клубничный чупа-чупс

дима лежит на огромной мягкой кровати в любимой розовой шелковой пижаме, лениво раскинувшись на подушках, и ткань едва прикрывает плечи и бедра, но он не пытается поправить ее, устроившись слишком комфортно. в одной руке держит телефон, без интереса листая тикток, а в другой клубничный чупа-чупс, который время от времени посасывает, чувствуя, как сладость обволакивает язык и небо. из света включен лишь несильный светильник, тихо шумит увлажнитель для воздуха в виде хэллоу китти, а воздух пропитан ароматом свечей с розой, которые он зажег и потушил ранее, и теперь этот запах висит в воздухе убаюкивающим облаком, в котором хочется просто отдыхать и ни о чем не думать. зайдя в инстаграм, дима начинает просматривать чужие истории, не особенно вглядываясь, пока вдруг не цепляется взглядом за одно лицо. в коротком видео, выложенном его знакомой женей, мелькает один определенный человек. тот стоит у нее за спиной, чуть наклонившись к камере и прихорашиваясь с таким видом, будто точно знает, какое впечатление производит на окружающих и как хорош собой. не спеша проводит рукой по темным волосам, поправляя их, а затем якобы невзначай демонстрирует руки и бицепсы. да настолько нелепо, что становится почти смешно, хотя диме сейчас совсем не до смеха. ицков цокает, по привычке готовый отреагировать раздражением, но вдруг замирает. задерживает палец на экране, останавливая видео, и несколько секунд просто смотрит в одну точку. из-за того, что этот человек красуется в чужой истории, где ему совершенно не место, внутри что-то неприятно падает. не совсем ревность, но что-то очень похожее. «выпендривается, как павлин», думает дима. но как бы сильно тот его ни бесил, разум этим вечером, кажется, проигрывает сердцу. в груди неприятно и одновременно сладко сжимается, потому что этот идиот слишком горячий и красивый, чтобы на него не смотреть и не пускать слюни. и ицков наконец признает самому себе, что его все равно тянет. сережа дмитриев. а если точнее, его нахальный сосед по общажной квартире, который поселился в соседней комнате пару месяцев назад и, кажется, учился на третьем курсе на чем-то, связанном с бизнес-аналитикой, и дима думает, что это очень пафосно, прямо под стать ему. а сам ицков был на факультете гуманитарных наук, то есть, полная противоположность сереже.  дмитриев очень любил подшучивать над ним, подмечая самое уязвимое, как будто знал, как задеть так, чтобы дима мигом вспыхнул. например, находил в себе наглость приходить и садиться на чужую кровать — святое для димы место, где не рады глупым мужикам, — и передразнивать его манеру говорить, на что ицков справедливо злился, но одновременно думал о том, что факт того, что сережа на его территории, был по-своему интимен. или, не спрашивая разрешения, съедал еду, которую дима, между прочим, специально оставлял на потом, а затем неприлично облизывал пальцы, глядя прямо в глаза, так, что у ицкова пересыхало во рту. дмитриев умудрялся воровать его наушники, пока дима спал, и на все возмущения в переписке лишь отправлял в ответ саркастичный смайлик. для ицкова их общение ощущается как постоянная игра в кошки-мышки, где сережа весь такой из себя уверенный, наглый, чересчур напористый, ведь всегда знает, что прав и находится на шаг впереди, а дима, кажется, только и делает, что подстраивается под него, даже когда ругается. и в его голосе всегда больше азарта, чем злости, потому что он уже давно привык, что дмитриев будет лезть в его личное пространство и все равно оставаться тем, кто не может не будоражить сознание. хочется утонуть в этом унизительном, но слишком приятном внимании, как в грязной воде, зная, что потом не отмыться, и все равно желая шагнуть туда с головой. так что прямо сейчас дима кликает на любезно отмеченный аккаунт, который он и до этого проверял уже бесчисленное количество раз, и оказывается на профиле «9mice». почти сразу замечает новый хайлайт и, не раздумывая, тыкает на него. взору открывается, наверное, самая сексуальная фотография, которую он видел за всю свою жизнь. дмитриев стоит вполоборота, запрокинув голову, так что свет падает на лицо неровно, подчеркивая резкость черт. на глазах темные очки, под которыми ничего не видно, и от этой закрытости желание дотронуться становится только острее. хочется поддеть очки пальцем, снять, увидеть наконец, что там, и как он смотрит. на голове кепка, из-под которой торчат в разные стороны выбившиеся пряди, придавая ему намеренно неаккуратный вид, и сереже это, конечно же, идет, потому что он из тех людей, кто выглядит потрясающе даже таким. цепочка с крестом свисает между пальцами, и дима залипает на эту деталь дольше, чем нужно, чувствуя, как она делает фотографию еще вкуснее. на подбородке и вдоль линии челюсти проступает темная щетина, и ицков почему-то сразу представляет, как она могла бы ощущаться, царапая, щекоча и оставляя после себя саднящий след и тянущее чувство. а в губе серебряный пирсинг, что только дополняет образ. и самое главное — ладонь. большая, с длинными пальцами, раскрытая прямо перед камерой и оттого перекрывающая половину кадра. дима ловит себя на том, что воображает, какой тяжестью она могла бы лечь на его тело, притиснув к себе, и он бы прогнулся в пояснице и задышал чаще. от одной только мысли по коже проходит странное фантомное нечто, будто чужая ладонь и правда только что коротко и невесомо коснулась его, и он шумно выдыхает. дима, ведомый желанием, прикрывает глаза и полностью погружается в фантазию. ему мерещится, как чужие шершавые пальцы грубо скользят по тонкой шее, вниз, проходятся по ключицам и задерживаются во впадинке, немного надавливая, и от этого в горле рождается тихий, так и не вышедший наружу звук. рука сжимает талию, притягивая диму ближе, и он уже отчетливо чувствует одновременно и вес чужого тела, и то, как собственная пижама трется о разгоряченную кожу, а где-то ниже живота становится влажно. ицков плывет далеко, в запретной мысли, которую обычно пытается отчаянно гнать прочь, но сейчас уже не сопротивляется, позволяя вести себя дальше. он отвлекается ровно на то, чтобы отложить недоеденную конфету на прикроватную тумбочку и кинуть айфон на кровать экраном вниз. возбуждение берет верх, как всегда и происходит, когда он слишком долго думает о дмитриеве, и дима решает перестать над собой издеваться. пальцы подцепляют резинку шортиков и стягивают их вместе с тонкими трусиками, оставляя нижнюю часть тела совсем голой. дима раздвигает ножки, чувствуя, насколько между ними уже неприлично горячо, пульсирует и ноет тянущей болью, требующей немедленной разрядки. смазка копится в складочках, собирается капельками и медленно стекает вниз, оставляя блестящую дорожку на коже. пальчики скользят прямо в середину этого жара, хотя в мыслях это не совсем его пальцы — а рука сережи, та самая, с фотографии. жесткая, с проступающими венами и красивыми пальцами. сережин большой палец, а теперь и его собственный, проходит по розовой коже, едва задевая чувствительные складки, и дима вздрагивает от того, насколько остро ощущается даже такая мелочь. дыхание сбивается, ресницы подрагивают, но он не размыкает век, потому что так проще верить в чужое присутствие. подушечки пальцев раздвигают мокрые припухшие губы и скользят там, размазывая густую смазку по всей длине, начиная с пульсирующего клитора до самого входа, что уже сжимается в голодной судороге, и делая все медленно и лениво, будто впереди есть все время мира и он намерен растянуть эту сладкую пытку до бесконечности. ицков тихо выдыхает сквозь сжатые зубы, ощущая, как тело уже готово к тому, чтобы его взяли прямо здесь и сейчас. но неожиданно дверь распахивается, и в комнату без стука влетает сережа, со своим обыкновенным нахальным выражением лица, уже готовый выплюнуть очередную колкость, однако тут же замирает на пороге, обратившись в статую. его глаза округляются, челюсть чуть отвисает, впитывая разворачивающуюся картину. а там есть на что посмотреть. дима лежит в сбившейся рубашке с широко разведенными ногами, между которых блестит раскрытая плоть. его пальцы только что были там, жадно размазывая влагу, и даже сейчас, в момент, когда реальность врывается в фантазию грубо и беспощадно, одна рука все еще застыла прямо там, будто он еще не до конца осознает, что его застукали, и не верит в реальность происходящего. телефон брошен экраном вниз, на простыне уже успело расплыться пятнышко, а воздух пахнет цветами, возбуждением и чем-то животным. дима наконец охает и дергается, словно его ударяет током. руки мечутся в панике, хватая ближайшую подушку и прижимая ее к паху, чтобы прикрыть себя хоть чем-то. но поздно. слишком поздно. сережа уже увидел абсолютно все. по лицу димы разливается обжигающая краска, и румянец ползет вниз на шею и грудь, потихоньку затапливая все тело стыдом. соски под тонким слоем ткани твердые, что хорошо заметно, так как подушка прижата слишком низко, чтобы скрыть хоть что-то помимо самого сокровенного. его лицо, открытая поза и сбитое дыхание говорят громче любых слов. — ахуеть, — вырывается у дмитриева, оседающего плечом на дверной косяк, потому что ноги попросту отказываются держать. сережа не смеется, во взгляде только темное и концентрированное любопытство, смешанное с чем-то таким, от чего из ицкова прямо сейчас вытечет очередная порция естественной жидкости.  — и часто ты тут без меня… такое устраиваешь? — тянет низким и обволакивающим, как нагретый мед, голосом сережа. тот открывает рот, чтобы ответить хоть что-то, но из горла вырывается лишь жалкий звук. дима ицков. сережин сосед, а конкретнее, его вечная головная боль и тайная радость. и сейчас он полностью раскрыт перед ним, во что слабо верится, но, кажется, это правда. дима давно ему симпатичен. наверное, с самого первого дня, когда дмитриев открыл дверь своей комнаты, чтобы познакомиться с новым соседом, и тот стоял на пороге весь такой надутый, в легком халате, с леопардовой маской для сна, сдвинутой на лоб. с выражением вечного неудовольствия на лице и губами, готовыми выплюнуть какую-нибудь сучью фразу. сережа тогда еще подумал: «боже, какой невыносимый тип». но как же он ошибался. потому что уже через неделю ловил себя на том, что специально задерживался на общей кухне, лишь бы понаблюдать, как сонный, без привычной своей колючести, дима варил себе кофе. бывало, он морщил нос, пробуя слишком горячую жидкость, или мягко заправлял за ухо прядь, выбившуюся из небрежного пучка, а из-под халата выглядывало чуть больше открытой кожи, чем это принято считать приличным. у сережи начинал дергаться глаз, а в штанах становилось предательски тесно.  дима был нежным. сережа видел это в мелочах, которые тот, наверное, даже не замечал за собой: как он поправлял цветы в горшке на общей кухне; как тихо напевал что-то под нос, когда убирался и думал, что никто не слышит; как оставлял на столе тарелку с сэндвичами, завернутыми в пленку, и короткую записку, когда сережа засиживался допоздна, но никогда не говорил об этом вслух. просто ставил и уходил — мол, случайно лишние сделал. а тот ел эти сэндвичи в три часа ночи, корпя над учебниками и чувствуя, как черствое сердце против воли теплело и размягчалось. и пахло от ицкова всегда до одури вкусно. как от цветочной лавки, куда заходишь за одним букетом, а выходишь пьяным, унося приятный запах на коже и волосах. сережа иногда специально подходил ближе, чем следовало, делая вид, что хочет что-то разглядеть в его телефоне, а сам жадно втягивал этот аромат. кажется, что-то сладкое и одновременно свежее, но самое главное, что родное до ломоты, что он потом не мог выбросить из головы часами. а задница у него… ох, про задницу дмитриев вообще молчал. даже в собственных мыслях старался туда не лезть, потому что стоило начать думать, и это обычно заканчивалось ледяным душем и чувством вины. но сейчас, глядя на диму, распластанного на кровати и запаленного за дрочкой, сережа понимает, что такое уже не прокатит. да, он специально вел себя как мудак, потому что по-другому не умел. любое другое проявление внимания казалось сереже слабостью, а слабость — это не про него. вот он и защищался, неся бред, лишь бы увидеть, как у димы округляются глаза и розовеют щеки. когда дима злился, то весь загорался изнутри, и это было красиво. дмитриев считал это хоть какой-то реакцией, пусть даже и негативной. но лучше так, чем никак, и явно лучше, чем оставаться для ицкова пустым местом. сережа, конечно, был в шоке, когда открыл дверь и застал ицкова не только в компрометирующем положении, но и увидел вместо того, что ожидал — мужского члена — женскую вагину. его мозг на секунду завис, намертво заклинив где-то между «что за хуйня» и «боже, да». дима был не таким, как он себе представлял, и одновременно именно таким. пазл, который сережа не складывал, вдруг собрался сам собой и лег точно в нужном порядке. его этот факт не смущает и не отталкивает, а наоборот, возбуждает до шума в ушах. димина киска, о существовании которой сережа пару минут назад знать не знал, теперь кажется самой естественной частью его образа — безумно сладкой и манящей.  дмитриев понимает, что пропал окончательно. — я был уверен, что закрыл дверь, — выдавливает дима шепотом. но тот не слышит. или слышит, но не слушает, делая первый шаг к кровати. пространство между ними начинает сжиматься, заполняясь чужим присутствием — его ростом, его плечами, его запахом. смесью одеколона, сигарет и чего-то привлекательно-маскулинного, от чего дима неосознанно прикусывает губу. ицков инстинктивно отодвигается, елозя спиной по простыне и все еще пытаясь прикрыться. но лучше не становится, он все равно чувствует себя поданным, словно лакомый кусочек на блюдце. сережа смотрит так, будто уже раздел его в своей голове до конца, и теперь просто наслаждается видом, продолжая надвигаться. тень ложится на кровать, накрывая диму целиком, и чем ближе он становится, тем более здоровенным и голодным кажется, из-за чего у ицкова плывет перед глазами. скользнув взглядом ниже, он вдруг с томлением понимает, что под джинсами у сережи уже все твердое. и это из-за него. сережино колено упирается в край матраса, продавливая его, и дима дергается, вжимаясь спиной в холодную стену. но дальше отступать уже некуда. чувствуя как воздух между ними наэлектризован до предела, собственная кожа сама начинает зудеть от потребности быть тронутой. сережа медленно наклоняется, все еще давая диме призрачный шанс — на что? сбежать? закричать? потерять сознание? — но он только смотрит на него снизу вверх огромными глазками и рвано, поверхностно дышит, чуть приоткрыв пухлый рот. — а я рад, что не закрыл, — рокочуще говорит сережа. и уже собирается податься вперед, чтобы между их лицами не осталось и намека на расстояние, когда его взгляд случайно цепляется за телефон, забытый на кровати. и дмитриеву это кажется неправильным и странным, потому что дима, вечно дрожащий над своим айфоном и не позволяющий никому к нему притрагиваться, никогда не бросил бы его валяться так небрежно. уже через секунду сережина рука метнулась в ту сторону быстрее, чем дима успевает пискнуть, и переворачивает телефон экраном вверх, заранее скалясь в предвкушении чего-то интересного. но когда видит, что именно там открыто, его усмешка застывает на полпути, а в горле что-то глухо ухает. это его собственный снимок, выложенный сегодня. все знакомые и незнакомые девушки уже накидали кучу огоньков и комплиментов, приятно пощекотав его гордость, и он сам считал кадр просто удачным, но теперь, глядя на диму, понимает, что для кое-кого он стал поводом увязнуть во влажной фантазии. дима смотрит на него снизу вверх, хлопая глазками, и, кажется, перестает дышать. его личико, и без того раскрасневшееся, теперь затоплено такой пунцовой волной, что он кажется тому спелой клубникой. ицков силится взять себя в руки, чтобы окончательно не рассыпаться прямо здесь и сейчас, но выходит до того безнадежно и жалко, что сережу это лишь по-доброму смешит.  — пожалуйста, не говори никому! сережа медленно опускает телефон, не сводя с димы взгляда. в комнате повисает тишина, нарушаемая только их собственным тяжелым дыханием и далеким, почти не различимым гудением старой батареи в стене. у сережи в груди затепляет темное удовольствие с жадной пытливостью, потому что дима сейчас выглядит как просто идеальная жертва. загнанная в угол, дрожащая, беззащитная, и в этом скрывается неприличие, напрашивающееся на грубость. на то, чтобы его вдавили и слизали с пальцев без остатка. — что именно? — звучит тихо, но с ленцой. — что ты трогаешь себя на мои фото или что у тебя киска? дима зажмуривается, будто его огрели по затылку чем-то тяжелым. слова вонзаются раскаленными гвоздями, прошивая насквозь, но одновременно с этим все в пахе вновь скручивается в сладкий спазм, и он сам пугается того, как сильно его ведет от унизительной и сочащейся ядом прямоты. ицков обреченно выдыхает, совсем как зверек, угодивший в капкан и уже понявший, что дергаться бессмысленно. — и то, и то. сережа смотрит на него сверху вниз, скользя взглядом по распутанным волосам, дрожащим ресницам, по острым коленкам, по тому, как пальцы, вцепившиеся в подушку, побелели, будто выпитые морозом. разглядывает это хрупкое, съежившееся тело, точно надеющееся врасти в стену и исчезнуть. и внутри него борются два желания, оба острые, как лезвия одного ножа. первое требует добить, уничтожить, поставить на место. второе — схватить, сжать до хруста, съесть целиком, не оставив ни косточки. и побеждает именно оно. — я не скажу, — произносит вкрадчивым шепотом, — но с одним условием. сережа чуть склоняет голову набок, разглядывая его с неторопливой грацией. пока не настолько голоден, чтобы наброситься, но уже предвкушает, какой кусок откусит первым. — ты продолжишь это делать, — кивок на димину руку, — прямо сейчас. и прямо передо мной. воздух в комнате резко выкачивают. дима застывает, не скрывая удивление. — ты… ты серьезно? — шепчет он с плещавшимися ужасом напополам с надеждой и тайной, зарытой под толщей стыда мольбы о том, чтобы сережа не передумал и не отступился сейчас, оставив его одного с расплавленностью между ног. — абсолютно. давай, раздвигай ножки. я хочу увидеть то, что ты там так старательно прячешь. — но… — никаких «но», куколка. или мне тебя заставить? дима все еще колеблется, и дмитриев видит, как тот борется. но ждет, потому что торопиться некуда. ицков и так уже принадлежит ему. «заставить», оброненное так легко и буднично, добивает диму. он смотрит на сережу и его расслабленную позу, и до него доходит окончательно. дмитриев действительно не попросит. возьмет сам, сгребет в охапку и перевернет, вжав лицом в подушку, и все, что диме останется, это только принимать его, захлебываясь собственными стонами. от одной этой картинки он мысленно пищит и закатывает глаза. наконец медленно и с невероятным усилием, дима отстраняет подушку. сначала на дюйм, потом еще, пока та не отъезжает в сторону, открывая взору то, что еще минуту назад было спрятано. его киска, влажная и раскрытая, с набухшим клитором, выглядывающим из-под капюшона, и блестящими от смазки губками, предстает перед сережей во всей своей неприкрытой красоте. дима не дышит, а пальцы замирают на полпути, не зная, что делать дальше. сережа шумно втягивает воздух, сдерживая просящийся наружу рык. — блять, — вырывается у него хрипло, даже без попытки скрыть, с каким голодом глаза прикипают к аппетитной плоти, — какая же ты красивая сучка, ты в курсе? сережин голос обволакивает, лишая воли, а комплимент ложится в сердце.  — давай, — командует сережа, и голос звучит ниже, — ты знаешь, чего я хочу. и не вздумай отводить глаза. дима сглатывает, и его рука медленно опускается вниз. пальцы осторожно касаются комочка нервов, и он судорожно всхлипывает, потому что под чужим взглядом каждое прикосновение ощущается в сто раз сильнее, будто с него сняли кожу и трогают прямо по оголенным нервным окончаниям. он начинает водить подушечками по кругу, размазывая соки, и смотрит на сережу сквозь полуопущенные ресницы, спрашивая разрешения на собственное удовольствие. даже в унижении он ищет одобрения того, кто его поймал.  — вот так, хорошая девочка, — мурлычет. «хорошая девочка». эти слова застревают под ребрами. сережа ведь знает, что он не девочка, и сам дима знает. но сейчас это не важно, потому что сережа своей волей накинул на него эту роль, как набрасывают шелковый платок на голые плечи, и ткань легла идеально, став второй кожей. он не был девочкой, но для сережи стал ею, приняв ту форму, какую захотела придать чужая рука. вечно спорящий, стервозный и держащий оборону дима вдруг почувствовал себя текучим, точно теплый воск в горячих пальцах. ни сопротивления, ни острых углов, лишь сплошная готовность пролиться туда, куда направят. это новое ощущение собственной феминной и послушной природы отзывается неожиданной правильностью. возможно, он наконец принимает в себе то, что всегда боялся.  — теперь медленно вставь один палец внутрь. я хочу видеть, как ты раскрываешься. ицков всхлипывает, подчиняясь. указательный палец скользит вниз, обводя влажный и сжавшийся от нетерпения вход и начинает медленно, до первой фаланги погружаться вглубь. спина выгибается, бедра раздвигаются шире, и он чувствует, как тугие стенки обхватывают его палец, такой тонкий и ничтожно недостаточный по сравнению с тем, что рисуется у него в голове. начинает неуверенно двигать им, срывая скулеж с надутых губ. сережин член в джинсах болезненно пульсирует, требуя выхода, но ему слишком нравится эта картина. дима, его сладкий дима, насаживается на собственный палец прямо перед ним, ловя каждый его взгляд и послушно ожидая следующего приказа. ему на алтарь возложили самое чистое и одновременно самое грешное подношение. — добавь второй, — выдыхает он, срываясь в хрип. — и не смей останавливаться. но прежде, — сережа наклоняется ближе, и дыхание касается потной кожи за диминым ухом, — ты расскажешь мне, о чем думаешь, пока трогаешь себя. каждую деталь и каждую грязную мысль. требование кажется невыполнимым. вывернуть перед дмитриевым не только тело, но и содержимое собственной головы, все те образы, что он пытался игнорировать даже наедине с собой. но сережа ждет, и молчание давит грузом, так что дима, конечно же, уступает, и второй палец туго протискивается внутрь, присоединяясь к первому, а его узкая щель встречает вторжение особенно сочным хлюпаньем. — я представляю твою ладонь, — выдыхает дима и прерывается, — как она ложится мне на бедро и ползет вверх, будто у тебя есть право на каждый участок моей кожи... а потом твои пальцы раздвигают меня, пробуя на ощупь, еще до того, как ты войдешь. ты смотришь на меня и говоришь, что я твоя хорошенькая, но глупенькая девочка, — пальцы продолжают неуверенно двигаться, голос и тело сплетаются в одном рваном ритме. сережа слушает жадно, как завороженный. наблюдает, затаив дыхание, и кончиком языка облизывает губы. — не думал, что ты настолько порочный, — произносит он наконец. — что еще? димина киска издает особенно неприличный звук, который разносится по всей комнате и повисает в воздухе на целую секунду дольше, чем хотелось бы. дима сжимается от стыда, но продолжает двигаться, и каждое движение выбивает из него новую порцию густого нектара, что собирается на костяшках, обволакивая их липкой глазурью, стекает по ладони и срывается вниз тяжелыми каплями, впитываясь в простыню и разрастаясь на ней пятном. — слышишь это? ты слышишь, какая ты мокрая, сладость? у тебя там так влажно хлюпает, что у меня яйца сводит, — признается сережа хрипло, — честное слово, это единственная музыка, которую я хочу слушать до конца своих дней. то, как твоя киска поет для меня. — ты входишь в меня, — продолжает дима хлипким тоном, — грубо и без предупреждения, как ты всегда делаешь, когда что-то берешь. заполняешь меня до самого конца, да так глубоко, что я чувствую тебя где-то в горле. твоя цепочка качается прямо перед моим лицом, и я ловлю ее губами, а ты дергаешь за нее назад, заставляя меня выгнуться до хруста в позвонках, — пальцы двигаются совсем беспорядочно, бедра подрагивают, и он чувствует, как возбуждение разливается пожаром все шире, и все скручивается в узелок, готовый вот-вот лопнуть от натяжения. глаза сережи темнеют до оттенка грозового неба, зрачки раздуваются так, что почти вытесняют радужку. видя, как дима теряет себя, плавясь в собственных фантазиях, и от осознания, что все это послушно подчиняется только ему одному, дмитриева несет. — достаточно, — рычит вдруг он, и перехватывая чужую руку, вытягивает пальцы с непристойным чавканьем. тот хнычет от неожиданности и пустоты, смотря на сережу остекленевшими глазами, полными растерянности и просьбы. — вот и все, — выдыхает сережа, и его жгучая ладонь, в точности как в диминых фантазиях, ложится на ляжку, — теперь моя очередь. хочу попробовать это сокровище сам. сережа ведет ладонью выше, туда, где все лоснится, накрыв димино лоно целиком. ладонь такая широкая, что умещает в себе все разом: и набухшие лепестки, и ноющий клитор, и сжатый, истекающий смазкой вход. дима дергается всем телом, словно его окунули в прорубь, но вместо холода обожгло жаром, и бедра инстинктивно пытаются сомкнуться, спрятав промежность. но сережа не позволяет, вторая ладонь ложится ицкову на колено и безжалостно разводит его обратно. — куда собрался? — тянет он с усмешкой, ползущей по коже, — я даже не начал. и шлепает. не так, чтобы больно, но ощутимо и звонко, и по комнате разносится хлопок, от которого дима вскрикивает, запрокидывая голову. сережа шлепает еще раз, и еще, и еще, и еще. каждый удар приземляется точно по влажным губкам, и он присвистывает сквозь зубы, глядя на то, как димина плоть раскраснелась и припухла от этого еще больше.  — блять, — тянет сережа с каким-то благоговением, размазывая хлынувшую смазку по всей промежности, — да ты истекаешь, как переспелый персик, что вот-вот лопнет. дима постанывает, шлепки по трепетной плоти ощущаются чересчур интимно, и он понимает, что полностью раскрыт, как бабочка, пришпиленная к бархату. сережа разглядывает его с той же жадностью, с какой коллекционер изучает самый дорогой и только что добытый экспонат. потом дмитриев переключается, и перестав шлепать, плюет на ладонь, начиная широко и размашисто водить ею по раскрытой киске, так что вся влажная плоть ходит ходуном под его рукой. дмитриев будто разогревает его, месит, как податливое тесто, вылепливая форму пальцами. и от каждого грубого прохода его ладони набрякший клитор трется о мозолистую кожу, посылая по телу волны острого удовольствия. — знаешь, что я сейчас делаю? — спрашивает тихо, — я знакомлюсь с твоей киской, показывая, кто ее новый хозяин, — он вновь легонько ударяет по ней, и дима скулит, — и она, кажется, совсем не против. слышишь, как отвечает? и правда. под пальцами все так откровенно, что дима готов провалиться сквозь матрас. его собственная дырочка выдает его с потрохами, рассказывая сереже больше, чем любые слова: «да, мне нравится, да, я твоя, да, возьми меня». и это убивает. — ладно, хватит с меня, — срывается дмитриев. и поднимается, начиная раздеваться. толстовка летит на пол первой, и дима завороженно следит за тем, как открывается чужое тело: ключицы, широкие плечи, грудь с темными сосками, темная дорожка волос, убегающая под ремень джинсов. дмитриев дергает пряжку, и та выскальзывает из шлевка со свистом, а следом падают и сами джинсы с боксеры, оставляя его стоять перед димой полностью обнаженным и абсолютно не стесняющимся.  член у него тяжелый и с уже лоснящейся влажной головкой. дима шумно сглатывает, потому что в реальности он выглядит куда внушительнее, чем в его фантазиях. сережа перехватывает его ошарашенный взгляд и довольно хмыкает, возвращаясь на кровать. — теперь ты, — говорит он и тянет за край пижамы, задирая ее выше и открывая больше тела, — хочу видеть тебя всего, без этого розового безобразия. дима позволяет стянуть с себя остатки одежды, послушно приподнимая руки. вот он уже лежит перед сережей совершенно голый и с бешено бьющимся сердцем. сережин взгляд задерживается на изгибе какой-то слишком женственной талии, а затем на мягком животе, на тех самых неглубоких складочках, что собираются, когда он сидит или скручивается калачиком, и которые привык прятать под свободными футболками. но сейчас прятать нечего, да и нечем. сережа смотрит на них так, будто это самое аппетитное, живое и настоящее, что он видел за всю свою жизнь. ладонь ложится на открывшуюся кожу, легонько оглаживая и сминая, чтобы попробовать податливость, и большой палец проходится по одной из складочек. — господи, — выдыхает сережа осевше, — у тебя даже жирок на животе вкусный. я хочу его кусать. димины глаза удивленно расширяются, но он не отворачивается. внутри все трепещет от того, что сережа видит его таким — без прикрас и спасительной ткани — и не отшатывается. наоборот, тянется ближе, как к чему-то желанному.  дмитриев обхватывает лицо димы ладонями и вжимается ртом в рот прежде, чем тот успевает сделать вдох. в поцелуе нет ни капли нежности и осторожности, язык без спроса толкается внутрь, раздвигая горячие губы, и проходится по небу, щекам изнутри, ровным зубам, собирая слюну и метя каждый кусочек чужого рта. ицков стонет прямо в этот натиск, хватаясь за сережины плечи и чувствуя под пальцами твердые мышцы и обжигающий жар, что исходит от его кожи. поцелуй делается слишком грязным, влага течет по подбородку, смешиваясь у них на лицах, но никому нет до этого дела. дима отвечает как умеет, позволяя чужому языку делать с ним все, что заблагорассудится. сережа отрывается, чтобы глотнуть воздуха. глаза блестят в полумраке, губы все еще мокрые, и он облизывается, пробуя диму на послевкусие. самый дорогой десерт, что хочется смаковать до самого утра. — ты на вкус как шоколадная крошка, — шепчет он, обжигая дыханием подбородок, — самая сладкая малышка. тебя облизывать можно бесконечно. и тут же припадает ниже, к заметным ключицам, что выступают из-под кожи, груди, где горошины ноют от нехватки прикосновений. он лижет и кусает, засасывая кожу, чтобы оставить после себя рваные багровые метки, и каждая горит и пульсирует, точно клеймо. а руки не отстают от губ, беззастенчиво скользя по бокам и загребая мясо в горсти. наконец, он добирается до живота. дима вздрагивает, когда сережа утыкается лицом в его низ, и пытается инстинктивно втянуть живот, но сережа не дает, сжимая пальцами, и проходясь губами по тем самым складочкам. дима слышит, как он издает утробный звук, полный откровенного удовольствия. — я же обещал, — бормочет сережа. прикусывает бархатную кожу, оттягивая, а затем широко зализывает место укуса, успокаивая саднящий след языком, и переходит к следующей. внимание к той части тела, которую дима привык стесняться, переворачивает что-то глубоко в груди, и он отчаянно цепляется пальцами за простыню, чувствуя себя нужным до последней клетки. когда сережа наконец поднимает голову, то обхватывает свой член ладонью, проводя чувствительной головкой по киске, и дима понимает, что готов. твердая плоть трется о сжатый вход, ныряя между влажных губок и задевая бугорок, но не продолжает, лишь дразня и обещая. — хочешь, чтобы я вошел? — спрашивает сережа, приподняв бровь, тон обманчиво нежный, — я выебу тебя так, что ты никогда не забудешь эту ночь. но тебе нужно попросить. дима облизывает пересохшие губы и смотрит на сережу снизу вверх. вот они и дошли до безвозвратного. — пожалуйста, — просит он ломко, — войди в меня. я хочу тебя. я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыл собственное имя, но не эту ночь. прошу тебя, сережа! и сережа входит одним долгим, непрерывным толчком, от которого у димы перехватывает дыхание и поджимаются пальчики на ногах. его жаркое нутро принимает чужую твердую плоть, обхватывая по всей длине, и он балдеет от ощущения такой не выдуманной и распирающей наполненности. сережа двигается медленно, давая привыкнуть к себе, и каждый новый сантиметр ощущается возвращением домой. он наклоняется ниже, упираясь руками по обе стороны от диминой головы, пока бедра задают неумолимый ритм. — какой же ты тесный, — хрипит сережа, вжимаясь лбом в димино плечо и щекоча его прядями, — я чувствую, как ты сжимаешь меня, держишь и не отпускаешь. как будто создан для этого и моего большого члена.  ицков стонет в ответ, удовольствие нарастает с каждой секундой, но сережа вдруг останавливается и выходит, заставляя диму в очередной раз за этот вечер всхлипнуть от зияющей пустоты. — перевернись, — командует без капли сомнения, — и встань на четвереньки. я хочу видеть твою аппетитную попку. ицков подчиняется быстрее, чем успевает осознать. переворачивается на живот, и приподнимая бедра, прогибается в пояснице, чувствуя, как воздух неприятно касается разгоряченной плоти. сережа мнет его ягодицы ладонями, разводит в стороны, чтобы снова вставить, и в этот раз резче, насаживая на себя до упора, на что дима вскрикивает, хватаясь за подушку. в этой позе он чувствует дмитриева иначе. еще глубже, еще заполненнее, и каждый толчок отзывается в матке. сережа двигается быстро и жестко, бедра шлепаются о димины с эротичным звуком. а потом он неожиданно наклоняется и обхватывает чужое горло твердым сгибом локтя, прижимая димину спину к своей груди. — тихо, малышка, — шепчет он прямо в щеку, — я держу тебя. давление на горло не сильное, но достаточное, чтобы перекрыть доступ воздуху ровно до той грани, где начинается головокружение. дима чувствует, как кровь шумит в ушах, собственный пульс отдается в висках глухими ударами, а перед глазами плывут разноцветные пятна. мир сужается до единой точки. сережина рука на его горле и его член внутри него. это опасно, он знает, что это так, и где-то на задворках сознания мелькает мысль, что стоило бы испугаться, но вместо страха приходит что-то эйфорическое. он доверяет сереже настолько, что отдает ему не только тело, но и контроль над дыханием. над самой своей жизнью. дмитриев чуть ослабляет хватку, и воздух врывается в легкие, а потом снова сжимает бицепс, перекрывая его, и ицков плывет в этих качелях, полностью потерянный и абсолютно счастливый. — ты моя, — рычит сережа, вбиваясь в него с каждым словом все сильнее и сильнее, — моя дырочка, моя шлюха, моя принцесса. скажи, чья ты. дима пытается ответить, но из горла вырывается только сдавленный всхлип, и тогда дмитриев чуть отстраняется, давая ему глотнуть кислород. — я принадлежу тебе, — выдавливает хрипло. сережа наконец-то отпускает его горло. рука полностью разжимается, и дима жадно хватает воздух, чувствуя, как немного приходит в себя. но передышки сережа не дает, его левая ладонь тут же скользит вниз, по позвоночнику и копчику, где все истекает, и пальцы находят самую чувствительную точку. сережа прижимается к ней кончиками пальцев и начинает быстро водить, в том же самом темпе, в каком его член продолжает вбиваться в диму сзади. дима роняет голову на скрещенные руки, и его рвет на части от переизбытка ощущений. наслаждение нарастает так стремительно, что он не поспевает за ним, стоны становятся выше и тоньше, и ицков понимает, что готов сорваться в любой миг. — давай, куколка, — прямо в затылок, не сбавляя темпа. — я чувствую, как ты сжимаешься. давай, еще немного, я хочу, чтобы ты залила меня всего.  и диме этого достаточно. оргазм настигает лавиной, тело выгибается дугой, а из горла вырывается громкий стон. ицков чувствует, как из самой глубины выплескивается что-то, похожее на воду, заливая сережину ладонь, член и скомканную простыню под ними. он не сразу понимает, что произошло, осознание приходит с запозданием, но… дима сквиртит. в первый раз в жизни, неожиданно для самого себя, да еще и так обильно. дмитриев замирает на секунду, и тот чувствует, как чужие движения останавливаются. а потом сережа издает звук, которого ицков до этого никогда от него не слышал, что-то среднее между стоном и рыком, полным неприкрытого восторга. — блять, — выходит дрожаще, — блять, ты сейчас сквиртанул на меня. ты сквиртанул прямо на мой член, — он проводит пальцами по скользкой плоти, еще сильнее размазывая влагу, — это самая горячая вещь, которую я когда-либо видел, ты понимаешь? я готов кончить от одного лишь вида. сережа подносит мокрую ладонь к лицу и, прикрыв глаза, облизывает пальцы, смакуя. — как же вкусно, — проговаривает потрясенно, — я должен попробовать еще. дмитриев выходит из димы, переворачивая его на спину одним властным движением, чтобы затем наклониться ниже и провести языком по раскрытым губкам, собирая остатки живительной влаги, и дима скулит, но тот не останавливается. наоборот, движения становятся только беспощаднее. сережа ест так, будто это последняя трапеза в его жизни, и, зарываясь лицом между ног, трется щетиной о нежную плоть. димин бугорок, все еще трепетавший после оргазма, становится гиперчувствительным, и каждое касание языка отзывается в теле разрядом тока. он делает попытку отстраниться, но сережа неумолимо держит.  — принцесса, ты опять, — бормочет он прямо во влагалище, — я еще не наелся. язык обводит клитор по кругу, а губы обхватывают его и начинают посасывать. дима прикусывает губу, зарываясь пальцами в сережины волосы. ощущения двоятся, ведь это слишком остро и почти болезненно, перегруженные нервы не выдерживают и посылают в мозг панические сигналы, но под этой болью уже вновь сворачивается удовольствие. глаза застилает слезами, а из горла вырываются полувсхлипы-полустоны, в которых уже не разобрать, чего в них больше. мольбы остановиться или мольбы продолжать. сережа отрывается от него, глотая воздух и приподнимаясь. дима видит, как его правая рука опускается вниз, обхватывая собственный член, и он начинает яростно надрачивать себе. зрелище это безумно горячее: сережа стоит на коленях между разведенных ног, мокрый из-за димы и собственного пота, и быстро ласкает себя, глядя на ицкова обезумевшим взглядом. его кулак скользит по стволу с шлепающим звуком, и тот следит за тем, как багровая головка то исчезает в его ладони, то появляется снова. — правильно, смотри на меня. смотри, что ты и твоя сладкая киска со мной сделали. темп руки ускоряется до отчаянного, дима видит, как живот сережи каменеет, и резко подавшись вперед и оглушительно застонав в последний раз, он изливается прямо на димино лоно. густые и белесые струи спермы ложатся на него, смешиваясь с остатками жидкостей и сережиной слюны. ицкова пробирает дрожь, он чувствует чужое стекающее вниз и разрастающееся по матрасу семя. дмитриев замирает, тяжело дыша и еще не до конца вернувшись в реальность, а его взгляд прикован к тому, что он только что сделал. к перепачканной, униженной и одновременно обожествленной им промежности, и теперь на ней красуется его сперма, как самая дорогая метка. дмитриев подносит два пальца и лениво размазывает белизну по алым лепесткам, втирая ее глубже.  — вот теперь порядок, — бормочет и, не удержавшись, легонько шлепает по липкой плоти, из-за чего дима ойкает. — ты выглядишь как надо. дима, продолжая лежать на спине, не отвечает, будучи без сил пошевелить даже бровью. пространство между ног саднит от пережитого, а мокрая простыня под ним начинает неприятно холодить, но ему плевать. он чувствует себя опустошенным, выпотрошенным и одновременно наполненным до самых краев. так, будто из него вынули все внутренности, а взамен залили свет. сережа наконец падает рядом, силясь отдышаться. его грудь вздымается и опадает, на висках поблескивает пот, и несколько долгих секунд они просто валяются и дышат в унисон. перекатившись на бок, дмитриев подсовывает руку диме под голову, притягивая к себе и заставляя упасть носом в плечо. дима не сопротивляется, он слишком обессилен, чтобы двигаться самостоятельно, и просто позволяет себя переложить. — живой? — спрашивает сережа негромко и обеспокоенно. — кажется… я не уверен. проверь сам. сережа фыркает, легонько щелкая его по носу, на что дима недовольно морщится. — живой, — констатирует он. уголки рта невольно ползут вверх, и он чувствует тепло благодарности за эту неожиданную заботу. ицков все еще плавает где-то между реальностью и послеоргазменным туманом, но одно знает точно… что хочет, чтобы сережа остался не просто на эту ночь, а намного дольше. и, кажется, тот тоже никуда не торопится, потому что его пальцы рассеянно гладят чужие спутанные волосы. — иди сюда, — говорит он тихо и притягивает диму еще теснее, закидывая на него ногу и накрывая одеялом, что каким-то чудом уцелело в углу кровати. — спи. завтра я, так и быть, приготовлю тебе завтрак. в качестве компенсации за всю ту еду, что украл. дима выдыхает тихий смешок ему в кожу, утыкаясь лбом в грудь, и впервые за долгое время засыпает с мыслью, что завтра будет хороший день.