Маленькие звёзды

Вентиляционная шахта закончилась внезапно. Фезер выполз из узкого лаза и едва не сорвался вниз — перед ним разверзлась пустота. Он замер на краю, вцепившись пальцами в осыпающийся камень, и заставил себя посмотреть вверх. Это был главный ствол мельницы. Огромный, уходящий в бесконечность каменный колодец. Стены его терялись в серой дымке где-то далеко вверху, и оттуда, с невидимой высоты, струился слабый, болезненно-бледный свет. Вдоль стен, спиралью, шли деревянные лестницы — старые, покосившиеся, прибитые к камню ржавыми скобами. Они поднимались виток за витком, исчезая в тумане. Где-то там, на самом верху, должна была быть дверца. И Тысяча Огоньков за ней. Но сейчас, глядя на эту головокружительную высоту, Фезер чувствовал лишь одно — холод. Здесь гулял сквозняк. Он задувал откуда-то снизу, из темноты колодца, поднимался вверх и пел. Старые доски отзывались на его прикосновение тихим, протяжным скрипом — звуком, похожим на печальную колыбельную. Лестница пела. И песня эта была недоброй. Кэндл выползла следом и встала рядом, прижимая фонарь к груди. Её всё ещё трясло после встречи с Шелестуном — на плече балахона остались следы соломенных пальцев, вмятины на воскообразной ткани. Она посмотрела вверх, и Фезер увидел, как в её глазах мелькнуло отчаяние. — Как высоко, — прошептала она. — Мы дойдём, — сказал он. — По одной ступени за раз. Он первым ступил на лестницу. Доска под его ногой прогнулась, запела особенно жалобно, но выдержала. Фезер сделал ещё шаг, и ещё. Кэндл пошла за ним. Они поднимались молча. Каждая ступенька отзывалась своим голосом — одни скрипели низко и глухо, другие взвизгивали тонко и пронзительно. Вместе эти звуки складывались в мелодию — бессвязную, тоскливую, бесконечную. Лестница пела им вслед, и песня её отдавалась эхом от каменных стен. С каждым витком света становилось чуть больше. Серый сумрак сменялся желтоватым оттенком, и теперь Фезер видел, откуда он исходит. На стенах, на старых досках, на ржавых скобах темнели маслянистые пятна. Они поблёскивали в полутьме, как застывший жир. И когда Кэндл проходила мимо них, пятна начинали светиться. Она заметила это первой. — Смотри, — сказала она, останавливаясь. Её палец указал на тёмное пятно на стене — густое, вязкое, похожее на старую смолу. Когда она поднесла к нему фонарь, пятно замерцало. Слабо, едва заметно. — От него пахнет... огнём, — прошептала Кэндл. Она открыла дверцу своего фонарика — крохотного, с помутневшим стеклом и ржавыми прутьями. Внутри лежал огарок свечи. Маленький, жалкий, почти полностью сгоревший. Она поднесла его к пятну. Ничего. Тогда она потёрла фитиль пальцами, снова и снова, и вдруг — крохотная искра. Огонёк зажёгся. Слабый, дрожащий, жёлтый, как осенний лист. — Ты можешь зажигать, — выдохнул Фезер. — Только когда есть от чего, — ответила она. Её лицо, освещённое пламенем, на мгновение стало почти счастливым. — Но этого хватит ненадолго. Она закрыла дверцу, оставив лишь узкую щель, и теперь фонарь светился — тускло, неровно, но достаточно, чтобы разогнать ближайшую тьму. Маслянистые пятна на стенах отзывались на его свет — они загорались слабым мерцанием, указывая путь, как дорожка из гнилых светлячков. Они пошли дальше. Свет помогал, но он же и пугал — теперь они видели, насколько ветхой была лестница. Доски держались на честном слове, скобы проржавели насквозь, а перила отсутствовали вовсе — только пустота с одной стороны и холодный камень с другой. Первая доска сломалась под ногой Кэндл. Она вскрикнула, проваливаясь, но Фезер успел схватить её за руку. Доска с сухим треском ушла вниз, в темноту колодца, и звук её падения затих лишь спустя долгие, бесконечные секунды. Они стояли, прижавшись к стене, тяжело дыша. — Дальше нужно осторожнее, — сказал Фезер. — Проверяй каждую ступеньку. Теперь они двигались медленно. Фезер шёл первым, пробуя доски носком, прежде чем перенести на них вес. Кэндл держалась за его плечо, и её фонарь раскачивался, отбрасывая пляшущие тени на стены. Лестница продолжала петь, но теперь в её песне слышалась угроза. Второй пролёт рухнул целиком. Это случилось без предупреждения — участок лестницы в несколько ступеней просто осел, сложился, как карточный домик, и обломки посыпались вниз. Фезер отпрыгнул назад, увлекая Кэндл за собой. Перед ними зиял провал — метра полтора пустоты, за которой лестница продолжалась. — Не перепрыгнуть, — сказала Кэндл. — Есть другой путь. Фезер указал на балки, торчащие из стены чуть выше. Они были частью старой конструкции, оставшейся от прежней лестницы. Он подпрыгнул, ухватился за край балки, подтянулся. Протянул руку Кэндл. Они перебирались так, цепляясь за камни, за ржавые скобы, за остатки перил. Каждый шаг давался с трудом. Ноги скользили по осыпающейся трухе, пальцы срывались с острых краёв. Но они двигались вверх. Вито́к за витком. Песня за песней. Когда впереди показалась площадка с дверью, оба уже едва держались на ногах. Дверь была массивной, обитой железными полосами. Рядом с ней, на уровне детской груди, темнел рычаг — простой железный штырь, вбитый в стену. Достаточно было нажать на него, чтобы дверь открылась. Но рычаг застрял в верхнем положении. Кто-то закрыл его, уходя, и теперь он был слишком высоко — ни Фезер, ни Кэндл не могли до него дотянуться. — Я подсажу тебя, — сказал Фезер. Он опустился на колено, сложил руки в замок. Кэндл поставила босую ногу ему на ладони, и он выпрямился, поднимая её. Она потянулась к рычагу, схватилась за него обеими руками и налёг на него — тот послушно пошёл вниз. С тяжёлым, металлическим лязгом замок открылся. Дверь приотворилась, и из щели потянуло холодным, свежим воздухом. Кэндл спрыгнула. Дверь была тяжёлой, но она упёрлась в неё плечом, открыла достаточно, чтобы протиснуться внутрь. Исчезла в проёме. На мгновение стало тихо. — Кэндл? — позвал Фезер. Её лицо появилось в проёме. Она улыбалась — впервые за всё время. Протянула ему руку. За её спиной виднелся новый коридор, новый уровень, новые ступени куда-то дальше. — Давай, — сказала она. — Здесь уже... Она не договорила. С оглушительным скрежетом рычаг, за который она только что тянула, вырвался из стены. Дверь дрогнула. И начала закрываться. Кэндл рванулась к проёму, пытаясь удержать тяжёлую створку, но та была слишком массивной. Фезер бросился вперёд, вытянул руку, схватился за край — пальцы соскользнули по холодному железу. Дверь закрывалась быстрее, быстрее, быстрее. Их глаза встретились в последний раз. — Фезер! — крикнула она. И дверь захлопнулась. Лязг засова был окончательным. Фезер остался один на площадке, перед закрытой дверью. Он ударил по ней кулаком — бесполезно. Прижался ухом к холодному металлу, но слышал только стук собственного сердца. С другой стороны не доносилось ни звука. А снизу, из колодца, лестница снова запела. Теперь её песня звучала иначе — в ней слышался отзвук тяжёлых, шаркающих шагов. Ш-ш-шик. Ш-ш-шик. Шелестун нашёл путь в главный ствол. И он поднимался.