Маленькие звёзды

Тишина за дверью длилась целую вечность. Фезер стоял, прижавшись лбом к холодному металлу, и слушал, как снизу, из колодца, поднимается шорох. Ш-ш-шик. Ш-ш-шик. Шаги Шелестуна становились громче. Он был уже где-то на нижних витках лестницы, и его соломенные пальцы скребли по камню, ища путь наверх. Фезер отступил от двери. Огляделся. Площадка была крохотной — несколько досок над бездной, каменная стена слева, закрытая дверь справа. И больше ничего. Бежать некуда. Прятаться негде. Он снова посмотрел на дверь. На ржавые петли. На щель между створкой и каменной кладкой — узкую, не больше ладони шириной, но всё же щель. Дверь закрылась не до конца. Рычаг заклинило, но створка немного перекосилась. Фезер вцепился пальцами в край двери и потянул. Металл был холодным и шершавым от ржавчины. Дверь не поддавалась. Он потянул сильнее, упираясь босыми ногами в камень, чувствуя, как занозы впиваются в ладони. Щель расширилась — совсем чуть-чуть. Ещё немного. Ещё. Сзади раздался скрип — лестница пела теперь громко, тревожно. Шаги Шелестуна были уже близко. Фезер не оборачивался. Он протиснул в щель плечо, потом голову, чувствуя, как острый край металла царапает щёку, разрывает рукав. Его маска-череп зацепилась за что-то, он рванулся, оставив на железе клок ткани, и вывалился по ту сторону двери. Упал на каменный пол. Дверь за его спиной лязгнула, закрываясь окончательно, и тут же в неё ударилось что-то тяжёлое. Шелестун. Его соломенные пальцы заскребли по металлу с той стороны, но дверь держала. Фезер лежал на полу, тяжело дыша. Щека саднила, рукав был разорван, из царапин на ладонях сочилась кровь. Но он был жив. И он прошёл. — Ты... ты цел? Кэндл стояла над ним, протягивая руку. Её глаза были красными — она плакала. Но сейчас она улыбалась. Дрожащей, неуверенной улыбкой, но всё же улыбкой. — Почти, — выдохнул он, принимая её помощь. Они стояли в новом помещении. Оно отличалось от всего, что они видели раньше. Это был не склад, не колодец, не вентиляция. Это был уровень, где мельница хранила свои самые старые, самые забытые вещи. Вдоль стен тянулись ржавые крюки, вбитые в камень. С них свисали цепи — толстые, покрытые хлопьями ржавчины, они уходили в темноту под потолком, как окаменевшие змеи. Некоторые звенья были размером с голову ребёнка. Другие — тонкие, почти изящные, позвякивали на сквозняке. Здесь пахло старым железом и машинным маслом. И чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым запахом, похожим на горелый сахар. — Мы почти наверху, — сказала Кэндл. — Чувствуешь? Фезер чувствовал. Воздух здесь был другим — более свежим, более холодным, но в то же время в нём ощущалось что-то новое. Какое-то обещание. Где-то над ними, за каменными сводами, был внешний мир. Они пошли по коридору, пробираясь между цепями. Некоторые свисали так низко, что приходилось нагибаться. Другие лежали на полу, свернувшись кольцами, как спящие змеи. Фонарь Кэндл всё ещё горел — слабый огонёк за мутным стеклом — и его свет отражался в ржавых звеньях, создавая причудливые узоры на стенах. А потом они увидели её. Лампа стояла на старом деревянном ящике в центре помещения. Она была именно такой, какую они представляли — старой, масляной, с латунным корпусом, покрытым слоем грязи и копоти. Стеклянный колпак был цел, хотя и покрыт мутным налётом. Внутри, на дне резервуара, ещё оставалось немного масла — густого, тёмного, пахнущего чем-то древним. — Вот оно, — прошептала Кэндл. Она подошла к лампе, не сводя с неё глаз. Её пальцы осторожно коснулись латунного корпуса, стёрли слой пыли, под которым блеснул тусклый металл. Лампа была тяжёлой. Гораздо тяжелее её маленького фонарика. Она взяла её обеими руками и подняла — с трудом, но с каким-то благоговением. — Зажги её, — сказал Фезер. Кэндл открыла дверцу лампы. Достала свой фонарик, поднесла его к фитилю. Крохотный огонёк перекинулся на пропитанный маслом фитиль, и лампа вспыхнула. Это было не просто пламя. Это было маленькое солнце. Тёплый, золотой свет залил весь коридор. Цепи перестали быть мрачными — теперь они сияли, как гирлянды. Крюки отбрасывали длинные, причудливые тени. Лицо Кэндл, освещённое лампой, казалось почти радостным. Она держала лампу обеими руками и смотрела на пламя, не отрываясь. — Она тёплая, — сказала она. — Она правда тёплая. — Осталось немного, — сказал Фезер. — Дверца уже близко. Они двинулись дальше, и теперь лампа освещала им путь. С ней темнота отступала, сжималась, пряталась по углам. Они прошли мимо рядов цепей, мимо старых, рассохшихся ящиков с непонятными механизмами, мимо груды ржавых шестерён, сложенных у стены, как мёртвые цветы. А потом коридор закончился. Перед ними была трещина. Огромная, в полтора человеческих роста шириной, она пересекала пол от стены до стены, уходя куда-то вглубь, в основание мельницы. Из неё дул ветер — ледяной, пронизывающий, завывающий на одной тоскливой ноте. Края трещины были неровными, в крошке осыпающегося камня. За ней, на другой стороне, Фезер увидел последние ступени — короткую лестницу, ведущую к маленькой деревянной дверце в потолке. Люк. Выход на крышу. — Мы почти пришли, — сказал он. — Почти. Он посмотрел на трещину. Перепрыгнуть её было можно — он, лёгкий и жилистый, мог бы сделать это. Но не с лампой. Лампа была слишком тяжёлой, слишком громоздкой. Если он прыгнет с ней, то не удержит равновесие. Уронит. Разобьёт. И тогда — никакой Тысячи Огоньков. Никакого тепла. — Я перепрыгну первым, — сказал он. — А ты передашь мне лампу. Кэндл посмотрела на него. На трещину. На лампу в своих руках. И кивнула. — Только не урони, — прошептала она. Фезер отошёл на несколько шагов назад. Разбег. Прыжок. На миг он повис в воздухе над бездной, и ледяной ветер из трещины ударил ему в лицо, закружил вокруг него, попытался утянуть вниз. Но он приземлился. На другой стороне. У самых ступеней. Он обернулся. Кэндл стояла на другом краю, прижимая лампу к груди. Её лицо, освещённое золотым пламенем, было напряжённым. Она смотрела на Фезера, потом на лампу, потом снова на него. — Давай, — сказал он. — Протяни её мне. Трещина была слишком широкой. Чтобы передать лампу, ей нужно было подойти к самому краю, наклониться, вытянуть руки. А ему — шагнуть вперёд, на неустойчивый край, и принять её. Кэндл сделала шаг. Ещё один. Её босые пальцы нависли над пропастью. Ветер из трещины трепал её балахон, раздувал огонь в лампе. Она вытянула руки, и лампа поплыла над бездной. Фезер потянулся к ней. Их пальцы встретились. Он почувствовал тепло латуни. Сомкнул ладони на корпусе лампы. Кэндл отпустила. — Всё, — выдохнула она. — Теперь ты... Она не договорила. Камень под её ногами дрогнул. Старая кладка, ослабленная трещиной, начала крошиться. Кэндл отшатнулась, но было поздно — край трещины ушёл из-под её ног, и она пошатнулась, взмахнула руками. — Кэндл! Фезер бросился вперёд, забыв про лампу, забыв про всё. Но трещина была слишком широкой. Он видел, как её глаза расширились. Видел, как она пытается ухватиться за воздух. Видел, как темнота внизу раскрывается, чтобы принять её. Их пальцы встретились на долю секунды. Соприкоснулись. И разошлись. Кэндл не закричала. Она просто исчезла — жёлтое пятно балахона, бледное лицо, облачённые волосы — всё растворилось в темноте трещины. Ветер взвыл громче и стих. Фезер остался один. Он стоял у последних ступеней, прижимая к груди масляную лампу. Её пламя всё ещё горело — ярко, тепло, почти радостно. Оно освещало пустой коридор, ржавые цепи, край трещины, с которого только что сорвалась его спутница. Он позвал её. Раз. Другой. Третий. Тишина. Ступени были прямо перед ним — короткая деревянная лесенка, ведущая к люку. К дверце. К Тысяче Огоньков. Фезер посмотрел на лампу. Потом наверх. И начал подниматься.