Вкус фиолетового дыма

День десятый. Вторник. 18:30. Алёна переставила тарелку на столе в третий раз. Белая скатерть, свечи (не зажжённые — не дави), две тарелки, два бокала с водой, ваза с полевыми цветами. На плите томились макароны в сливочном соусе с тремя видами сыра. Запах разливался по всей квартире, смешиваясь с ароматом ванили и корицы — Алёна испекла яблочный пирог, хотя Горе не говорила, что любит сладкое. «Но кто не любит яблочный пирог?» — подумала Алёна и поправила светло-розовую блузку. Сегодня она решила не надевать оверсайз — блузка мягко облегала плечи, подчёркивала талию. Волосы распущены, лёгкий макияж, те же белые кеды (домашние тапочки — потом, если Горе согласится их надеть). Она ходила по квартире, собирая разбросанные книги, убирая ноутбук со стола, выключая слишком яркий свет в спальне — вдруг Горе захочет осмотреть. Вдруг захочет остаться дольше, чем на ужин. «Не торопи события», — сказала она себе. — «Пусть всё идёт своим чередом». Но внутри всё пело. Она ждала. Как никогда в жизни. Ровно в 18:55 раздался звонок в дверь. Не в домофон — в дверь квартиры. Значит, Горе уже в подъезде. Алёна подошла к двери, прижалась ухом к дереву, услышала тяжёлое дыхание и шорох ткани — скинула кожанку на лестничной клетке? Она открыла. Горе стояла, прислонившись плечом к косяку. Чёрные джинсы, чёрная футболка (сегодня без надписи), поверх — та самая клетчатая рубашка, завязанная узлом. Волосы влажные — только что мыла? — и пахли мятным шампунем. Глаза — карие, глубокие, смотрят сначала на лицо Алёны, потом на её блузку, потом снова на лицо. В руках — бутылка красного вина. Дешёвого, но выбранного не случайно. — Привет, — сказала Горе. Голос хриплый, будто она долго молчала по дороге. — Не передумала? — А ты? — Алёна улыбнулась, отступая вглубь коридора, приглашая войти. Горе сделала шаг. Потом другой. Остановилась в прихожей, оглядываясь. Розовые стены? Нет, бледно-бежевые. Светлый ламинат. Полки с книгами, постеры с французскими фильмами. И везде — маленькие милые детали: статуэтка кота, горшок с живой фиалкой, подушка-сердечко на диване. — У тебя тут… как в музее уюта, — сказала Горе, не скрывая лёгкой насмешки. — Нравится? — Странно. — Но ты не сбежала. Горе протянула бутылку, почти ткнув ею Алёне в грудь. — Держи. Это тебе. — Спасибо, мне приятно) — Алёна взяла вино, поставила на тумбочку. — Спасибо. Пойдём на кухню. Еда остывает. Горе пошла следом, сжимая в кармане зажигалку и пачку сигарет. Она планировала курить на балконе, если станет невыносимо. Но пока было просто… странно. Хорошо странно. Алёна достала тарелки, поставила перед Горе большую порцию макарон с сырной корочкой. Пар поднимался к потолку, по кухне разливался тот самый запах, от которого Горе сглотнула. — Выглядит вполне… — она запнулась, подбирая слово, — съедобно. — Лучший комплимент от тебя, — рассмеялась Алёна, садясь напротив. — Ешь. Не стесняйся. Они ели в тишине. И эта тишина была другой — не неловкой, не тяжёлой. Она была похожа на затишье перед бурей. Или перед рассветом. Горе ела жадно, как будто не кормили неделю. Алёна смотрела на неё и не могла наглядеться. На то, как фиолетовые пряди падают на лицо, когда Горе наклоняет голову. На то, как её пальцы — сильные, с чёрными полосками от масла (она не отмыла до конца) — держат вилку. — Хорошо, — буркнула Горе, когда тарелка опустела. — Не ожидала. — Спасибо. — Алёна подалась вперёд, положив локти на стол. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — Что? — Абсолютное спокойствие. С тобой. Как будто мы делали это тысячу раз. Ужинали. Молчали. Смотрели друг на друга. Горе отодвинулась. Слишком много правды. Слишком близко. — Ты всё усложняешь, — сказала она, вставая. — Где у тебя балкон? Мне нужно покурить. Алёна указала на дверь. Горе вышла, закурила, глядя на вечерний город. Руки дрожали. В груди разрывалось что-то огромное, неконтролируемое. Через минуту дверь балкона открылась, и рядом с ней встала Алёна. Без куртки, без робости. Она протянула руку и мягко, почти невесомо, убрала фиолетовую прядь с лица Горе. — Ты дрожишь, — сказала Алёна. — Это холодно. — Нет. Это от моего присутствия) Горе замерла. Алёна стояла так близко, что Горе чувствовала тепло её тела. Запах ванили перебивал табачный дым. Алёна ничего больше не делала — просто стояла рядом, глядя на профиль Горе, на её сжатые губы, на то, как бьётся жилка на шее. — Я не знаю, что со мной, — прошептала Горе, не глядя на неё. — Я не знаю, зачем я здесь. — Ты здесь, потому что хочешь быть. — А если я не хочу хотеть? Алёна мягко повернула её лицо к себе двумя пальцами. Взгляд в взгляд. Карие в карие. — Тогда это самая честная вещь, которую ты когда-либо говорила, — сказала Алёна. — И я никуда не уйду. Запомни это. Она убрала руку, улыбнулась и вернулась в квартиру, оставив Горе стоять на балконе с погасшей сигаретой в руке. Горе не двинулась с места пять минут. Просто стояла, чувствуя, как от прикосновения Алёны на щеке остаётся огненный след. И понимала: она пропала. Совсем. День десятый. Вторник. 21:30. Квартира Алёны. Горе вернулась с балкона. Молча. Сигарета была затушена ещё на перилах, окурок она, как всегда, спрятала в карман — привычка, которая выдавала в ней больше порядка, чем она хотела показывать. Алёна сидела на кухне, подперев щёку рукой, и смотрела на неё так, будто видела впервые. — Ну чего? — буркнула Горе, остановившись в дверном проёме. — Насмотрелась? — Нет, — просто ответила Алёна. — Иди сюда. Я пирог испекла. Яблочный. — Я сказала, сладкое не ем. — Ты не сказала. Ты сказала про салаты с рукколой. Это другое. Горе скрестила руки на груди, но ноги сами понесли её к столу. Она села на тот же стул, что и за ужином — напротив Алёны, чтобы видеть её лицо. Алёна отрезала кусок пирога, положила на тарелку, придвинула. Сверху — шарик ванильного мороженого, уже начавший таять. — Это… — Горе уставилась на тарелку. — Ты издеваешься? — Ни капли. Попробуй. Если не понравится — я съем сама. Горе взяла вилку. Отломила кусочек пирога с мороженым, отправила в рот. Сладко. Тепло. Ваниль и яблоки с корицей. Она чуть прикрыла глаза — непроизвольно, на долю секунды. Алёна заметила. — Нравится, — констатировала она с лёгкой улыбкой. — Нет, — соврала Горе, берясь за второй кусок. — Ты его уже доедаешь. — Потому что жалко выбрасывать. Алёна рассмеялась, но ничего не сказала. Просто взяла свою вилку и отломила кусочек от того же пирога — с другой стороны. Горе посмотрела на это, и у неё что-то дёрнулось внутри. Как будто они уже делили еду. Как будто это было привычно. — Слушай, — сказала Алёна, когда тарелка опустела. На часах было почти одиннадцать. За окном совсем стемнело, в квартире горел тёплый торшер, и тени ложились мягко, почти интимно. — Мне не хочется, чтобы ты сейчас уходила. Горе замерла с вилкой в руке. — Что ты несёшь? — Останься, — спокойно повторила Алёна. Она не смотрела в глаза — рассматривала узор на скатерти, давая Горе пространство для реакции. — Я не про что то кхм кхм, нет, успокойся. Просто… поздно. Ты от меня на другой конец города. Маршрутки уже не ходят, такси дорогое, а я не хочу, чтобы ты ехала в этом холоде одна. — Я всегда одна езжу, — голос Горе стал ниже, напряжённее. — Я не… я не сплю в чужих местах. — Это не чужое место, — Алёна подняла глаза. — Это моё. А я уже не чужая. Или да? Горе встала. Стул скрипнул по полу. Она отошла к окну, спиной к Алёне, сжала кулаки в карманах джинсов. Внутри всё кипело. Она хотела сказать «нет». Она должна была сказать «нет». Она всегда так делала — уходила, когда кто-то предлагал остаться. Потому что остаться — значит стать уязвимой. А уязвимость для Горе была хуже любой физической боли. — Ты… — начала она и запнулась. — Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Я не умею спать нормально. Ворочаюсь. Могу встать среди ночи и начать курить на балконе. У меня режим… режима нет. Я сломаю твой уют. — Не сломаешь, — Алёна подошла ближе, но не касалась. Встала рядом, глядя в затылок фиолетовой головы. — У меня диван раскладной. Дам тебе чистую футболку. И зубную щётку — у меня есть новая, в упаковке. Запасная, потому что я параноик. — Это не смешно. — А я и не смеюсь. Горе резко повернулась. Теперь они стояли лицом к лицу. Алёна — чуть ниже, в своей светло-розовой блузке, с распущенными блондинистыми волосами, пахнущая ванилью и пирогами. Горе — вся чёрная, фиолетовая, сжатая как пружина. — Зачем тебе это? — почти прошипела Горе. — Чтобы пожалеть меня? Чтобы потом рассказывать Жене, какая я жалкая и сломленная? — Я не буду ничего рассказывать Жене. Почему ты опять про неё вспоминаешь вообще? И я не жалею тебя. — Алёна говорила тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы ты просто… побыла здесь. Не одна. Хотя бы одну ночь. Горе открыла рот, чтобы сказать что-то резкое. И в этот момент Алёна сделала шаг — совсем маленький, почти незаметный. Подняла руку и провела кончиком пальца по напряжённой линии челюсти Горе. Сверху вниз, от уха до подбородка. Очень медленно. Горе перестала дышать. Алёна улыбнулась — той самой улыбкой, от которой сердце пропускает удары. Не победно. Не нежно. А так, будто она знала что-то, чего Горе не знала. Секрет. Про них двоих. — Останься, — повторила она шёпотом. — Я не кусаюсь. Если только ты не попросишь. И подмигнула. Вот тут Горе и... не то чтобы упала со стула — стул стоял в метре. Но ноги у неё подкосились, она сделала шаг назад, споткнулась о воздух, и если бы не прихватилась за подоконник, то точно рухнула бы на пол. Сердце ухало в ушах так, что заглушало все мысли. — Ты… блять, — выдохнула Горе, потому что слова кончились. Три точки повисли в воздухе. — Ты специально, да? — Что «специально»? — Алёна сделала вид, что не поняла, но глаза её смеялись. — Рот закрой. И убери эту… улыбку. — Не уберу. Иди уже мой руки. Я постелю тебе на диване. Или хочешь на кровати? Я не против, если ты… — НА ДИВАНЕ! — рявкнула Горе, краснея так, что фиолетовые волосы на её фоне стали бледнеть. — На диване, я сказала, на диване блять. Она вылетела из кухни в ванную, хлопнула дверью, прислонилась лбом к прохладной плитке. Дыхание было рваным, как после драки. «Останься». «Если ты попросишь». Бля. Горе включила холодную воду и плеснула себе в лицо. В зеркале отражалась растрёпанная девушка с горящими щеками и чёрными кругами под глазами — но не от усталости, а от шока. Она посмотрела на своё отражение и прошептала: — Ты влипла. Ты влипла по самые гланды... — Ванная у Алёны оказалась такой же розовой, как и всё остальное. Полотенца с вышитыми цветочками, мыло в виде единорога, жидкое мыло с запахом клубники. Горе смотрела на этот фейский интерьер и чувствовала себя антрацитом в коробке с зефиром. Но зубы она почистила щёткой — новой, розовой, с мягкой щетиной. И футболку надела, которую Алёна оставила на стиральной машине. Белую, с надписью «Счастье — это кофе и утро без будильника». Горе чуть не задушила эту футболку, когда натягивала, но жаловаться было поздно. Она вышла из ванной. Алёна уже постелила диван: белое постельное, плед цвета лаванды, две подушки — одна пуховая, вторая поменьше, ортопедическая. На журнальном столике — стакан воды и упаковка печенья «Юбилейное». — Если проголодаешься, — сказала Алёна, стоя в дверях своей спальни. На ней была длинная футболка — тоже белая, но с розовым бантиком на груди. Волосы распущены, без косметики, и от этого она казалась ещё моложе. — Если не сможешь уснуть — разбуди меня. Поговорим. Или просто посидим молча. — Как у тебя всё… сладко, — проворчала Горе, плюхаясь на диван. Подушки сразу обняли её со всех сторон. Непробиваемая Горе утонула в лавандовом пледе. — У тебя тут кроватка уютная. — «Кроватка», потому что я забочусь о гостях, — Алёна опёрлась о косяк. — Даже о тех, кто приходит с черепом на пальце и курит на балконе. — Курила один раз. И ты запомнила блять. — Вот видишь. Ты уже уважаешь моё пространство. Вышла на балкон чтоб покурить, это-прогресс. Они посмотрели друг на друга. Свет из спальни падал на лицо Алёны, делая её похожей на статую — красивую, спокойную, немного грустную. Горе вдруг почувствовала, что не хочет, чтобы она уходила за эту дверь. Но сказать об этом было *** как страшно. — Алёна, — позвала Горе, когда та уже взялась за ручку. — М? — …Спокойной ночи. Алёна улыбнулась — мягко, без подмигиваний и вызова. Просто тепло. — Сладких снов, Горе. Мне вчера приснилась вода и чайки. Сегодня, может, приснится что-то фиолетовое. А тебе? — Мне приснится, что я ушла, — соврала Горе и нырнула под одеяло с головой. Алёна тихо засмеялась и закрыла дверь. — Горе лежала в темноте. Диван пах Алёной — этой её ванилью, чем-то ещё, неуловимо сладким. Простыни были мягкими, как облако. Всё её тело, привыкшее к жёстким матрасам дешёвых съёмных квартир, расслаблялось против воли. Она смотрела в потолок (на нём висели бумажные фонарики с сердечками — серьёзно?!) и думала. О том, что не ушла. О том, что впервые за три года спит не одна в своей берлоге, а на диване у девушки, которую знает чуть больше недели. О том, что эта девушка сказала «останься» — и у Горе не нашлось сил отказать. О том, что когда Алёна провела пальцем по её челюсти, Горе забыла, как дышать. — Бля, — прошептала она в подушку. — бля, БЛЯ, БЛЯ. Она перевернулась на бок, поджала колени к животу. Внутри всё горело. Не от стыда. От чего-то другого, более древнего, похожего на нежность — нет, не так, на тоску по нежности, которую она никогда себе не разрешала. Горе думала: «А если бы она не спросила, а сделала? Если бы она поцеловала меня на балконе? Я бы оттолкнула. Наверное. Или нет? Сука...». Она думала до тех пор, пока веки не стали тяжёлыми. За окном завывал ветер, где-то лаяла собака, а в соседней комнате, за тонкой стеной, спала девушка в розовом, которая умудрилась сломать все её барьеры, даже не приложив усилий. «Ты меня достанешь, — вспомнила Горе её слова. — Обязательно». — Уже достала просто не принимаю этого, — прошептала Горе в темноту. Она уснула с рукой, зажатой под подушкой, и впервые за долгое время не видела кошмаров. Ей снились чайки и вода. И чьи-то тёплые пальцы на щеке. — День одиннадцатый. Среда. Раннее утро. Алёна проснулась от того, что на кухне кто-то гремит посудой. Она нащупала телефон — 6:45. Села на кровати, поправила футболку и вышла в коридор. Горе стояла у плиты в белой футболке «Счастье — это кофе и утро без будильника», фиолетовые волосы собраны в небрежный пучок. Она варила кофе в турке — той самой, которую Алёна привезла из Стамбула и никому не доверяла. — Ты умеешь с ней обращаться? — спросила Алёна, прислонившись к косяку. Горе обернулась. Под глазами — тени, но взгляд острый. — Я три года в армии турку держала. И не такое умею. — В армии? — Алёна удивилась. — Ты не говорила. — Ты не спрашивала. Кофе уже снимался с огня, пахло горечью и кардамоном. Горе разлила его в две чашки — одну поставила перед собой, другую молча подвинула Алёне. Чёрный, без сахара. Но рядом положила кусочек коричневого сахара — на случай, если Алёна захочет подсластить. — Ты положила сахар, — заметила Алёна. — Это не тебе. Это я просто… храню. — На моей кухне? — Привыкла, — буркнула Горе и отвернулась к окну. Алёна взяла чашку, сделала глоток. Кофе был идеальным. Она смотрела на Горе — растерзанную после сна, но всё ещё дерзкую, в её футболке, с её кружкой в руках. И сердце сжималось от того, как много это значило. — Горе, — позвала Алёна. — М? — Ты вчера согласилась остаться. На ночь. Это много для меня значит. Горе не обернулась. Но плечи её напряглись. — Не начинай. Мне просто не хотелось тащиться на такси. — Врёшь. — Нет. — выдохнула Горе. — Отвали. Алёна подошла и встала рядом. Их плечи почти касались. За окном занимался рассвет — серо-розовый, как её свитер. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказала Алёна. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Не потому, что ты нуждаешься. А потому, что я хочу, чтобы у тебя было место, где ты не будешь одна. Даже если ты будешь злиться. Даже если будешь курить. Горе медленно повернулась. Глаза её были влажными — она не плакала, конечно нет, Горе не плачут. Просто ветер с улицы занёс пыль. — Ты… — начала она и замолчала. Потом наклонилась и упёрлась лбом в плечо Алёны. Так, на секунду. И сразу отстранилась. — Кофе стынет, — сказала она. — Пей, давай. Алёна пила. И улыбалась.