              — Постой так… так хорошо…              — Но наложница Айко…              Он только раздражённо цокает, выпускает зубы — в прямом смысле. Кусает трепещущуюся жилку, пробует кончиком языка солоноватость кожи. Своеобразно затыкает.              — Гос…              — Да замолчи ты хотя бы на минутку!              Маомао вздрагивает, но ничего не остаётся, кроме как расслабиться и сосредоточиться на мыслях. Когда он вот так капризно не выпускает её, утыкается куда-то в ключицу, прижимается подбородком к мякоти груди, пытаясь скрыться от всего происходящего на досуге, сначала было слишком смущающим. В какой-то степени раздражающим. Но сейчас…              Но сейчас, Маомао без этого не цельная.              — Поползут слухи, — стараясь как можно мягче донести свою позицию.              Как об стенку горох. Он только невнятно мычит. Маомао старается дышать ртом, и не так заполошно… правда, пытается. Пытается не шевелиться, чтобы не растревожить завозившийся внутри неприятный комок… ну, не совсем неприятный, скорее щекочущий рёбра, заставляющий сглотнуть липкую слюну.              — Будут проблемы. — И не только у него, хоть и косвенно. Маомао не хочет иметь ничего общего с гаремом, хотя раз на раз взвиться змеёй на раскалённом серебре не приходится. Айко вот, даже не побоялась отравить её еду. Забыв, что если и отправлять служанку за ядовитыми травами, то хотя бы иметь ввиду, что отмыть запах и зелёный въевшийся в пальцы цвет будет трудно.              Не её это прерогатива, хотя, признаться, иногда случайно становишься частью игры. И никто не спросит, хочешь ли ты быть в ней, или нет. Как итог: либо выходишь с минимальными потерями, либо выпотрошенным. Но никогда победителем.       Джинши, будто уловив перемену в её настроении, заинтересованно склоняет голову набок, выгибая бровь.              — Я говорила, что стала плохо видеть, господин Джинши? — не поймёт очередной намёк, очевидно же. Но это забавно, вбрасывать в затянувшееся молчание разные мутные намёки.              — Опять ты за своё. Сколько раз я пытался найти тебе…              — Но вижу я прекрасно, — Маомао часто хочется потянуть его за упрямый локон у виска, однако, вместо этого, ласково заправляет ему за ухо, массирует за ним слабые точки, не разрывая зрительный контакт и ловит млеющий стон.       — Издеваешься? — шипит кошаком он, забавно выпятив губу.              Джинши смотрит так, будто тянет за собой душу, и что ещё удивительнее, она ловит собственное отражение, глядя в чужие глаза, такие поплывшие и шальные всякий раз, когда они обнимаются.              Воображение раскладывает веером воспоминания, в которых император наверняка хотел дёрнуть её за локон волос за тугодумие. Где она смотрела на все намёки сквозь пальцы. Ну а теперь, вон оно как обернулось — вверх тормашками. Теперь Джинши ломает над ними голову, а возможно, и вовсе не ломает, убеждённый, что их нет. Не в характере же дурнушки Маомао, в самом деле. И сколько ни давай подсказки, всё тщетно. Ну и что, что они чуть сложнее? Она ведь… она ведь просто женщина. Ей также иногда присуще стреляющее кокетство во взгляде, в плотоядной, хищной ухмылке, которую скрывает за веером.              Впрочем, он всё ещё молод. К тому же есть вероятность, что нет ему дела до этих загадок. Уже не то время, и не тот возраст.              

***

      Господину Джинши не следует сосредотачивать внимание только на визиты к ней. Хоть и не признается, но одна мысль об этом разливается в груди теплом. Безусловно, внимание красивейшего из императоров должно льстить, однако для неё он остаётся просто господином Джинши. Без утаек и прикрас, и очарование его в другом. В личных качествах и поступках.              Пока любуется грушевым деревом в саду на прогулке, встречает на пути Айко. Замирает на месте, придав лицу бесстрастное выражение. Вот что и требовалось доказать: Джинши не может защищать её от нападок наложниц, наоборот, лишь подстёгивает отраву в сердцах женщин. Впрочем, на неё уже давно не действуют яды — и самозащитой займётся сама. Каждую схватит за горло, если понадобится. Маомао перехватывает её руку, прицельно занесённой для смачной пощёчины, и брезгливо отбрасывает от своего лица.              — Ах ты безродная дрянь! — кричит та, совсем позабыв о манерах. Верно, заветы говорили: ревнующие женщины — самые опасные из ядов. — Посмела сквернословить за моей спиной?!              — Я? — холодно интересуется Маомао с насмешкой. — Да кто я такая?              — Дрянь, хитрая дрянь, да как посмела подмешать афродизиак в чашку его величества?! — она пытается добежать, кинуться на неё, поколотить сжатыми кулачками, но её останавливают служанки. Девице нет и двадцати, а бойкости не занимать. Вот как в гареме воспринимают поступок Джинши.              Маомао изящно складывает руки у живота и хмыкает. Шпилька на её голове привлекает внимание излишне шебутных служанок позади своей госпожи. Джинши подарил вчера вечером после того, как он выиграл у неё игру в го.               Что ж, это было ожидаемо. Вчера император должен был быть со старшей наложницей, а не с женщиной без рода и статуса. Не удивительно, что в гадюшнике расползлись слухи о неумении Айко удержать внимание его величества. От того, что Маомао не позволяет ни одному мускулу на лице дрогнуть, та распаляется ещё больше, уже не замечая своим словам конца и края.              — Я ношу под сердцем его ребёнка! Да как ты смеешь, зная это, всё равно играть в грязные игры?              Боги, как говорила госпожа Гикуё: невежство — грех. Маомао пронзает взглядом нерадивых служанок, стушевавшихся от её молчаливого упрёка. Надоумили же, тупые курицы.              А потом накрывает.              Она сказала — ребёнок? У неё пересыхает в горле. Ребёнок под сердцем?              Пока Маомао гипнотизирует хлюпающую носом от обиды Айко взглядом, в разговор вклинивается присутствие императора и его свита. Потом забывает обо всём, когда та подрывается к нему, поклоняется, безейным тоном обрушивает на него выдуманные жалобы и переворачивает всю ситуацию с ног до головы. У неё опускаться до подобного в ответ нет ни желания, ни прежнего энтузиазма.       — Молоко на губах не обсохло ещё, безмозглая, — шипит под нос, чтобы слова не долетели до чужих ушей.              Её передёргивает, как от пощёчины. Да уж, блеск. Обжигающая волна собственничества уже бежит и пузырится по венам. Маомао смеряет Джинши холодным взглядом — удушливая гордость берёт за горло. Что ж. Пусть будет так. Ничего не остаётся, кроме как поклониться, и покинуть их.              А в ушах гул, сердце срывается с ритма, колошматя грудь бесперебойными ударами.              

***

             Маомао понимает, что привязанный к чему-то человек, никогда не вздохнёт полной грудью. Но всё равно лежит в постели, комкая простыни. В голову, словно запутанные паутинки ликориса просачиваются мысли о сегодняшней ситуации с Джинши и старшей наложницей. Значит, ребёнок, ха?              А самые сметливые и пронырливые, придали отчего-то испоганившемуся враз настроению отчётливый ревностный привкус. Смышлённые служанки переглядываются, и оставляют её одну. Беременна. А ведь слухи про её сонливость и частые позывы рвоты гуляли по дворцу весенним ветром.              Только мысли не останавливаются, крутят внутренности в жгуты дальше. Её начинает раздражать, что он не обделяет своих наложниц, кроме одной.              Её.              Они проводят вечера за беседами, краткими прикосновениями, многозначными, но такими очевидными переглядками. Играми, а иногда, господин просто обнимает её поперёк талии, и безмятежно спит. Касается Маомао, и очевидно, не как Айко.       Что толку об этом думать? Вот стемнеет немножечко, она раскроет двери в любимую кладовую, заварит чай, перекусит сластями и примется за привычную рутину. Только вот ладошка сжимается в кулак и бьёт по подушке. Глухое отчаяние, и то, чему она не хочет давать названия, вырывается с горла то ли приглушённым полувоплем, то ли утробным рыком.              А ведь её так сложно вывести из себя.              — Возьми себя в руки, наконец… — шипит она сквозь стиснутые до хруста зубы. То, что рядом кто-то есть, Маомао пока что не замечает.              Трогает живот, утешая себя тем, что до и после месячных, бывают перепады настроения. Перед глазами оживают красочные и пёстрые картинки того, что может произойти в императорских покоях — содрать бы из головы сорняком.              Но слова Айко никак не хотят исчезать из головы: толпятся в черепной коробке, копошатся насекомыми, разбегаясь вразнобой. Маомао причитает под нос нужные аргументы. Но что толку от столь насыщенных споров с собой? Джинши — император, и так, как было раньше, уже не будет.              Если её спросят, как всё так обернулось, она ответит, что и сама не знает. Звёзды над империей так сошлись, воля Богов, ожидаемый итог дворцовых интриг? Смешение всех факторов воедино? Да, пожалуй.              Но это не объясняет её собственной реакции. Раньше же не касалось то, с кем он делит ложе. Раньше не чесала грудь, в попытке избавиться от жжения. Раньше, не мешкая, отмахнулась бы от попытки её отравить. Ведь женская ревность и зависть куда смертельнее, однако, пока Маомао не обращает на это внимания, её лишний раз не трогают. Но в тот момент хотелось доложить обо всём, указать накрашенным пальчиком на ту, кто подмешал яд. Айко прекрасно знала — когда они делили вечернюю трапезу раз в месяц, Маомао предпочитала пробовать еду Джинши на яд самолично.              Она заполошно дышит, пытаясь потушить лижущие стенки желудка языки пламени. Скребёт коготками простынь, меж переносицы пролегает глубокая морщинка.              «Я стала плохо видеть». — сама ведь давала намёки. Следом в сознание ввинтилась мысль: «такими темпами ослепну».              Но не скажет же она Джинши: «Добрый день, ваше великое императорское величие, когда осыпался пудрой снег, он скопился в уголках двускатных крыш, а чуть позже, солнечные лучи слизали его с поверхности, как язык — мороженое, о, кстати, а вы знали, что женщины, когда ревнуют, начинают плохо видеть? Общепризнанный факт на западе».              — И что ты делаешь? — низкий голос заставляет её чуть ли не подпрыгнуть.              Самообладание возвращается буквально через секунду, когда Маомао встречается с Джинши взглядом. И когда успел войти, спрашивается? Она капризно отворачивается и садится на постель, подмяв под себя ноги. Выпрямляет позвоночник до хруста.              — Вам не следует быть здесь, — высекает холодом.              Джинши издаёт неопределённый звук, что-то похожее на возмущённое фырканье.              — Мне нельзя посещать свою наложницу? — Маомао распахивает глаза на это заявление. И сдержать рот на крепком замке больше не получается. В конце концов, истинный нрав не сдержат даже кандалы нового статуса, где ей надлежит покорно опускать глаза.              — Какие громкие слова. — Маомао начинает вести пальцем по простыни, вырисовывая замысловатые узоры. Всё снова летит в пропасть, и обучение в качестве наложницы. И твёрдо прижигает потоком слов: — Если «посещать» наложницу, значит не касаться её и пальцем, то где-то в половом воспитании вы напортачили.              Напряжение, повисшее в воздухе, можно почувствовать языком.              — Что прости?..              Маомао прикусывает язык и сокрушённо закрывает глаза. Затем складывает порывисто руки перед собой, опуская глаза.              — Прошу прощения, я забылась.              Основатель династии Мин очень много лет назад писал в заветах, что дорвавшиеся до любви императора женщины не должны быть жадными, даже если черпают её жменёй, им следует знать обычаи, не вмешиваться в установленные порядки, что во внутреннем дворе ревнивым женщинам места нет. Вот только, Маомао, только что перечеркнула их все. Совсем неосознанно. Но была ли в этом только её вина?              Разве не господин Джинши виноват в том, что её голову стали посещать мысли такого рода. Однако… не совсем справедливо перекладывать всю вину на него — зёрна, сыто политые подобными мыслями, дали ростки с собственной милости.              Только вместо колкости, её запястья осторожно касается рука.              — Посмотри на меня.              — Нет.              Джинши невпечатлённо фыркает.              — Упрямая, вредная женщина. — снисходительно качает головой и, обхватив женское запястье, бесцеремонно дёргает её на себя.              Теперь их глаза оказываются на одном уровне. Маомао не видит его эмоций, только чувствует частое и влажное дыхание на собственных губах. Читала, что стоит отключиться одному из чувств, как обостряются остальные. Верно пишут. Вот и Маомао чувствует тепло, то, как рука пробирается под тонкую ночную сорочку, посылая табун мурашек от плеч к затылку. Собственное дыхание подводит. Джинши коротко усмехается, невесомо погладив позвоночник, медленно-изучающе касается кожи. Неужели… Маомао вспыхивает, побагровевшие щёки горят, пока Джинши не обхватывает женское лицо свободной ладонью.              — Я же сказала, что совсем не это имела ввиду, — горло немеет от ласк.              Джинши давит на её нижнюю губу подушечкой пальца.              — Да что ты? — с той же усмешкой. — Тогда будь любезна, просвети недоучку. Что же наложница имеет в виду, когда злится за своеобразные визиты к ней? — Теперь его голос вбирает задорные нотки.              Под своеобразными, Джинши имел ввиду то, в каком формате проходили их встречи. Параллель можно было провести с визитами к элитным проституткам, с одной лишь разницей — с ней не делили ложе, и не платили деньги. Нет, жалованием, разумеется, не обделяли, да и чересчур баловали подарками от его величества. Они играли в го, Маомао развлекали беседами о нынешних государственных делах, просили её совета.              Джинши, наверное, привычно раздражается её задумчивостью в такой щекотливый момент, и царапает спину. Ноготь оставляет розоватые следы на коже, мучает позвонок за позвонком. Маомао хочет прикусить губу, чтобы с горла не сорвался совсем уж неприличный звук. Такой звук, когда на втором этаже медяного дома, женщины давали знать о затянувшейся сладкой истоме.              — Ты злишься. — Как всегда, проницательно. — Это как-то связано с тем, что ты плохо видишь?              Маомао мешкает, не знает, что сказать. Поэтому только согласно кивает. Джинши судорожно выдыхает ей в губы, припечатывает жарким шёпотом:              — Я долго ломал голову, если честно. Ни одной идеи, что бы могло это значить.              Луна подглядывает сквозь приоткрывшееся окошко, ласково гладит господина по лицу, позволяя рассмотреть каждую чёрточку, а после растекается перламутром в расширенных зрачках. Маомао борется с желанием вновь убрать непослушные пряди с лица. Но лишь льнёт чуточку ближе кошкой, подставляясь под незамысловатые поглаживания по спине.              — Так легко сдаётесь? — басисто, совсем не романтично рявкает она. Н-да, подростковая брезгливость к мужскому липкому вниманию затесалась в уголках памяти беспорядочными и привычными воспоминаниями, теперешняя Маомао была к такому терпелива, по крайней мере к Джинши, но искусству флирта и, тому, как бы на всё это отвечать, так и не научилась. Наоборот, в какой-то степени чуралась.              — Конечно нет, — дерзко парирует он. — Это как-то связано с моими… визитами?              И снова кивок. Что ж, по крайней мере, мысленно, он двигается в правильном направлении.              — Насчёт этого… я… я же не думал, что ты это воспринимаешь вот так, — теперь Джинши прижимается к её лбу своим. Прикрывает глаза, обрушивая на неё откровения. Руки обвивают талию, сцепившись в замок.              Она сдавленно ахает — пространство, когда он в присутствии Маомао, стирается до тоненького стебля Ликориса. Запах пиона и ладана становится всё сильнее. — И я ненавижу себя за это.              В голове проплывает неторопливая рябь воспоминаний. Джинши, когда дворец омылся кровью, за закрытыми сёдзи утыкался ей в плечо, размазывая солоноватую влагу. Хлюпал носом, комкая ткань ханьфу на её спине. Она и сама тряслась от ужаса, но ради него, пообещала держать лицо и быть сильной. Кому-то надо было вызволить его из засасывающего дворцового хаоса.              — Не уходи, — Джинши стискивает её в объятиях до хруста. — Прошу тебя.              — Мне некуда идти, вы же знаете, — равнодушно пожимает плечами она.              О квартале удовольствия, почему-то не упоминает. Но решение было принято, Маомао не могла оставить его, когда вокруг всё рушилось, а единственное, за что они цеплялись, чтобы не упасть в омут безумия и отчаяния — это друг за друга. Да и не хотела.              Ну вообще, она прекрасно знает, какое место занимает. В обществе, во дворце, в сердце лунного императора. Маомао бежит по его венам бурлящей кровью. Может быть для него, как и штилью во время бури, так и обжигающем до костей огнём.              Опасно давать такую власть в чужие руки, будучи императором. Особенно, когда эти руки женские.              Маомао знает: если как следует попросить, по одному её слову будет возведён новый дворец, подарят любые покои, шею обласкают драгоценности, даже клочок провинции подарит, если того захочет, даже те самые пресловутые порядки треснут у основания, осыплются у ног крошевом.              — Дело только в этом? — Джинши трётся носом о её, по-прежнему не повышая тон.              Маомао не отвечает. Впрочем, за неё ответил расцветающий с новой силой румянец и резец, прикусивший мякоть губ. Джинши трётся носом о её щёку, и, шумно вдохнув, замечает, как дёргается его кадык.              — Тогда… разрешишь?              Сердце подпрыгивает до горла, замирает в сладком оцепенении. Облизни собственные губы — коснёшься чужих.              — Не разрешу.              — А если прикажу?              Она хмурит брови, отвернувшись.              Император, спрашивающий наложницу о близости — возможно повод для насмешек. Но для Маомао, повод скомкать ворот одеяния, и потянуть на себя. Встретить нетерпеливо на полпути его губы, прогнуться в пояснице, сладко выдохнуть «Джинши», позволить чужому языку властно отпихнуть её, углубив поцелуй.              Маомао впервые пробует свою власть на вкус. Вот оно как, когда твоё любое касание действует подобно яду. Джинши не позволяет себе лишнего, только топко и упоительно целует, то сжимая бока, будто лепит из неё что-то своё.              Наверное, ждёт следующего шага от неё.              И она его делает.              Медленно развязывает пояс, складка за складкой распахивает его кимоно. Он снова разоделся в евнуха и выскользнул с покоев. Непокорность во плоти, но что ему до порядков, что до чешущих ересь языков? Любая бы дала руку на отсечение, чтобы лунной ночью император вот так прибежал к ней, настойчиво целовал, пока ветер колыхал листья катальпы под покровом черничной ночи.              Джинши едва слышно стонет, когда она проводит по мышцам живота, смещается ближе к кромке исподнего. И не видит совсем в своих действиях пошлости, только интерес. Каково это щупать крепкое мужское тело? Каково это — видеть воочию предмет для плотских утех? Услышь подобные мысли, Джинши, на такое сравнение, несомненно, обиделся бы, капризно дёрнув подбородком.              Но то сладкое, разливающееся шипучим ручейком под солнечным сплетением, было уже не в новинку. Облизнувшись, Маомао давит на тазобедренные косточки, словно в знак протеста бурлящим мыслям, и в следующую секунду оказывается подмятой под этим самым телом, которое с остервенением изучала пару секунд назад.              — Я хочу тебя видеть, погоди… — Джинши коротко целует место под ушком, раздразнивая её влажную кожу кончиком шершавого языка, а следом лёгкость — он больше не придавливает собственным весом.              Маомао не задаёт вопросов, громко выдыхает, встаёт следом, но идёт не к лампе, а к окну — закрыть вискозную кисею, которую нещадно дербанил ветер. Но застывает на месте, поражённая росчерком звёзд на небе.              В покоях теперь царит полумрак, лампа добавляет немного… неловкости. Маомао трогает припухшие от липких и голодных поцелуев губы. Она и правда, вот так, с нахальством и бессовестностью упрекнула императора? Но что самое щекотливое и забавное: за закрытыми дверьми, Маомао не хотела ломать себя, играя роль рабыни без собственной головы на плечах. Если и быть собой, то только рядом с ним.              А целоваться-то, оказывается, приятно. Правда, будь меньше слюны, было бы славно. На плечи ложится шаль, Джинши обхватывает её за расправленные плечи, прижимаясь грудью к её спине. Перетягивает внимание на себя, не иначе.              — Простудишься, — шепчет он, припечатывая влажным шёпотом шею. Полупоцелуями идёт вниз, к плечу, и кладёт подбородок на покатое плечо. — О чём думаешь?              — О вас, — и не ложь ведь. Однако он приписывает дерзкие слова как раз ко лжи. — И кстати, звезда только что упала. На западе, астроном Птолемей считал, что-то божества «роняют» звёзды, когда смотрят вниз на нас и земные дела, и в этот момент можно их о чём-нибудь попросить.              — Могла бы и поизящнее соврать, — бубнит обиженно он.              — Зачем? Я ведь сказала, как есть, — она поворачивает голову влево, заглядывая в бесхитростные глаза, которые вдруг зажигаются радостью. Такой детской и упоительно-умилительной, что Маомао оставляет на его щеке мягкий поцелуй. В словах не сильна, но может, губы скажут красноречивее. Джинши застывает, будто боится спугнуть интимный момент.              — Ну хорошо, загадаю.              Маомао выгибает бровь. Это он ей одолжение делает, что ли?              — Хо-очу… — протягивает он, глядя прямо в её расширившиеся зрачки. — Чтобы ты всегда-всегда-всегда…              И замолкает.              — Что такое?              Лицо Джинши вмиг становится таким печальным, что она ловит себя на очередном желании стереть эту промелькнувшую морщинками в уголках глаз боль. Сцеловать всю грусть по капле — пусть отравляет её, организм уж приспособлен.              — Не этого ты хотела…              — М?              — Я сделал глупость, удерживая тебя тут, да?              Маомао почему-то недостаточно проницательна для такого.              — О чём вы?              — Я про гарем, и эту… — он ведёт одной рукой влево. — Эту жизнь, статус, без возможности покинуть дворец.              Джинши теперь обнимает её за талию, прижав ближе.              — Верно, — не церемонится она. — Но ведь вы нуждались во мне, господин Джинши. Или я тогда неправильно истолковала всё?              Он быстро-быстро кивает, шмыгая носом.              — Очень-очень, — подтверждая её догадки. — Но я не имел права держать тебя во дворце, только потому что мне было одиноко.              Тоже, верно. Но у неё есть подозрение, что скажи это вслух, его это заденет.              — Но я обещаю, — прикусывает плечо, а потом заботливо зализывает укус. — Я сделаю всё, что в моих силах для твоей свободы. Нашей.              Маомао накрывает его ладони своими, сжимает в знак утешения. Пусть и не будет ничего как прежде, но его слова царапают что-то важное внутри. И она ему верит.              — Спасибо, — шепчет на выдохе, а взгляд, устремлённый на перемигивающиеся звёзды, теплеет.              Оба не о таком мечтали, но кто сказал, что пути отступления закрыты? В прошлом, никто не мог предвидеть то, куда повернёт настоящее. И поэтому, кто знает, в какой витиеватый узор сплетутся грядущие события?              Может и мечты о своей лавке лекарств сбудутся. А может, приоритеты, как ветви ивы, склонятся совсем в другую сторону. Она могла бы обвести этот дворец вокруг пальчика, как короткий локон у виска Джинши, нажать на нужные точки, воспользоваться связями… вот только, амбиции не те.              — А вы? — прямо в лоб спрашивает она. Хоть бы понял, что имеет ввиду.              Джинши, вместо ответа, тянет её к их скомканным простыням. Она вздрагивает от мурашек — те уже успели остыть. И снова обрушиваются поцелуи, смазанные, хаотичные, местами совсем невесомые.              Маомао уже и не вспомнит, кто потянулся за поцелуем первым, вот хоть ядом напои, отшибло в памяти, когда успели раздеться догола. Она была готова к страсти, немного грубоватым ласкам, ведь дорвавшееся до лакомства животное, всегда вгрызается в него зубами. Но не к благоговейной нежности и осторожности.              — Ах… — с губ срывается тонкое.              Джинши поднимает голову, она цепляется взглядом за шпильку. Да, разумнее её не снимать сейчас.              — Красивая… — трепетный поцелуй в лоб. — Пьянящая… совсем как дурман.              Маомао распахивает глаза, верхняя губа ползёт вверх, обнажая кромку белых зубов.              Поцелуи спускаются к шее, пока одна рука робко ложится на мякоть груди и затвердевший сосок. С её губ всё же срывается предательский стон. Джинши горячими губами и высунутым языком прихватывает горошину и… вдумчиво сосёт.              Маомао смущённо прикрывает глаза, чтобы не видеть… не видеть из-под длинных ресниц, поплывший взгляд. Выгибается в спине и кусает губу, запихивая стоны удовольствия обратно себе в немеющее горло. Ощущения будоражат кровь просто запредельно, об этом в книжках медяного дома не писали, — куда важнее было удовлетворить мужчину. Кого волнует удовольствие женщины?              Похоже, волнует Джинши. И очень даже.              — Не сдерживайся, — он выпускает сосок изо рта с влажным чмокающим звуком, от пика до самых губ тянется ниточка слюны. Её ладонь небрежно отпихивают, чтобы не затыкала себе рот. — Хочу голос слышать…              — Откуда вы этого понабрались, м? — и тотчас жалеет о слетевшем с языка вопросе.              Знакомая волна раздражения накрывает с головой. Маомао отворачивается, когда Джинши наклоняется ближе, пытаясь накрыть её губы. Запах ладана и пионов в спёртом воздухе был подобен опиуму соседской страны, она не пробовала, но видела эффект. В голове становится пусто, точнее, её посещают всякие мысли, например, укусить до багряных капелек крови, пометить так, чтобы другим наложницам было неповадно…              — Что такое? — вместо губ, он кусает мочку уха. — Брезгуешь целоваться?              «Брезгую делить с тобой ложе, после других женщин».              Джинши будто прошивает ударом молнии. О нет-нет-нет. Она и правда сказала это вслух.              В с л у х.              Поэтому её не удивляет его ладонь, вдруг грубо сжавшая шею. Разумеется, императорская гордость ведь не только тушью по пергаменту писанная. Пальцы надавливают, заставляя втянуть в лёгкие спёртый воздух. Так вот каким он ещё может быть. Маомао, вцепившись в плечи, пытается отодвинуть его от себя, но даже как-то вяло, неохотно. Её подстёгивает любопытство.              — Ревнуешь?..       От этой голой откровенности сжимается желудок. Пока жуёт губу, хватка с шеи исчезает, но лучше бы он её и правда задушил. Маомао дёргается, когда её подхватывают под сочные бёдра, и впиваются в мякоть мышц до ногтей. Они уже округлились, исчезла худощавость — кормят сытно наложниц, что поделать. А она, лишний раз перед сном, не чурается запить чаем очередную приторную гадость-сладость.              Джинши нетерпеливо раздвигает коленом её ноги. Промежности касаются юркие пальцы, размазывающие по горячим складкам влагу. Его член упирается в бедро, твёрдый, налитый и изнывающий очевидной потребностью.              — Скажи это вслух, — просит горячо и требовательно. Маомао царапает его вдоль позвоночника, уткнувшись в шею.              Ещё, ещё, вот так, если он двинет пальцами…              — Ах! — и правда словно слышит все её мысли, обводит большим пальцем вокруг клитора, пока средний проскальзывает внутрь до самых костяшек. А затем сгибается на одну фалангу, как крючок.              По позвоночнику продирается первая острая волна. Она и не подозревала, что можно вот так, в омут с головой, отбросив всякий стыд. Что можно безгранично получать удовольствие, касаться, стискивать в кольце рук и бесстыдно двигать навстречу бёдрами, насаживаясь на его пальцы.              — Пожалуйста, — надвигающийся желанным мороком оргазм напрочь отшибает последнюю крупицу здравого смысла. — Скажи, что ревнуешь.              Хитрец, спрашивает о таком, когда она ловит жадно воздух ртом. Однако скрутиться в судороге наслаждения не позволяют: Джинши вдруг добавляет второй палец. Маомао распахивает рот, шипит от неприятного ощущения.              — Не могу, Боги свидетели, долго сдерживался, — хрипит он, вытащив из неё пальцы. Маомао хочет недовольно промычать, потребовать вернуть то ощущение наполненности, довести дело до конца, как вместо пальцев, в промежность упирается что-то другое… что-то гораздо толще.              Джинши заглядывает доверчивыми глазами в её. Снова появляется складка меж его мученически сведённых бровей. Маомао кивает, обхватив лицо Джинши ладонями. Признаться, это до жути мило, что спрашивает разрешение. Но к чему оно? Если бы Маомао не желала его, то не отвечала бы на упоительные поцелуи, не подставлялась бы под пронырливо-изучающие каждый дюйм тела ладони.       Чего же сейчас ждёт? Маомао гладит большими пальцами его впалые скулы, видно, что от государственных дел кусок в горло не лезет. Наверное, и ужинает спокойно, только когда она рядом.              А потом набрасывается на припухлый, манкий рот.              Сразу влажно и нетерпеливо, выбивая из него томный стон. Сердце пропускает несколько быстрых ударов от того, с каким напором и интенсивностью ей отвечают. Топко, касаясь кончиком глотки, удваивая липкость и стукаясь зубами.              Позвоночник прошивает на вылет. Джинши вгоняет член только наполовину, но даже этого достаточно, чтобы уголки глаз прижгли слёзы, а мучительная резь заполнила низ живота.              Маомао шипит, сжимает его плечи, раздвигает шире ноги, чтобы хоть как-то унять сгусток острой боли, но тщетно. Чем чаще шевелится — тем острее ощущения. Нужно расслабиться, приказывает себе. Осведомлена ведь, что будет в первый раз больно. Джинши шепчет сладости ей в шею, вдумчиво целует, размазывает жарким дыханием мозги, чтобы утешить. Маомао носом втягивает воздух, но снова спотыкается о пьянящие ощущения. Чем медленнее войдёт, тем быстрее привыкнет.       — Не останавливайтесь. Стерплю.       Джинши теперь утыкается ей в шею, будто не решаясь предпринять что-то.       — Всё хорошо, правда, — горло немеет от ощущений. Его заполошное дыхание как раз кстати, чтобы отвлечься. Её ласких слов хватает, чтобы решиться на очередной толчок.       — Прости меня, — он приподнимает голову, и смазанно целует в уголок губ, извиняясь.              Маомао раскрывает в ответ губы, встречая чужой язык своим. Как же липко и мокро они теперь целуются. Нет, буквально борются за инициативу, распаляя разгорячённые тела ещё сильнее. Скомканные простыни уже не холодят кожу, а мешают и путаются. Когда жжение наконец проходит, она сама приподнимает бёдра навстречу. Джинши осторожно скользит членом до самого основания, вырывая с её губ очередной всхлип и мученический стон. Затем медленно-тягуче толкается на пробу несколько раз, пока её не выгибает от простреливающего позвоночника первой волны острого удовольствия. Боль, как и мутная вода под напором чистой, медленно отступает.       Вскоре покои заполняют влажные, нетерпеливые шлепки, удушливые стоны из-за прокатывающегося по оголённым нервам и плавящегося на коже удовольствия. Оно застывает в сладко подрагивающих и пьяных зрачках Джинши, скапливается липким потом — капли выхватывают свет луны и переливаются раскрошёнными драгоценностями. Маомао почему-то не может отвести взгляд на него такого, повторяющего как в бреду и лихорадке её имя.       — Всё… хорошо… Маомао? — каждое слово сопровождается медленным, но глубоким толчком. Затем он притягивает к себе плотнее, наградив болезненно-кусачим поцелуем в шею. — Вкусная… Боги, ты хочешь моей смерти…       — Джинши… — стонет она, проглотив скопившуюся во рту вязкость.       Голова плывёт от ощущений, но видимо, его имя, сорвавшееся с её губ, как-то пьяняще действует на него.       Он заводит одну руку под её колено и приподнимает так, чтобы Маомао закинула ногу ему на плечо. А то, как подушка оказалась у неё под поясницей, вообще не отложилось в памяти. Щёки обжигает от контраста, теперь с ней не церемонятся. Толчки становятся быстрее, нетерпеливее. Джинши чуть сдвигается, находя правильный для неё угол, от которого оргазм проносится обжигающим ядом по венам. И начинает долбить в одну точку.       — Так? — уточняет хрипло он, даже в такой ситуации находя место для самодовольной усмешки. Маомао хрипло вскрикивает, выгибаясь до хруста, шепчет, как в удушливом бреду: «да-да-да». Боги, как же, наверное, со стороны вульгарно и похабно звучит. Но её всю трясёт, а похоть действительно извращает тягучим маревом даже самый ясный разум.       Джинши сжимает грудь свободной рукой, и дразнит языком сосок. Перекатывает во рту как горошину, и снова сосёт как самую вкусную и сладкую конфету. И всё это, не прекращая вдалбливаться в неё в рваном ритме. Маомао кусает собственное запястье, чтобы не закричать, как самая отпетая шлюха из квартала удовольствий. Это слишком чувствительное место.       Она взмахивает бёдрами навстречу, ей этого мало, хочется глубже, резче и дольше. И Джинши будто чувствует все её потребности через разгорячённую кожу. Наращивает темп до безобразно грубого — от толчков её протаскивает вверх по постели: Джинши втрахивает её в кровать так, что в глазах Маомао на мгновение темнеет.       Это такие у него аппетиты в постели? Она, уже не стесняясь, вскрикивает. Это… слишком… член ввинчивается до упора. Джинши перестаёт терзать облапанную грудь, и шепчет томно в ухо:       — Я скоро…       Маомао царапает широкую спину, трётся влажным виском о его.       — Ещё.       — Назови меня по имени ещё раз, — Джинши пробует её шею на вкус.              Ненасытно-дерущий член, то выходит на всю длину, то растягивает узкие стенки с чавкающим звуком. Поступательные движение то замедляются, то ускоряются, толкая Маомао к раздраю и игнорированию всякой скромности.              — Ещё… я, господин… ну же…       Маомао, облизнувшись, жарко выдыхает пошлым полустоном:       — Джинши…       И это подстёгивает его на очередные глубокие толчки. Джинши двигает бёдрами ещё несколько раз, наслаждаясь тем, как литые груди подпрыгивают от его движений. Какой же господин развратный, требовательный и до жути голодный. А через несколько секунд Маомао снова выгибает до хруста. Позвоночник словно прижигают калёным железом и перемалывают нефритовой ступкой. Внутреннюю сторону бедра сводит сладко-острой судорогой. Джинши вгрызается в её плечо зубами, трясясь от перехлёстывающегося через край наслаждения, затем затыкает рот влажным и удушливым поцелуем, кончая следом. Внутрь. Заливая всю Маомао до краёв, до чавкающего семени. Но она не против.       Она глубоко вздыхает, блаженно прикрыв глаза. Вот оно как, оказывается. Когда не читаешь в книжках, а тебя потряхивает каждой клеточкой. Когда чужой запах становится частью тебя самого, и ты не понимаешь, где заканчивается твоё тело, а где начинается чужое. А под солнечным сплетением копошатся гусеницы, которые должны превратиться в бабочек.       На неё наваливается расслабленное, но всё ещё слегка потряхивающееся от сладкой истомы тело. Невероятно… Маомао жадно ловит спёртый воздух ртом, чувствует стук собственного сердца в ушах, а визг в нервных окончаниях не стихает. Джинши сопит в ухо, стараясь выровнять собственное дыхание. Кто же знал, что оно так приятно будет? Чувствовать рёбрами стук чужого сердца. Ощущать липкость тела.       На обоих словно падает оглушающая безмятежность. Джинши приподнимается на локтях и осторожно выскальзывает из неё. А потом и вовсе перекатывается на бок. Маомао протестующе мычит, но требование вернуть то тепло и ощущение наполненности так и не формируются в слова.       Джинши подпирает голову рукой, и сыто улыбается. Маомао складывает руки у живота, не спеша покидать постель. Сперма между бедёр уже засыхает, но та лишь любуется, пленённая его довольным лицом. Словно сыч, впроголодь дорвавшийся до жертвы.       — Эй, — он снова начинает лапать её грудь. — Такие… большие.       Кто же знал, что они нальются такими формами. Ну, ей ведь уже давно не семнадцать. Матушка природа и бёдрами не обделила. Маомао едва ли не мурчит от ласки, но то, как Джинши теребит соски, возбуждает. Кровь обжигает низ живота, а влажность, стекает между бёдер.       — Какой вы неприличный, — мягко дразнит она. Выравнивает дыхание, отворачиваясь от него. Смотрит прямо перед собой, на витиеватые узоры на потолке. — В гареме таких как зерно клюй.       — Такой как ты нигде нет.              Маомао поджимает губы, стараясь дышать ровнее, вот только сердце спотыкается как безногая калека о ползущий корень дерева.              — Да и чего уж, поздно волноваться о приличиях, не думаешь? — Джинши изучающе проводит кончиком пальца по ореолу соска, потом повторяет этот маршрут уже с другим. Слух его ласкает отзывчивый, мягкий стон.       — А вы тот ещё любитель сисек.       — Маомао! — вспыхивает он, отдёрнув руку.       И сдержать сгусток чего-то щекочущего рёбра больше не может: смеётся. Открыто, чисто и звонко, так, что господин Джинши почему-то распахивает глаза, заворожённо уставившись на её губы.       — Ты мне не ответила на вопрос.       — М? — не понимает она и ёжится от холода. Да уж, страсть не вовремя остыла. Джинши достаёт из-под себя одеяло и накрывает аж до груди.       — Ну, ты меня… правда ревнуешь?       Маомао вместо ответа констатирует факт:       — А вы знали, что от ревности женщины начинают плохо видеть?       Джинши тонко ахает, таращится так, будто мутная вода, наконец успокоившаяся, хранит на дне потерянные драгоценности. А потом в глазах блестит осколок осознанности — дошло наконец. Затем наклоняется к её губам, глаза сияют ярче бликов весеннего солнца на водной глади.       — И как у тебя сейчас со зрением? — подхватывает незамысловатую игру он.       Маомао, дорвавшись до шпильки на его волосах, вытаскивает её с густых волос. Те осыпаются на неё мягкой волной. Запах пионов дразнит нос, заставляя вдохнуть его до скрипа и трещинок в рёбрах. Теперь же они будут пахнуть ещё сексом.       — Что изменится, если я отвечу?       Джинши мягко целует её в лоб.       — Всё. — Даже не раздумывает над ответом. Надо же.       — А поконкретнее? — не унимается она, положив ладонь на его щеку.       Джинши улыбается сквозь смех.       — Ты ведь знаешь, стоит тебе попросить, и я не коснусь ни одной другой женщины даже пальцем.       — Врёте, да? — шепчет она, подняв на него потеплевший взгляд.       — Тебе — никогда. Ну так что?       Его губы пахнут чем-то приторно-густым. Она вопреки всему, льнёт ближе. Главы провинций давят на него, но это единственный выход, имитировать деятельность императора, пока сын госпожи Гикуё не достигнет совершеннолетия. И чтобы о его существовании не прознали те, кто хотел видеть во главе империи марионетку. И почти добились этого, если бы не план господина Джинши.       Вот и получилось, что новые порядки не накинулись на женщину-лекаря с распростёртыми объятиями. Будто отсутствие члена как-то умаляла её знания. Однако мужчины пугливы как одичалая серна, стоим им увидеть превосходящую в чём-то женщину подле себя.              Вот так она и попала в гарем императора. Маомао до этой ночи боялась, что его приоритеты изменились, что власть — по душе больше, чем пресловутые мечты об абстрактной свободе.       Однако он напрасно чувствует вину, что Маомао не сбежала из дворца вместе с Гикуё, когда представилась возможность. Могла ли она оставить его?       — Маомао? — с проступающими нотками беспокойства. — Всё хорошо?              Нет. Никогда.              Крепко привязаны, не развязать, если только вырывать с мясом и долбить по костям чойдо.              — Да, да, нормально. Давайте попробуйте ещё раз, кхм… — гладит большим пальцем его щеку. Они расцветают прелестным персиковым оттенком. Да, лунный император до скрипа зубов и продирающейся волны трепета в кишках красив. — Господин, а вы знали, что от ревности, женщины начинают плохо видеть?       Её лицо принимает выражение решительности.       — И как… — он прочищает горло. Глаза лихорадочно блестят, заглядывая то в один расширившийся зрачок, то в другой. Продолжает осторожно, словно она сейчас всё переведёт в шутку, или вовсе проигнорирует и вежливо спровадит из покоев. — Как у тебя со зрением сейчас?       — Совсем беда.              И на голову, как снег с двускатных черепиц, обрушиваются восхитительно-тягучие, сладкие поцелуи.                            Утром звякает серебро, император изъявляет желание позавтракать в её покоях. Маомао получает укоризненный взгляд старшей служанки, но та тушуется, когда Джинши кладёт по-хозяйски ладонь на её колено. Клеймит, паршивец, не иначе.              В чашках светится жасминовый чай. Сквозь окно просачивается весна и тёплый ветер, загоняющий в комнату запах цветов и посаженных тайком трав. На всякий случай. Остаётся надеется, что чиновникам нет дело до гарема и личных предпочтений, иначе есть риск, что Маомао воспользуются, чтобы давить на него.              Присутствие Маомао похоже придаёт всему укладу его перевернувшейся жизни тот необходимый привкус чудесной авантюры и беззаботности, без которой привязанность Джинши быстро превращается в скучнейшее и едва удобоваримое блюдо — вроде трижды разогретой рисовой похлёбки.              А тому будто и дела нет — то и дело поглядывает на тонкую шею, покрытую яркими засосами, а потом смущённо и сыто улыбается себе под нос. Глаза у него расплываются в мокром сиянии, ресницы дрожат от простого человеческого счастья. И дико плющит от того, с каким трепетом на неё смотрит, пока та жуёт.              — Еда не отравлена, господин.              Он кладёт руку на её живот и тихо шепчет, так, чтобы услышала только Маомао:              — Это последний раз, когда пробуешь еду на яд, — и поглаживает кругами. Это что, представление для служанок для выгодных слухов?       Когда те уходят, Маомао распахивает глазища, сказанное доходит до закоулков сознания слишком медленно. Она резко втягивает воздух носом, чай, который потягивала медленными и вдумчивыми глотками, застревает в носоглотке, заставив её неизящно раскашляться.       — Что вы имели ввиду?       Джинши отсмеивается, вытерев с уголков глаз влагу. Потом голос становится серьёзным, опасным:       — Айко понесёт наказание.       Маомао поджимает губы, потянувшись к сластям. Значит, расследование и без её участия закрылось.       — Ты знала, — и снова это укоризненное.       — У меня были лишь…       — Да-да, догадки. Маомао, — Джинши обхватывает её за подбородок, большим пальцем стирает крошки выпечки. — Пообещай, что не будешь ничего от меня скрывать.       Ничего уж не поделаешь. Она согласно кивает и бормочет неискренние извинения.       — Что… что с ней будет?       Она же носит под сердцем твоего ребёнка? Хочет спросить об этом, но Боги свидетели, как в венах впрыскивают жгучий яд ревности.       — Покушение на императора — карается казнью. Однако, — он устало вздыхает, потерев переносицу пальцами. — Использую как рычаг давления.       — Чем беременность не рычаг давления? — спокойно.       — Какая беременность? — вздрагивает он. Маомао молчит, не станет всё разжёвывать, в конце концов.       Размышления долго не длятся: Джинши снова сияет, как лунная роза, купающаяся в ночи.       — Я спаивал её твоим сонным отваром. Ну и дурманом тоже. Мы не делили ложе. Удавалось почти всегда, хотя первое время за нами следили евнухи столоначальников. Но, деньги решают многое, если не всё.       — Ещё бы.       — Но я сдержу обещание! — как-то резко выпаливает Джинши в сердцах. Кряхтит чуть смутившись: — Я… я даже понятия не имел, что ты ревнуешь.       До дрожи.       Маомао прикусывает щеку изнутри до кровавых капель, но делает вид, что её никоим образом не касается: ни Айко, ни его секс с другими женщинами.       — Правда сдержите? — сделав глоток обжигающего пересохшее горло чая.       Вместо ответа, Джинши кладёт голову ей на плечо, целует в шею.       — Обещаю.       Маомао откладывает чай и приподнимает указательным пальцем его голову за подбородок. За этот поплывший, влюблённый по самые уши взгляд, пол гарема готовы перегрызть друг другу глотки. Но вот она, тянет за нужные ниточки, вьёт верёвочки, шьёт и перекраивает его чувства на свой лад. Однако это работает и в другую сторону. Маомао не побрезгует чёрными методами, если это означает его безопасность и благополучие. Безоговорочная принадлежность и безусловное обладание — союз был скреплён ещё задолго до их встречи и рождения. Джинши покорно приоткрывает губы, смыкает хватку на её покрытой засосами и синяками шее, вгрызаясь удушливым поцелуем почти до глотки.       И пусть заветы идут к чёрту. Женщинам не писан мужской порядок.