Особенный

Кацуки никогда не считал выходные поводом для безделья. Выходные были для тренировок, для наверстывания того, что не успел за неделю. Он не планировал напиваться в одиночестве, честно. Кацуки Бакуго – профессионал, мать его, он всегда знал меру. Контроль это база, это то, что отличает героя от разъяренного быка с причудой. Максимум пару банок пива за вечер, чтобы снять стресс, и спать. Тактическая ликвидация напряжения без последствий. Но сегодня все пошло по пизде. Началось все с утра. Стажеры, два идиота, которых ему подсунули в агентство, умудрились провалить элементарный перехват преступников. Не потому, что противники были сильны, а потому, что они забыли проверить коммуникационные каналы перед выходом. «Забыли». Кацуки пришлось вытаскивать их из передряги одному. Он получил удар в ребра, которые болели до сих пор, и чувство, что он раз за разом объясняет очевидные вещи людям, которые в уши долбятся. Потом – нудная бюрократия, компенсации за причиненный ущерб, выговор и «вежливый» диалог с провинившимися. Он сидел на кухне своей холостяцкой квартиры, тупо глядя в стену, пустые банки и бутылки выстроились неровным строем на журнальном столике. Бакуго не был новичком в выпивке, за несколько лет он научился чувствовать свою грань, позволяя вовремя остановиться. Сегодня же грань просто исчезла. Кацуки невольно вспомнил тот день, когда он подвозил Изуку и Киришиму. Помнил, как он спросил тогда, стараясь, чтобы голос звучал ровно (небрежно, как бы между делом, не обращая внимания, как колотится сердце): — Эй, Деку. Так и будешь преподавать? В зеркале заднего вида он видел, как Мидория поднял голову. Зеленые глаза удивленно моргнули, на лице появилась та самая мучительно-добрая улыбка. — Ага. Думаю, мне бы понравилось быть учителем, даже если бы у меня все еще был «Один за всех». Я работаю и занимаюсь любимым делом. И я снова стал героем вместе с вами. Спасибо, Каччан и Киришима. — Понятно, — коротко ответил он тогда, пытаясь игнорировать смех и подколы Эйджиро. Преподавание в академии Юэй. Он выбрал другой путь, он стал тем, кем всегда, в глубине души, был – наставником, тем, кто верит в других больше, чем они сами. Бакуго принял и это. С болью, которая тлела где-то за грудиной, но принял. Он видел, как Мидория светился, рассказывая об успехах своих студентов. Этот свет был важнее. Хотя так хотелось сказать: «Хочу видеть тебя каждый день, слышать твой дурацкий анализ, спорить до хрипоты и прикрывать спину, потому что только ты, блять, понимаешь меня без слов». Любовь к Изуку пришла не внезапно, а как давно ожидаемое осознание. Однажды утром он просто проснулся и понял: да, это так. Будто это знание всегда было где-то на периферии, заваленное гневом, амбициями и стыдом. И когда наконец появилось, то не вызвало ни паники, ни отрицания. Только тихое, горькое принятие. Он не ждал взаимности. Как мог? После всего? Кацуки поднес бутылку виски ко рту и сделал большой глоток, обжигающий горло, уже который по счету. Свободная рука потянулась к пульту, включая телевизор, чтобы заполнить тишину. Ему было все равно, что показывают, лишь бы голоса заполнили пустоту, которая грозила поглотить его целиком. Он нажал кнопку, и экран засветился. Пробежал по каналам, остановился на новостном. И, словно издеваясь, с экрана смотрел Мидория в своей геройской форме – не той, старой, из школьных времен, а новой, с металлическими вставками на руках и ногах. Волосы чуть длиннее, чем раньше. Взгляд спокойный, уверенный. И та самая улыбка, от которой у Кацуки всегда перехватывало дыхание. Ведущая что-то говорила бодрым голосом, и Бакуго не сразу начал вслушиваться. «…Герой Деку, известный своими подвигами во время войны и после нее, наконец-то вернулся к геройской деятельности после длительного перерыва, связанного с утратой причуды. Благодаря новейшей разработке в области поддерживающего снаряжения…» Он не смог переключить и смотрел на экран, где Изуку улыбался, пожимал руку какому-то чиновнику, а на заднем плане виднелось здание академии. — Ты вернулся в герои, — прошептал Кацуки. — Но не в мое агентство. Ты выбрал… что? Самостоятельную работу? На экране сменилась картинка. Ведущая продолжала, словно отвечая на его вопрос: «…Мидория-сан подтвердил, что намерен совмещать преподавательскую деятельность в Академии Юэй с патрулированием в районе Мусутафу. По его словам, для него важно оставаться в академии, где он может передавать опыт новому поколению героев». Бакуго закрыл глаза. В голове зазвучал его собственный голос, сказанный когда-то: «Особое отношение ко всем… Это значит, что никто не является особенным». Кацуки хотел как лучше, он действительно хотел, чтобы этот идиот перестал быть всеобщей жилеткой и наконец подумал о себе. О своем времени. О своем сердце. И, видимо, Изуку выбрал ее. Он заметил, когда бывший класс А праздновали второе место Тодороки в рейтинге. Эйджиро смеялся, размахивая руками, и Шото, сидевший рядом, едва заметно улыбался. Но взгляд Бакуго, как всегда, сам цеплялся за сидящего рядом Изуку. Тот что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а потом замер, его глаза на секунду скользнули к Урараке, которая сидела за другим столом, смеялась чему-то, сказанному Ашидо. Мидория смотрел на нее с тем мягким, немного застенчивым выражением, которое Кацуки видел уже много раз. Кацуки чувствует, как внутри закипает что-то уродливое. Ревность? Да нет. Он не имеет права на ревность, он сам отказался бороться. Слишком поздно. Слишком много дерьма между ними. Слишком много лет, когда он называл его «Деку» с ненавистью, а не с тем странным, новым чувством, которое теперь носил в груди как бомбу замедленного действия. Изуку простил его за детство, за насмешки, но Кацуки себя не простил, никогда не простит. И если он не может сделать его счастливым своим присутствием, он сделает это своим отступлением. Поможет ему получить то, что тот хочет. Бакуго чувствовал, как в горле встает ком. Вечером, когда все начали расходиться, Мидория подошел к Кацуки. — Я хотел сказать еще раз спасибо, — начал Изуку, глядя на свои руки. — За все. За костюм… За то, что ты рядом, — он поднял на него глаза, и в них было что-то невыносимо нежное. — После всего, что было… это много для меня значит. «Не смотри так, — умоляюще подумал Кацуки. — Не благодари меня. Я не вынесу». — Да ерунда, — буркнул он вслух, отводя взгляд. — Просто… делай то, что делает тебя счастливым. Ладно? — А что делает счастливым тебя, Каччан? — спросил Изуку тихо после короткой паузы. Кацуки замер. Он видел свое отражение в широких зеленых глазах. Видел усталость на лице Изуку, новые морщинки у глаз, шрам на щеке. Видел того мальчика, которого когда-то толкал в грязь, и того человека, которого любил больше жизни, больше собственного счастья. Правда, кажущаяся слишком слащавой для него, жгла язык. «Ты. Просто быть рядом с тобой. Знать, что ты в порядке». — Побеждать, — хрипло ответил Кацуки вместо этого. — Как всегда. Мидория смотрел на него долго-долго, будто пытаясь прочитать что-то между строк. Потом кивнул, и его губы тронула печальная, понимающая улыбка, которая, казалось, знала гораздо больше, чем он говорил. — Тогда побеждай, Каччан, — прошептал он. — Побеждай во всем. Бакуго неловко почесал затылок, отводя взгляд, и все же сказал: — Слушай… Урарака в последнее время… странная. Ты мог бы составить ей компанию, узнать в порядке ли все, — это была правда, даже Бакуго заметил ее отстраненность, но что он мог сделать? С Очако они не были близки, зато Мидория был. Так пусть это пойдет им двоим на пользу. Изуку удивился, покраснел, замялся. — Ты тоже заметил? Я не хочу быть навязчивым… — Не будь идиотом, — отрезал он, пряча руки в карманы, чтобы тот не видел, как они дрожат. — Она точно не будет против. — Если ты так думаешь… то я попробую. Он легонько тронул Бакуго за локоть, быстро, почти невесомо, и пошел прочь к своей жизни. После того дня Мидория и правда стал чаще общаться с Ураракой, а на встречах они теперь сидели рядом. Он перестал подходить к Кацуки после них, перестал задерживаться взглядом. Бакуго выпил еще. Та проклятая фраза стала границей, за которую Изуку теперь не переступал. — За тебя, Деку. За твое возвращение в герои. Телевизор мигнул и переключился на рекламу шампуня. Мидория исчез с экрана, оставив после себя только пустоту и тихий гул голосов, рекламирующих что-то ненужное. Ему так хотелось, чтобы они сражались бок о бок – не как учитель и герой, не как бывшие одноклассники, а как… как раньше. Когда каждый бой был соревнованием, каждый взгляд вызовом. Когда Изуку смотрел на него не с благодарной мягкостью «я тебя простил», а с вызовом, с огнем, с «я докажу тебе, Каччан, что даже без причуды я достоин быть здесь». Но того Изуку больше нет. Есть взрослый мужчина, уставший от войны, нашедший покой в преподавании. Он не нуждается в Кацуки так, как раньше. «Боже, когда я успел превратиться в такую тряпку?» Внезапно зажужжал телефон. И Бакуго тут же потянулся к нему с внезапной и глупой надеждой. Может быть… может быть, Изуку? Но на экране высветилось: «Киришима Эйджиро», показывая лицо друга с его вечной глуповатой улыбкой на аватаре. — Что? — он нажал ответ, и голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Бакуго? Ты чего, спишь уже? — его голос был бодрым, радостным. Обычным. — Я тут с Дэнки и Миной собираемся в караоке, давай с нами. Мы заедем через… — Не хочу. Повисла пауза. А потом, с той пугающей осторожностью, которую Кацуки ненавидел, он спросил: — …Ты пьян? — А тебе какое дело, а? — Кацуки откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Я могу выпить. Взрослый мужик, как никак. — Кацуки, мы друзья сколько лет? Я тебя никогда таким не слышал, и ты не любитель алкоголя. Ты что… ты плачешь? — Не плачу я, идиот! — рявкнул он, хотя глаза действительно жгло. — Ты пьешь один дома? Точно ли все в порядке? — Все нормально, — автоматически ответил Кацуки, но язык заплетался, и он слышал это сам. — Просто… просто… Слова встали комом в горле. Сколько лет он хранил это в себе? А сейчас смотрел, как Изуку улыбается другим, как становится счастливее без него, как выбирает Урараку и академию и что угодно, только не его дурацкое агентство. Гордость, которую он лелеял как реликвию, которую носил как броню много лет, вдруг рассыпалась в прах от алкоголя. И Кацуки прорвало: — Эйджиро, — голос сорвался, стал тихим, почти детским. — Я не могу больше. — Что? Ты меня пугаешь. Что значит "не можешь"? — Я люблю его, понимаешь? — выпалил он в трубку с такой тоской, что даже сам испугался. — Деку, — прошептал наконец Киришима. — Ты про Мидорию? Ты… — А про кого еще, идиот?! — в голосе вспыхнула злость, но тут же погасла. — Для кого я вбухивал всю зарплату в чертов костюм, лишь бы он вернулся? Чтобы был рядом, а он не вернулся. Не хочет. — Кацуки… — голос Эйджиро стал тихим, почти шепотом. Он перестал дышать на секунду. А потом голос сорвался, потерял всю свою ярость, оставив только голую, неприкрытую боль: — А я хочу быть особенным. Я… — Кацуки неожиданно для себя всхлипнул. — Я всю жизнь был для него кем-то. Но сейчас все изменилось. А я хочу, чтобы он посмотрел только на меня и сказал: «Каччан, ты – единственный». А он не скажет. В трубке долго молчали. Бакуго услышал, как Эйджиро сглотнул, а потом осторожно сказал: — Я сейчас приду, просто сиди там. Я буду через пятнадцать минут. Кацуки не ответил. Он просто сидел, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Телефон все еще висел на линии, и сквозь помехи слышалось, как Киришима быстро идет по улице, иногда тихо ругаясь сквозь зубы. А в голове Бакуго снова и снова прокручивалась одна и та же картинка: Изуку смотрит на него, улыбается, а потом отворачивается и уходит к Урараке. К той, кто свободна. К той, кто не причинил ему боли. К той, которая может стать особенной. Кацуки тихо выругался и потянулся за остатками виски. Ключ повернулся в замке через семнадцать минут. — Кацуки! — Эйджиро протопал вперед. — Ты как? Я… Он замер. Бакуго сидел с растрепанными волосами, в старой футболке, с опухшими красными глазами. В одной руке он сжимал телефон, который уже начал пищать, разряжаясь. В другой – новую бутылку, которую Эйджиро выхватил быстрее, чем другой успел сообразить. — Отдай, — прохрипел Кацуки, но движения были вялыми, не успевающими за словами. Он попытался схватить бутылку обратно, но промахнулся и чуть не упал набок. — Сколько ты уже выпил? — Киришима присел перед ним на корточки, заглядывая в лицо. — Ты вообще соображаешь, что творишь? У тебя патруль завтра. — Пошел ты, — беззлобно, с какой-то детской обидой выдохнул он. — Патруль. Кому нужен мой патруль. Эйджиро вздохнул и спрятал бутылку подальше, на верхнюю полку шкафа, куда Кацуки в таком состоянии точно не дотянется. Потом огляделся: на столе банки пива, одна пустая бутылка виски, одна почти полная (теперь конфискованная), какие-то остатки еды, которую он, судя по всему, даже не трогал. — Ты хоть ел сегодня? — Не помню. Киришима осторожно опустился на диван рядом с ним. Повисла тяжелая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Кацуки. — Слушай, — тихо начал Эйджиро, глядя в потолок. — Я не самый умный в вопросах… ну, этого всего. Любви там. Но то, что ты мне наговорил по телефону… — Забудь, — резко оборвал Кацуки, но голос дрогнул. — Я пьян, я говорю чушь. Ничего этого не было. — Было. — Не было. — Кацуки. — Я сказал – не было! — рявкнул он с такой внезапной силой, что эхо разнеслось по кухне. А потом быстро сник. — Просто… забудь. Пожалуйста. Эта мольба прозвучала так непривычно из уст Бакуго, что у Киришимы защемило сердце. — Не забуду, — твердо сказал он. — И ты не забудешь. Ты это годами в себе носил, да? Сколько? Еще в старшей школе? Раньше? — Всегда, — еле слышно выдавил Кацуки, глядя в свои ладони, которые вдруг показались ему чужими. — Наверное, всегда. Он… он всегда был в центре. Этот его героизм. Этот идиот, который бежал спасать всех, даже когда ему говорили: «Не надо, ты без силы». Он замолчал, сглатывая ком в горле. — Какое право я имею… любить его? После всего? Я чудовище, которое делало ему больно, а теперь хочет, чтобы он обнял меня и сказал, что все в порядке. Отвратительно. Киришима молчал, не зная, что сказать. Он видел их обоих – тогда, в академии, и сейчас. Видел, как Мидория простил Кацуки. Видел, как светятся глаза Бакуго, когда он смотрит на Изуку, как тут же становится жестче и злее, чтобы скрыть это. Эйджиро всегда подозревал. Но услышать вслух, это было… больно. — Ты не чудовище, — наконец сказал он, поворачивая голову к Кацуки. — Ты был… ну, мудаком. Полным. Но ты вырос и изменился. И ты, блин, придумал идею создать для него броню, которая смогла заменить причуду. — Он выбрал преподавание, — возразил он. — Потому что это его путь, — спокойно ответил Киришима. — Не потому, что он тебя отвергает. Потому что он любит учить. Разве ты не этого хотел для него? Чтобы он был счастлив по-своему? — Я хотел, чтобы он был счастлив со мной, — вырвалось прежде, чем Бакуго успел остановить себя. Это было слишком честно, слишком эгоистично, что он уже начал проклинать себя за сказанное. Киришима долго смотрел на своего друга, на этого вечно взрывного, гордого, несгибаемого героя, который сейчас сидел на кухне, пьяный и разбитый, и плакал над любовью, которую считал недостойной. — Тогда скажи ему, — прошептал Эйджиро. Кацуки поднял на него мутные глаза, нахмурив брови, будто его друг сказал жутчайший бред. — Нет. Ему будет лучше с Ураракой, — отрезал он. — Не решай за Мидорию. Он с ней не встречается, идиот, — фыркнул Киришима. — Ты что, не видишь? Они просто общаются. Ты сам их пытаешься свести, дурак, думая, что это правильно. — Но я видел, как он на нее смотрит… — Ты видел, как он на нее смотрит? Или ты видел то, что хотел видеть, чтобы оправдать свое «янедостоен»? Он беспокоится о ней, вот и все. И это еще ничего не значит. В голове, затуманенной алкоголем, вдруг промелькнули другие картинки. «Тогда побеждай, Каччан. Побеждай во всем». И это прикосновение к локтю. Легкое, короткое. Будто проверка: «Ты здесь? Ты в порядке?» — Ты правда идиот, — вдруг сказал Эйджиро, качая головой, но в голосе не было злости, только теплая, такая человеческая усталость от глупости друга. — Вы оба идиоты. Один страдает в одиночку, второй не замечает, что его любят. Идеальная пара. Бакуго не ответил. Он смотрел в одну точку на стене, и в голове медленно переваривалась только что полученная информация. — Подай телефон, — попросил вдруг он. — Зачем? — Хочу написать Киришиме. Эйджиро нахмурился, не понимая, потом перевел взгляд на Кацуки, который слабо улыбнулся, впервые за этот вечер. — Написать мне? — переспросил тот, поднимая бровь. — Ага, — Кацуки кивнул, и его глаза на секунду прояснились. — Сказать ему, что он лучший друг. И что я… что я, наверное, позже послушаюсь его совета. Киришима моргнул, потом моргнул снова. И вдруг его лицо расплылось в широкой, до ушей, улыбке. — Ты это серьезно? — спросил он, протягивая телефон. — Не знаю, — честно ответил Бакуго, принимая аппарат. — Но… может быть, надо меньше пить. И больше делать. Как ты всегда говорил, да? Эйджиро рассмеялся, сбрасывая напряжение, которое висело в воздухе весь вечер. — Ну наконец-то, — сказал он, хлопая Кацуки по плечу. — Начинаешь меня слушать. Может, в следующий раз сразу послушаешь, и не придется тебя с пола собирать. Кацуки хотел огрызнуться, но вместо этого просто закрыл глаза и прошептал так тихо, что Киришима едва расслышал: — …Спасибо.

***

Утро началось с того, что мир решил устроить Кацуки персональный ад. Сначала была тошнота, резкая, подкатывающая к горлу волнами, от которых он едва успел скатиться с дивана, отбросить плед (когда он вообще успел укрыться им?) и на четвереньках добраться до ванной. Потом было унизительное и мучительное стояние на коленях перед унитазом, когда казалось, что желудок выворачивается наизнанку вместе со всеми воспоминаниями о вчерашнем. А воспоминания были хуже похмелья. «Я люблю его, понимаешь?» «Я хочу быть особенным». Кацуки глухо застонал и уронил голову на прохладный край унитаза. Издевательски яркий утренний свет пробивался сквозь матовое стекло окна, и каждый лучик отдавался пульсирующей болью в висках. — Живой? — раздался голос Киришимы у двери. — Отвали, — прохрипел он, даже не поднимая головы. Голос звучал так, будто по горлу прошлись наждачной бумагой. Эйджиро присел рядом и поставил на пол стакан воды. — Пей. Ты похож на зомби. — Сам ты зомби, — буркнул он, но послушно взял стакан. Вода обожгла саднящее горло, и желудок возмущенно скрутило, но он сдержал новый позыв. Сделал еще глоток. Киришима молча ждал, сидя на корточках рядом и не пытаясь его трогать или слишком подбадривать. Он знал Кацуки достаточно хорошо, чтобы понимать: сейчас любое «все будет хорошо» вызовет взрыв. А любое «я же говорил» – двойной взрыв. — Еще воды? — лишь спросил он, когда Кацуки опустошил стакан. — Ага. Кацуки выпил и второй, потом уронил голову на сложенные на коленях руки. Его футболка была мятой, волосы торчали во все стороны, а под глазами залегли тени. — Я вчера… много чего сказал, — начал он глухо. — Ага, — спокойно подтвердил Киришима. — Про Деку. — Ага. — Ты расскажешь кому-нибудь? Эйджиро, вместо того чтобы поклясться в вечном молчании или обидеться, просто спросил: — А ты хочешь, чтобы я никому не рассказывал? — Я хочу, чтобы этого не было, — озлобленно прошептал Кацуки, но в голосе была только усталость. — Я хочу, чтобы я просто… просто выпил как нормальный человек, а не… — А не устроил исповедь? — мягко закончил за него Киришима. — Поздно. Устроил. И знаешь что? Ты говорил правду, и этого не отмотать назад. И не надо. — Не надо? — Бакуго поднял голову, его красные, воспаленные глаза уставились на друга. — Ты в своем уме? Я… я выставил себя полным идиотом. Сопли, слезы, любовь неразделенная. Нет, хуже – любовь, о которой я даже не имею права… — Подожди. С чего ты взял, что ты не имеешь права? Кацуки открыл рот и закрыл. Потому что ответ казался очевидным. Потому что после всего, что он сделал, после того «прыгни», после каждого удара, после каждого унижения, какое право он имел претендовать на сердце Изуку? — Я знаю тебя одиннадцать лет. Тот парень с первого курса, и тот, кто решил создать для него костюм – это два разных человека. Но если ты никогда не дашь Мидории выбора, то не узнаешь, что он думает на самом деле. — А что он думает? Что я мудак, который стал чуть менее мудаком, но более жалким. Спасибо, не хочу. Киришима вздохнул, потер переносицу, собираясь с мыслями. А потом сказал, глядя прямо в глаза: — Слушай меня внимательно. На следующей неделе я могу организовать встречу. В баре, где можно выпить, расслабиться и нормально поговорить. И ты с ним поговоришь. Лично. — Я не смогу… — Сможешь, — отрезал он с неожиданной жесткостью. — Не как герой, не как бывший соперник. Как человек, который его любит. Просто скажи, даже если он откажет, даже если будет неловко. Даже если ты потом пожалеешь. Скажи. Потому что если ты этого не сделаешь, то будешь жалеть всю жизнь. А я не хочу смотреть, как мой лучший друг медленно убивает себя виски и тоской. — Когда он мне откажет, то я еще больше буду убиваться. Такой себе план. — Тогда ты будешь знать точно, что шансов нет. И сможешь… по-настоящему отпустить, а не гадать взаимно ли это. Кацуки молчал долго. Киришима не торопил, просто сидел рядом, на холодном кафельном полу ванной, прислонившись к стене, и ждал. — Ты противный, — наконец сказал Бакуго. — Знаю. — Зачем тебе это? Зачем тебе мои… проблемы? — Потому что ты мой друг, — просто ответил он. — Ты заслуживаешь знать ответ. Какой бы он ни был. Кацуки снова уронил голову на руки и просидел так еще минуту. Потом, не поднимая лица, глухо сказал: — Ладно, черт с тобой. Организуй свой бар. И, уже когда Киришима встал, чтобы уйти на кухню и сделать хоть какой-то завтрак, Кацуки добавил, почти неслышно: — Спасибо, что остался. Эйджиро только улыбнулся и скрылся за дверью, оставив Бакуго наедине с унитазом, головной болью и мыслью о том, что через каких-то семь дней ему предстоит сказать Изуку Мидории то, что он боялся произносить вслух целую жизнь.

***

Неделя пролетела как один долгий, выматывающий день. Кацуки не спал нормально, тренировался до изнеможения, будто готовился не к разговору, а к битве с финальным боссом, подписывал бумаги в агентстве, ругался со стажерами. «Поговори с ним». Легко сказать. Кацуки Бакуго – герой, который в одиночку врывался в логова злодеев, который не боялся ни смерти, ни боли, ни самого Все-за-одного – сейчас боялся разговора с зеленоволосым учителем. Но вечер настал. Бар на окраине Мусутафу был уютным: полумрак, теплый свет, запах дерева и хмеля, кожаные диваны и стойка, за которой бармен знал по именам половину геройского сообщества. Их класс расположился в дальней части зала, заняв несколько столиков. И шум стоял такой, будто они снова в общей гостиной общежития, а не в заведении для взрослых людей. Кацуки сидел в углу, сжимая в руке стакан, и чувствовал, как каждую минуту его уверенность тает, будто лед в этом самом стакане. За дальним столом, в окружении Урараки, Тодороки и Ииды, сидел Изуку в белой рубашке с закатанными рукавами, с легким румянцем на щеках, он тоже пил, хоть и не сильно. Бакуго поймал себя на том, что смотрит уже слишком долго, и Мидория поднял глаза именно в этот момент, будто почувствовал. Их взгляды встретились на долю секунды, и Кацуки, проклиная себя за малодушие, первым отвернулся, уставившись в свой стакан. «Трус», — подумал он про себя. Страх был липким, тяжелым, он сковывал горло и не давал нормально дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Что он ему скажет? «Привет, я люблю тебя уже лет двадцать»? Изуку посмотрит на него с жалостью, вежливо скажет «спасибо, ты хороший друг, но я предпочитаю девушек», или «ты мне как брат». Что, если он разрушит все, что между ними есть сейчас, эту хрупкую, но такую драгоценную дружбу? — Эй, — Киришима толкнул его локтем, отвлекая от мыслей. — Ты как? — Нормально. — Ты чего такой кислый? — оживилась Мина. — Пей давай, веселись. — Отстань. — Ну и злой же ты, Бакуго, — Ашидо хотела еще что-то добавить, но Эйджиро вдруг наклонился к ней и что-то шепнул на ухо. Мина удивленно моргнула, перевела взгляд на Кацуки, потом на Изуку, и на ее лице расцвело понимание. — А, поня-я-ятно, — протянула она, хитро прищурившись, и прежде чем Кацуки успел спросить, что именно ей «понятно», она уже подскочила к столику, где сидела Урарака: — Очако! Слушай, можно тебя на минутку? — Прямо сейчас? — удивилась та. — Да, идем, это недолго! — Мина утянула ее к барной стойке, на ходу придумывая, чем ее можно завлечь. Тем временем Каминари, поймав многозначительный взгляд Киришимы, вдруг подсел к Тодороки и Ииде с громким: — А помните, как на первом курсе Тодороки заморозил всю столовую в общаге, потому что хотел сделать лед для напитков? — Это был несчастный случай, — невозмутимо ответил Шото, но Тенья уже начал размахивать руками, и спор затянул их обоих. И за считанные минуты компания вокруг Мидории оказалась отвлечена. Тот остался сидеть почти один, оглядываясь на внезапно ожививших друзей, и выглядел слегка растерянным. И Эйджиро, не упуская момента, поднялся, незаметно скользнул к Изуку и с самым невинным видом наклонился к нему: — Мидория! — он подошел с бокалом в руке, широко улыбаясь. — Давно не виделись. Как там твои первокурсники? Подыскал уже кого-нибудь ко мне в напарники? Изуку просиял, тема студентов была его любимой. — Они все потрясающие, Киришима! У нас есть один мальчик с причудой, похожей на… Эйджиро, кивая и поддакивая, медленно перевел его к свободному столу, к тому самому, за которым сидел Кацуки, вжав голову в плечи и чувствуя себя приговоренным к казни. — …я думаю, он тебе подойдет, — закончил Изуку, садясь на предложенный стул, и только тогда заметил, кто сидит напротив. — Привет, Каччан! Киришима, пользуясь моментом, молча смылся, ловко нырнув обратно в шумную толпу одноклассников. Даже не обернулся. — …Привет, — выдавил Кацуки, глядя куда-то в столешницу. — Киришима, ты…? Странно ушел, — заметил Изуку, оглядываясь. — Он хотел что-то спросить, но… Впрочем, ладно. — Он повернулся к Кацуки и улыбнулся. — Давно не виделись. Как дела в агентстве? — Нормально. — Миссии? — Идут. — А финальный этап спортивного фестиваля смотрел? — Ага. Каждый ответ был короче предыдущего. Бакуго чувствовал себя идиотом, пока Мидория смотрел на него с мягким недоумением и, кажется, легкой обидой. Разговор не клеился, пока в голове у Кацуки царил хаос, а все заготовленные фразы – «я люблю тебя», «ты мне нужен», «прости за все» – рассыпались в прах, едва он открывал рот. — Как ты? — спросил Изуку, глядя на него. — Пойдет, — выдавил Кацуки. — Ты сегодня… молчаливый. — Я всегда молчаливый. — Нет, — он покачал головой. — Обычно ты громкий. Бакуго не нашелся, что ответить. Он схватил свой стакан и сделал большой глоток, допивая. Потом взял следующий, который принесла официантка. — Каччан, — он нахмурился. — Ты много пьешь сегодня. — Тебе какое дело? — Я волнуюсь. Эти два слова ударили под дых. Кацуки замер с бокалом в руке, потом резко поставил его обратно. — Не стоит. Изуку смотрел на него несколько секунд, и в его глазах боролись растерянность и знакомая, глубокая забота, та самая, из-за которой он когда-то бросался спасать всех подряд. Вокруг продолжала шуметь вечеринка: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пел под тихую музыку. Бакуго пил. Молча, угрюмо, глоток за глотком. Изуку смотрел на него, ждал, надеялся, что Каччан наконец скажет что-то, но тот молчал. Мидория вдруг положил ладонь поверх его руки на стакане, останавливая. — Хватит, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Изуку смотрел на него серьезно, без улыбки, и в его зеленых глазах, чуть замутненных алкоголем, горело что-то, чего Кацуки не мог прочитать, но все же остановился. Мидория вздохнул, покосился на шумящих друзей, которые были заняты своими разговорами, и принял решение: — Пойдем на улицу. Здесь душно. — Не хочу. — Пойдем, — мягко, но настойчиво повторил он, поднимаясь. Не дожидаясь ответа, он взял куртку и направился к выходу, бросив через плечо: — Я жду тебя снаружи. Сердце заколотилось где-то в горле. Весь его организм кричал: «Останься! Не ходи! Сейчас он начнет задавать вопросы, и ты все выложишь, только уже не Киришиме, а ему!» Но ноги, предатели, поднялись сами. Он накинул куртку и, не глядя на любопытствующий взгляд Эйджиро, направился к выходу. Дверь бара открылась, холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, но не настолько, чтобы Кацуки смог выдохнуть и расслабиться. Они стояли у выхода из бара, под тусклым фонарем, чей свет выхватывал из темноты силуэт Изуку, его взъерошенные волосы, его куртку, накинутую поверх футболки, его пальцы, которые он почему-то прятал в карманы. Вокруг никого. Только шум города где-то далеко, приглушенная музыка внутри бара и гулкое биение собственного сердца в ушах. Несколько машин проехали мимо, и снова стало тихо. Мидория стоял, оперевшись на стену, и смотрел на огни города. Его щеки раскраснелись от выпитого – он тоже был подшофе, но держался ровно. Рядом с ним Бакуго чувствовал себя неуклюжим, слишком большим, слишком… неподходящим. — Красиво, правда? — тихо сказал Изуку, не оборачиваясь. — Ага, — буркнул Кацуки, останавливаясь в двух шагах. Тишина снова повисла. Только шум далеких машин и где-то лай собаки. — Каччан, — Мидория наконец повернулся, и его взгляд был серьезным. — Что происходит? — Ничего. — Врешь, — спокойно сказал он. — Ты всю неделю мне не писал, а обычно пишешь хотя бы раз в два дня. Ты не смотрел на меня в баре, а когда смотрел – отводил взгляд. И сейчас ты пьешь так, будто хочешь забыться, и не разговариваешь. Кацуки молчал, сжав кулаки в карманах куртки. — Я что-то сделал не так? — спросил Изуку тише. — Если да, скажи. Я хочу все исправить. — Ты ничего не сделал, — возразил он, глядя в асфальт. — Это я… я просто… Слова застряли где-то в горле, превратившись в колючий ком, который невозможно ни проглотить, ни вытолкнуть. «Я люблю тебя». Три слова. Всего три слова. Он произносил их тысячи раз в своей голове. Репетировал перед зеркалом, как дешевый актер. Шептал в подушку по ночам, когда никто не видел. И сейчас, когда Изуку стоял перед ним, живой, настоящий, с этими своими бездонными зелеными глазами, Кацуки не мог выдавить из себя ни звука. Потому что в голове уже включилось дальнейшее развитие событий: как только он скажет, то лицо Изуку вытянется. Сначала удивление. Потом – та самая вежливая, добрая улыбка, от которой хочется провалиться сквозь землю. А после Мидория будет чувствовать себя виноватым. Обязательно. Этот идиот всегда чувствует себя виноватым за то, что не его вина. Он идиот, который берет на себя ответственность за чужие чувства, даже когда не должен. Он будет мучиться, будет ходить с этим грузом, улыбаться через силу, избегать лишних встреч, чтобы не причинять боль, подбирать слова, и каждый его осторожный взгляд будет напоминать: «Ты мне дорог, но не так». Сказать правду? Разбить все, что у них есть сейчас – эту выстраданную годами нормальность, когда они могут сидеть в одном баре, шутить, разговаривать, не драться? Ради чего? Кацуки не мог этого допустить. Он скорее сожжет себя заживо, чем станет причиной еще одного страдания Изуку. — Каччан? — голос Мидории стал осторожнее, он сделал шаг вперед, что можно было разглядеть каждую веснушку, каждый шрам на лице, отблески фонарей в глубине зрачков. — Ты побледнел. Тебе плохо? Отмахнуться от него не получится. Тот упрямый, он не отстанет и будет смотреть своими пронзительными глазами, пока Бакуго не сдастся. Но и правду сказать тоже не вариант. И тут, не успев подумать, не успев остановить себя, Кацуки услышал собственный голос: — Ты любишь Урараку? — Что? — Изуку замер. Его глаза округлились от непонимания, причем тут она. — Ты услышал, — Кацуки сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он сам не понимал, зачем спрашивает. Может, чтобы отвлечь. Может, чтобы наконец услышать подтверждение тому, что уже знает. — Я… — Мидория растерянно уставился на него, и на его щеках проступил еще больший румянец. — Каччан, с чего… — Просто ответь, Деку! — рявкнул он, и в этом крике было больше отчаяния, чем злости. — Да или нет? Мидория смотрел на него, хлопая глазами. В его голове явно что-то щелкало, какие-то шестеренки вертелись, но вывод делали решительно неправильный. — Я… — Изуку покраснел сильнее, начал зачем-то поправлять край куртки, явно смущаясь. — Это не то чтобы… мы просто друзья. Ты… — глаза Изуку вдруг расширились. — Каччан, ты что, ревнуешь? Очако? Ко мне? Кацуки захотелось стукнуться головой о фонарный столб. Конечно. Конечно, этот гений анализа, этот стратег, который просчитывает бой на десять ходов вперед, в романтических вопросах был слеп как крот. Мидория думал, что Бакуго сам интересуется Ураракой. — Ты тупица, — выдохнул Кацуки, и в голосе прозвучала такая обреченность, что Изуку вздрогнул. — Я не понимаю, — честно сказал тот, нахмурившись. — Если ты хочешь поговорить о ней… — Я не хочу говорить о ней! Я вообще не хочу говорить! Ты вечно лезешь, вечно спрашиваешь, вечно… я не могу! Он не договорил, потому что в глазах Мидории мелькнуло непонимание, смешанное с обидой. Слова лились сами, горькие и злые, как и всегда, когда он не мог справиться с собой. — Ты смотришь на меня этими своими глазами и думаешь: «Бедный Каччан, ему нужно помочь»? А мне не нужна твоя помощь! Себе лучше помоги! Бегаешь вокруг нее хвостиком, а она даже не замечает или замечает, но просто тоже трусит! — Не говори так! — Изуку повысил голос в ответ, и это было так похоже на старые времена, на их бесконечные стычки в коридорах академии. — Она моя подруга! И я… — И ты что, опять будешь никем? — Кацуки засмеялся, и смех вышел почти безумным. — Всю жизнь быть никем, Деку? Снова без причуды, и теперь без любви? Ты так и хочешь прожить? Мидория вздрогнул, как от пощечины. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то уязвимое. — Зачем ты так? — прошептал он. — Каччан, что я тебе сделал? И этот вопрос сломал что-то внутри Бакуго окончательно. Потому что ответ был – ничего. Изуку не сделал ему ничего плохого, он просто был собой. Просто любил других. Просто не замечал того, кто любил его. — Ты ничего мне не сделал, — выдохнул Кацуки, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Изуку шагнул к нему, и в его глазах был уже не страх, не обида, а что-то встревоженное. — Каччан, скажи мне, что не так. — Ничего, — сказал он, отступая на шаг. — Забудь. Иди обратно. Он развернулся и зашагал прочь, доставая телефон и дрожащими пальцами пытаясь разблокировать экран для вызова такси. — Каччан! — крикнул Изуку ему вслед. Тот не обернулся. — Кацуки! — закричал он громче и злее. Его собственная кровь начала закипать, потому, что этот человек, этот упрямый, невыносимый человек, снова закрывался. Но Бакуго продолжал идти, слыша быстрые шаги позади, пока чья-то рука не схватила его за локоть. — Пусти. — Нет, — голос дрогнул, но оставался твердым. — Я не знаю, что я сделал. Я не знаю, почему ты злишься. Но я не хочу, чтобы ты уходил вот так. Пожалуйста. Это «пожалуйста» Бакуго ненавидел. Потому что оно звучало не как мольба слабого, а как стальной стержень человека, который готов стоять до конца. — Чего ты хочешь? — прохрипел Кацуки, не оборачиваясь. — Чтобы ты перестал врать, — тихо, почти жалобно сказал Мидория. — Не уходи. Давай просто… постоим. Если не хочешь говорить, давай помолчим! Они стояли так несколько секунд, пока Кацуки медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, повернулся. Изуку смотрел на него снизу вверх – Бакуго был чуть выше – и в его глазах не было страха. Не было жалости. Было упрямство, тепло и… что-то еще. — Я не отпущу, — сказал он, и это прозвучало как клятва. — Ты меня не оттолкнешь. Не в этот раз. Кацуки стоял, чувствуя на локте тепло чужой ладони, и внутри него все кипело. От того, что этот тупой, добрый, упрямый идиот не понимал, что его упорство только все усугубляло. Бакуго дернул рукой, резко и сильно настолько, что Изуку потерял равновесие и сделал шаг в сторону. Свобода. Кацуки развернулся, собираясь уйти уже по-настоящему, не оглядываясь. — Ты ведешь себя как ребенок! И я… я устал от этого! — выкрикнул Мидория, чувствуя, как в груди поднимается волна негодования. Кацуки остановился. Медленно повернулся. — Что ты сказал? — Я сказал – я устал, — повторил Изуку, и его лицо, обычно мягкое и улыбчивое, исказилось чем-то новым. Выпитый алкоголь делал свое дело, снимая слои вежливости, вытаскивая наружу то, что обычно пряталось под терпением и пониманием. — Ты всегда так. Ты отталкиваешь, потом жалеешь, потом снова отталкиваешь. Я не знаю, что тебе нужно, Каччан! И ты сам не знаешь! — Заткнись, — рявкнул он, но понимал, что Деку прав. — Не заткнусь! — в его глазах горел знакомый огонь, который Кацуки видел в бою. Только сейчас он был направлен не на злодея. А на него. — Ты думаешь, что ты один такой сложный? Что только у тебя есть чувства, которые ты не можешь высказать? А у меня? У меня, по-твоему, их нет? Кацуки нервно усмехнулся: — О, у тебя есть чувства. Ко всем. Ко всем и каждому. Особое отношение, помнишь? Бакуго впервые увидел, как терпение Изуку лопнуло. Точнее, почувствовал. Первый удар, тяжелый даже без причуды, пришелся в скулу с такой силой, что у него зазвенело в ушах. После восьми лет преподавания, после тысяч тренировок, после всего, через что они прошли, удар Мидории был все еще способен свалить быка. Бакуго пошатнулся, на языке появился привкус металла. Он не упал, выпрямился, медленно провел языком по разбитой губе, и улыбнулся, почти оскалился. И этот оскал обещал неприятности. — Ах ты… — выдохнул он. Искры вокруг него угрожающе полыхнули ярким каскадом, но причуду в полной мере не активировал. — Ну давай. Давай, Деку. Если тебе так хочется. Первый удар Кацуки был в корпус, жесткий, отработанный до автоматизма. Изуку согнулся, но не отступил, а наоборот, нырнул вперед. Он дрался не как герой с мощной причудой, а как человек, который годами оттачивал технику, компенсируя отсутствие силы. — Ты всегда лезешь! — прорычал Бакуго, блокируя следующий удар. — Всегда лезешь туда, куда не просят! — А ты всегда бежишь! — Изуку ответил серией быстрых, злых джебов, не хуже чем в лучшие годы их совместных тренировок. — Бежишь от всего! От разговоров, от чувств, от меня! Они столкнулись на пустынной улице, Кацуки уклонился, ответил апперкотом, но Мидория ушел в сторону, поднырнул под руку и врезал коленом в бок. Они не останавливались, они били – не смертельно, не с намерением покалечить, а так, как они умели только вдвоем: выплескивая все, что накопилось, через кулаки. Бакуго пропустил удар в плечо, потом еще один в ребра. — Ты ничего не понимаешь! — Кацуки ответил захватом, попытался повалить Мидорию, но тот держался крепко. — Так объясни! — Изуку вывернулся, его голос сорвался на хрип. — Я прошу тебя просто быть честным! — Я не могу быть честным! — Кацуки зарычал, отпрыгивая в сторону. — Потому что если я буду честным, то… то… Он запнулся. Кулак замер в воздухе, не достигнув цели. — То что? — Изуку стоял напротив, тяжело дыша, с разбитой губой и кровоточащей ссадиной на скуле. — То что, Каччан? Кацуки опустил руку, пытаясь отдышаться, плечи его поникли. Он смотрел на этого человека, которого знал больше двадцати лет, который был его совестью, его болью, его… всем. — То я разрушу все, — тихо сказал он. — Снова. Мидория нахмурился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Бакуго не дал и набросился снова, используя чужое замешательство. Удары посыпались чаще, злее, и теперь это была уже не драка обиженных школьников, а бой двух взрослых мужчин, каждый из которых нес в себе слишком много невысказанного. — Ты думаешь, что только разрушаешь? — крикнул Изуку, блокируя и отвечая. — Но ты не замечаешь, что создаешь! Сколько раз ты меня спасал? Сколько раз толкал вперед? Сколько… — Это не оправдание! — рявкнул Кацуки, но на секунду замер. И этой секунды хватило, чтобы Изуку сократил дистанцию и попытался провести бросок. Кацуки ушел в сторону, перехватил его руку и с силой рванул на себя, заставляя потерять равновесие. Они тяжело рухнули на асфальт, переплетаясь телами, выбив дыхание. Бакуго оказался сверху, придавив Мидорию к холодной земле, колено зажимало его бедро, руки сжимали запястья. — Хватит, — прохрипел Кацуки, глядя сверху вниз. — Хватит, слышишь? Просто… хватит. Изуку смотрел на него снизу, растрепанный, с раскрасневшимися щеками, с кровью, текущей из разбитой губы, но в его глазах был только вызов и упрямство. — Нет, — тихо возразил он, дыша тяжело и прерывисто. — Не хватит. Не… пока ты не скажешь правду. — Какую правду? — Кацуки усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти жалкой. — Что ты для меня… что ты особенный? Что я… — он запнулся, слова застряли в горле, как осколки стекла. Вдруг лицо Мидории изменилось. Растерянность, гнев, усталость – все это схлынуло, оставив только… медленное осознание. Мир вдруг стал слишком тихим. Фонари мерцали. Ветер шевелил волосы на затылке. А в голове Изуку что-то щелкнуло. — Особенный? — тихо повторил Изуку, словно пробуя слово на вкус. Каччан, который всю жизнь кричал на него, дразнил, называл Деку и говорил прыгнуть с крыши. Каччан, который потом спас его сотню раз, который решил создать для него костюм, который смотрел на него на всех встречах так, будто хотел что-то сказать, но никогда не говорил. «Особое отношение ко всем… Это значит, что никто не является особенным». Изуку помнил эти слова, помнил, как сначала не понял смысла. Но сейчас все вставало на свои места. Он действительно относился ко всем одинаково тепло, одинаково заботливо, одинаково… просто одинаково. Изуку думал, что это правильно. Что быть добрым ко всем – это хорошо. Что не выделять кого-то одного – это честно. Что так он никого не обидит. Но не думал, что это обидит Каччана. И от этого понимания все внутри Изуку перевернулось. «Он любит меня?», — подумал Мидория, и от этой мысли сердце забилось быстрее. — Заткнись, — прошептал Бакуго, словно читая его мысли. — Я еще ничего не сказал! — Изуку недовольно дернул руками, пытаясь освободиться, но тот держал крепко. — И не говори ничего! — Кацуки сжал его запястья сильнее, почти до боли. — Не надо. В голове Мидории, затуманенной алкоголем и адреналином, медленно складывалась картинка. Все эти годы. Все эти взгляды, которые Кацуки отводил. Все эти отказы, злость, попытки оттолкнуть и одновременно невероятные, нелепые, жертвенные поступки. Костюм, на который ушли годы. И его вопрос: «Ты любишь Урараку?» – это не интерес к ней. Это интерес к нему, к Изуку. — Каччан… — прошептал он, и в его голосе смешались шок и неверие. — Ты… ты меня люб…? Договорить он не успел. Потому что Бакуго наклонился ниже и поцеловал его так, словно пытался заткнуть его, заставить замолчать, остановить то, что должно было неминуемо случиться: вежливый отказ, полный жалости, который Кацуки уже пережил в своей голове тысячу раз, но не мог пережить еще один. Ему эгоистично захотелось первый и последний раз почувствовать его губы на своих, перед тем как ему откажут. Это не был красивый первый поцелуй из романтических фильмов, это было неумело, почти жестоко, с отчаянием человека, который решил: либо сейчас, либо никогда. На вкус Кацуки был горьким из-за алкоголя, крови с разбитой губы, слез, которых он не замечал, пока они не потекли по его щекам и не упали на лицо Изуку. Все длилось секунду. Может, две. Деку не ответил, замерев под его напором. А после Кацуки отстранился, увидел огромные, шокированные, влажные зеленые глаза. Мидория просто смотрел, прижатый к земле, с приоткрытыми губами, и молчал. А потом осознание ударило наотмашь. «Что я делаю?» — промелькнуло в голове. — «Он же… он не хочет этого.» Бакуго резко отдернулся, будто ужаленный, отпустил чужие запястья, попытался подняться на ноги и снова сбежать, но не успел. Рука взметнулась к затылку Кацуки, пальцы запутались в светлых волосах, и он потянул вниз, не давая убежать. На этот раз поцелуй не был односторонним и грубым, больше отчаянным. Изуку целовал его так, словно отвечал за все годы непонимания. За все взгляды, которые не прочитал. Кацуки выдохнул ему в губы – не то всхлип, не то стон – и его пальцы вцепились в рубашку на груди, чувствуя, как причуда взрывается фейерверком искр, не опасно, просто ярко, выдавая его эмоции с головой. — Это значит да? — прошептал Изуку, отрываясь от него. Бакуго замялся, но все же хрипло ответил: — Да. — Ты сказал правду. Наконец-то. — Мидория притянул его ближе, лоб к лбу. — А теперь ты выслушаешь мою. Кацуки замер, но бежать больше не решился. — Я не знаю, когда это началось, — продолжил Изуку, глядя прямо в глаза. — Но ты… ты всегда был в центре. Всегда. И я большую часть своей жизни думал, что ты меня ненавидишь. А недавно ты сказал ту фразу, и я… я неправильно понял тебя. — Пф, у тебя всегда плохо с пониманием подобного, — попытался отшутиться он, но вышло слабо. Мидория глупо хихикнул, провел большим пальцем по его скуле, стирая дорожку от еще не высохшей слезы. — Я не умею… — начал Кацуки севшим голосом. — Я не умею любить правильно. Я сделал тебе больно. Столько раз. Мидория смотрел на него снизу вверх, лежа на холодном асфальте, весь в синяках и ссадинах, с разбитой губой и безумным, решительным огнем в глазах. — Я знаю, — тихо сказал Изуку. — И я все равно здесь. — Почему? — прошептал Бакуго, чувствуя, как глаза снова жжет. Мидория долго молчал. Потом его руки скользнули с лица на плечи, притягивая ближе, и он сказал: — Потому что ты самый важный человек в моей жизни, Каччан. С самого детства. И никакая твоя злость, никакие слова, никакие годы не смогут это изменить, — он сделал паузу. А потом почти неслышно добавил: — И потому что я тоже люблю тебя. Наверное, всегда любил. Просто не осознавал. Кацуки сломался. — Ты идиот, — прошептал он, пряча лицо у него плече, задрожав всем телом. — Тупой, слепой идиот. — Сам не лучше, — с улыбкой ответил Изуку, обнимая его за плечи и прижимая к себе. — На кого мы похожи? — На двух придурков, которые дерутся по пьяни на улице посреди ночи, — глухо отозвался Бакуго. Мидория тихо рассмеялся и зашипел от боли: ноющая спина и разбитая губа напомнили о себе. — Больно? — Немного, — честно признался он. — Ты здорово приложил. — Ты первый начал, — проворчал Кацуки, не отстраняясь. Они лежали на асфальте, обнявшись, под светом фонарей, и где-то вдалеке снова слышались голоса из бара. Кто-то, наверное, уже заметил их отсутствие. Кто-то, возможно, даже искал. — Каччан, — позвал Мидория. — М-м? — Мы так и будем лежать? Асфальт холодный. Бакуго медленно поднял голову, посмотрел на него. Губы Изуку распухли, на скуле красовался внушительный синяк, волосы были в пыли. И выглядел он как полное ничтожество. И как самое прекрасное зрелище, которое Кацуки когда-либо видел. — Ты урод, — сказал он. — А ты грубиян, — парировал Мидория, и в его глазах плясали чертики. Бакуго вздохнул и, с кряхтением, встал на ноги и протянул руку. Изуку поднялся следом и вдруг рывком потянул Кацуки на себя, заставляя наклониться и поцеловать снова. И сейчас Мидория заметил, как над чужими плечами снова поплыли крошечные, едва заметные искры. Не взрывы, а именно искры, золотистые, теплые, похожие на светлячков. Они вспыхивали и гасли, ритмично, в такт чему-то, что происходило сейчас у Кацуки внутри. На этот раз это не походило на злость. — Каччан, — прошептал Изуку, завороженно глядя на это зрелище. — Ты искришься. Бакуго посмотрел на свои руки, на плечи – искры действительно танцевали вокруг него, будто его причуда отзывалась на что-то, что он не мог контролировать. И тут же погасли, когда их владелец заметил это. — Ты так смущаешься? — ехидно спросил Мидория, наблюдая, как новая россыпь искр вспыхнула у ключиц Кацуки. — Замолчи! Если ты сейчас скажешь что-то сопливое, — предупредил он, — я… — Ничего ты мне плохого не сделаешь, — улыбнулся он, касаясь пальцами его щеки. Искры затихали, но не исчезали полностью, так, тлели где-то на грани кожи, выдавая его состояние с головой. И он снова поцеловал его, на этот раз что-то среднее между первым и вторым: не грубо, но и не слишком нежно, со всей той страстью, которую они оба прятали годами. Искры неистово вспыхнули снова, освещая их теплым золотым светом. — Подлец, — прошептал Бакуго в его губы, когда они оторвались друг от друга. Изуку покосился на его синяк на щеке, и в глазах мелькнула вина. — Прости за удар. Я не должен был… — Забудь, — отмахнулся Кацуки. — Сам спровоцировал. Бакуго помялся. Внутри все еще ныло не только от ушибов. Был один вопрос, который жег его, который он боялся задать, но без ответа на который не мог двигаться дальше. — Изуку. — М-м? — Ты стал чаще общаться с Ураракой, — Кацуки произнес это ровно, без наезда, скорее констатируя факт. Он не продолжил, не зная, как правильно подобрать слова, чтобы они не звучали обвинительно. — Так значит ты все это время думал, что я и Очако… — А что мне еще было думать? — недовольно перебил он. Мидория закрыл лицо ладонями и издал странный звук – не то стон, не то смех. — Каччан, ты… ты такой дурак, — он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Его голос стал тише, серьезнее. — Ты знаешь, что она до сих пор не может отпустить смерть Тоги Химико? — И вы говорили об этом? — осторожно спросил Кацуки. — Говорили, — кивнул Изуку. — Много. Она не могла ни с кем поделиться, ведь все вокруг думали, что она должна радоваться победе, что она герой, а герои не скорбят по злодеям. Но я… я понимаю ее, как никто другой. Потому что я тоже не смог спасти Тенко. Кацуки молчал. Изуку никогда не скрывал, что финальная битва оставила в нем шрамы, которые даже потеря причуды не могла затмить. — Мы с Очако стали чаще видеться, потому что нам было о чем поговорить, — продолжил Изуку. — Не о любви. О боли. Мидория повернулся к нему, и в его взгляде была та самая мягкость, которую Кацуки так боялся неверно истолковать. — Я смотрел на нее с беспокойством, Каччан. Она не могла нормально спать из-за кошмаров. Но я не… — он запнулся, покраснел. — Я не смотрел на нее как на девушку, в том самом смысле. Я смотрел на нее как на подругу, которая страдает. А после всего, что случилось, я понял, что… Изуку посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было ничего, кроме правды. — Что единственный человек, от которого у меня перехватывает дыхание – это ты. Всегда был ты. После выпуска я думал… думал, что не смогу больше поспевать за тобой без причуды. Я накрутил себе лишнего, прости. — Не извиняйся, — буркнул Кацуки. — Ты не виноват, что я такой… бессловесный идиот. — Думаю, мы оба виноваты, — Изуку тихо рассмеялся, после короткой паузы добавил: — Ладно, нам нужно сообщить другим, что мы живы и не переубивали друг друга. Кацуки фыркнул, поправил на Изуку сбитую куртку, отряхнул от грязи и потянул к бару. Внутри было все так же шумно. Они вошли чуть растрепанные, чуть побитые, Эйджиро, увидев их, сначала округлил глаза, потом перевел взгляд с одного на другого, с другого на первого и медленно улыбнулся. Изуку поймал на себе несколько обеспокоенных взглядов Асуи, Тодороки, Урараки, Ииды, который уже открыл рот для лекции, но вдруг почему-то передумал. Ашидо и Каминари, наоборот, были подозрительно спокойны: переглядывались, хитро улыбались в стаканы и не задавали вопросов. — Ну что? — спросил Эйджиро, когда они уселись за столик, на этот раз рядом, а не напротив. — О-о-о, — протянул Дэнки, оглядывая их с ног до головы. — Выглядите так, будто попали под автобус. Бакуго покосился на Мидорию, поймал его теплый взгляд. — Разобрались, — коротко ответил Кацуки, беря со стола чужой стакан с водой. Шото, наблюдавший всю сцену с непроницаемым лицом, поднял свой стакан и произнес ровным голосом: — За удачное разрешение конфликтов. — За драки, которые заканчиваются миром, — поправил Эйджиро, поднимая свой. Изуку смущенно улыбнулся, незаметно накрывая под столом свободную руку Кацуки своей, тот буркнул что-то невнятное, но не отдернулся и отодвинул от себя стакан с виски, поданный официанткой. Пить больше не хотелось. Разобрались, не то слово.