Вкус фиолетового дыма

День одиннадцатый. Среда. 7:30. Квартира Алёны. Они пили кофе в тишине. Это было странное, но почти домашнее молчание — Горе стояла у окна, обхватив чашку обеими руками (Алёна заметила, что она греет ладони о керамику, хотя в квартире было тепло). Алёна сидела на подоконнике, поджав под себя ногу, и наблюдала. — Так ты в армии служила? — спросила Алёна, возвращаясь к утреннему разговору. Горе кивнула, не оборачиваясь. — Два года. Контракт. Связисткой. — И как? — Как? Это пиздец. Но дало мне то, что нужно. Дисциплину. Выдержку. — И умение варить кофе в турке? — И это тоже. Горе допила кофе одним глотком, поставила чашку в раковину и повернулась. В футболке Алёны, с влажными после душа фиолетовыми волосами — она встала в полшестого, пока Алёна спала, и успела помыть голову — она выглядела почти уязвимой. — Мне пора, — сказала она. — На смену к девяти. А ты? — Я свободна сегодня. Но у меня дела в городе, так что тоже выйду через час. Горе кивнула и прошла в гостиную, где на спинке стула висела её одежда — чёрные джинсы, футболка «грязь», клетчатая рубашка, кожаная куртка. Алёна смотрела, как она одевается. Как натягивает джинсы, чуть пританцовывая — слишком узкие. Как заправляет футболку. Как завязывает узел на поясе — быстро, привычно, будто делала это тысячу раз. — Ты не хочешь позавтракать? — спросила Алёна, хотя знала ответ. — Не ем по утрам. — Кофе не считается. — Кофе считается. — Горе натянула куртку, поправила воротник. Потом замерла, посмотрела на Алёну. — Слушай… за ночёвку. Спасибо. Не привыкла, чтобы обо мне… заботились. — Привыкай, — улыбнулась Алёна. Горе хмыкнула, но улыбка (её тень) мелькнула в уголках губ. Она достала из кармана ключи, пачку сигарет, зажигалку. На пороге обернулась. — Футболку твою я заберу. Не потому что нравится, а потому что… блять, потому что она удобная. Не смотри на меня так. — Никак не смотрю, — соврала Алёна. — Иди уже, а то опоздаешь. Горе вышла. Дверь щёлкнула. Алёна прижалась спиной к косяку и выдохнула. Квартира вдруг стала пустой. Слишком тихой. На диване остался запах табака и мяты — Горе курила на балконе перед сном, тихо, чтобы не разбудить. Алёна взяла её чашку, понюхала. Горечь и кардамон. Улыбнулась чему-то своему и пошла мыть посуду. — Горе. По дороге на работу. Она курила на ходу, сжимая телефон в свободной руке. Сообщение от Алёны пришло, когда она заходила в метро. Алёна: Ты забыла печенье. «Юбилейное», лежало на столике. Горе: Я не забыла. Я не хочу печенье. Алёна: Врёшь. Ты вчера съела половину пачки под одеялом, когда думала, что я сплю. Горе замерла посреди эскалатора. Как она узнала? Сука... Горе: Ты что, камеры поставила? Алёна: Просто слышала хруст. У меня слух хороший. И ты шевелилась, как хомяк. — Алёна улыбнулась ехидной улыбкой, но через экран Горе это не увидела Горе: …Ненавижу тебя. Алёна: Неправда. Ты ненавидишь себя за то, что тебе у меня нравится. А меня тебе нравится всё больше. Горе чуть не выронила телефон. Внутри всё перевернулось. Она хотела написать что-то едкое, но в голову лезли только маты, которые она мысленно прожигала в экран. Горе: Ты…. Иди ты. Неправда всё это.. Алёна: Иду. В душ. А потом за дела. Хорошего дня, Горе. Не кури слишком много. Без меня. Горе сунула телефон в карман. Вышла из метро, закурила новую сигарету, хотя прошлая ещё не кончилась. Руки дрожали. «Не кури слишком много. Без меня». Что это значит? «Без меня» — как будто с ней она курит меньше. И это правда. Горе заметила: когда Алёна рядом, потребность в сигарете исчезает. Зачем дым, если можно просто смотреть на её улыбку? Зачем пауза, если не хочется прерывать разговор? — Бля, — выдохнула Горе, затушив сигарету. — БЛЯ, БЛЯ, БЛЯ. На работе она была злее обычного. Напарник Витя, здоровый парень с татуировкой дракона на бицепсе, через час попросил перевести его на другой пост. — Она сегодня... Пиздец какой то, — шепнул он мастеру. — Сатана в юбке. Но Горе не обращала внимания. Она меняла масло, чинила подвеску, гремела железом, а в голове крутилась одна и та же картинка: Алёна на подоконнике в белой футболке, босиком, с кружкой кофе в руках, и её взгляд — тёплый, как этот ёбанный чай, который она пила вчера вечером. В обед Горе достала телефон. Ни одного сообщения. Алёна молчала. «Правильно, — подумала Горе. — Ты же сказала, не будешь писать каждый час. Не липнешь. Вот и не липни». Но через пять минут она не выдержала. Горе (13:17): Ты чего не пишешь? Дела? Алёна (13:19): Думала, что я липну, если пишу каждый час. Ты так сказала. Горе: Я много чего говорю. Алёна: Я заметила. Как работа? Горе: Как? Мягко говоря, хуёво. Мужики тупые и злые. Алёна: А ты добрая? Горе: Я добрая стучала молотком по пальцу клиенту. Дважды. Случайно. Алёна: Хахаха, ты ужасна. Горе: Знаю. Она убрала телефон, но улыбка осталась. Витя, который случайно заглянул в бокс, увидел её полуулыбку и охренел настолько, что уронил ключ на пол. — Ты… ты улыбаешься? — спросил он. — Пошёл вон, — рявкнула Горе, и улыбка исчезла. Но Витя уже всё видел. И вечером рассказал всему сервису, что у «Горе, этой суки, завелся кто-то». — Алёна. Днём. Она сидела в кофейне с ноутбуком — фрилансила, писала статьи для интернет-магазина одежды. Заказала капучино с розовым сиропом и безе. Погода за окном была мерзкой: ноябрьский дождь, серое небо, лужи. Алёна смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала о Горе. О том, как та вчера коснулась лбом её плеча. Какую-то секунду, почти неуловимо. Но Алёна почувствовала. Горе было нужно это прикосновение — она просто не умела просить. Телефон пиликнул. Горе: Ты где? Алёна: В кофейне, работаю. А ты? Горе: В сервисе. Жру сраный обед. Сосиска в тесте. Это не еда. Алёна: Приезжай вечером. Я сделаю нормальный ужин. Не сосиски. Долгая пауза. Алёна успела допить капучино. Горе: Опять оставаться? Алёна: Если хочешь. Если нет — просто поужинаем. И ты уедешь. Решать тебе. Горе: Ты знаешь, что я не умею принимать решения, когда дело касается… этого. Алёна: Чего «этого»? Горе: Тебя. Алёна прикрыла глаза. В груди разлилось тепло, как от глотка горячего шоколада. Она представила, как Горе сейчас сидит в своём чёрном комбинезоне, с маслом на пальцах, хмурится в телефон и краснеет — точно краснеет, даже если не хочет показывать. Алёна: Тогда я решу за тебя. Приезжай. Я буду ждать. Горе: … Горе: Ладно. Но если опять будет пирог… Алёна: Будет пирог. С яблоками и корицей. И мороженое. И футболка «Счастье — это кофе и утро без будильника» уже чистая, я постирала. Горе: Ты… невыносима. Алёна: Знаю. До вечера. Горе больше не отвечала. Но Алёна и не ждала. Она закрыла ноутбук, допила остывший капучино и улыбнулась в окно — дождю, серости, всему миру. «Она вернётся», — подумала Алёна. «Она уже вернулась, даже не уезжая». — Вечер. 19:30. Квартира Алёны. На этот раз Горе позвонила в домофон сама. Без предупреждения. Просто нажала на кнопку и сказала в переговорник: — Открывай. Я промокла. Алёна нажала на кнопку, открыла дверь квартиры и встала в коридоре. Через минуту лифт привёз Горе. Та стояла на пороге, вся мокрая — дождь застал её на полпути от метро. Фиолетовые волосы потемнели, прилипли ко лбу. Кожанка блестела от воды. Но в руках она держала пакет с чем-то тяжёлым. — Это вино, — сказала Горе, протягивая пакет. — Не то, дешёвое. Это нормальное. Чтобы ты не думала, что я жлоб. — Я и не думала, — Алёна взяла пакет, отступила в сторону. — Заходи. Раздевайся. Я дам полотенце. — И футболку. Ту, с дурацкой надписью. Она мягкая. Алёна улыбнулась и пошла за футболкой. Горе стянула кожанку, повесила на вешалку. Сняла кеды — носки промокли насквозь. Она стояла в прихожей в чёрной футболке «грязь», трясясь от холода, и чувствовала себя нелепо. — Иди в душ, — сказала Алёна, вернувшись с полотенцем и белой футболкой. — Я пока разогрею ужин. Или хочешь сначала поесть? — Душ. Я замёрзла как псина... Горе скрылась в ванной. Алёна слышала, как зашумела вода, и на кухне принялась колдовать. Картофельное пюре с котлетами — простой уютный ужин, без выпендрёжа. Она знала, что Горе не оценит ризотто или утиную грудку. Ей нужно было что-то настоящее. Домашнее. Когда Горе вышла — в белой футболке, с мокрыми фиолетовыми волосами, расчёсанными пальцами — на кухне уже горел торшер, играла тихая музыка (что-то джазовое, без слов), и пахло жареным луком. — Садись, — сказала Алёна, ставя тарелку на стол. — Ешь. Горе села. Взяла вилку. Съела первую котлету за две минуты. Вторую — медленнее. Пюре исчезло следом. — Ты что, не ела сегодня? — спросила Алёна, подперев щёку рукой. — Ела. Сосиску в тесте. Это не считается. — Я же говорила. — Не начинай. После ужина Горе помогла убрать со стола — молча, но без недовольства. Вымыла тарелки, пока Алёна нарезала пирог. Потом они снова сидели на кухне, пили чай (Горе — чёрный, без сахара, Алёна — зелёный с жасмином), и тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. — Алёна, — сказала Горе, глядя в кружку. — М? — Я не понимаю, что происходит. — А что происходит? — Мы… я… — Горе запнулась, стиснула зубы. — Я сплю у тебя вторую ночь подряд. Я ношу твои футболки. Я не курю рядом с тобой. Я… блять, я улыбаюсь, когда ты пишешь. Это не я. — Это ты. Просто та, которую ты прячешь. Горе подняла глаза. В них была боль — не физическая, та, которая живёт глубоко и не заживает. — А если я не хочу её показывать? Если я боюсь, что она… что она слабая? Алёна встала, обошла стол, села на стул рядом с Горе. Не касаясь. Просто близко. — Слабость — это не когда плачешь. Слабость — это когда не разрешаешь себе чувствовать. А ты чувствуешь, Горе. Ты просто не знаешь, что с этим делать. — А ты знаешь? — Я знаю, что когда ты злишься — ты на самом деле боишься. Когда ты отталкиваешь — ты хочешь, чтобы тебя не оттолкнули первой. Я знаю, что ты будешь отрицать это до последнего, но я всё равно буду рядом. Горе сжала кружку так, что та хрустнула. — Не говори так. — Почему? — Потому что я могу… сука.., я могу поверить. А если ты уйдёшь? Если надоест? Если Женя скажет, что я плохая, и ты послушаешь? Алёна медленно, очень медленно, положила ладонь на руку Горе. Поверх её пальцев, сжимающих кружку. — Я не уйду, — сказала она тихо. — Я не Женя. И мне плевать, куришь ты или нет. Мне не нравится запах, но я привыкну. Мне нравишься ты. Вся. С твоими тараканами, с твоей бронёй, с твоими тремя точками вместо матов. Вся. Горе смотрела на их руки. Свою — грубую, с чёрточками от масла, с кольцом-черепом. И Алёнину — маленькую, аккуратную, с розовым маникюром. Такая разная кожа. Такой разный мир. — Ты дура, — прошептала Горе. — Возможно, может и твоя, — ответила Алёна. И тогда Горе сделала то, на что не решалась никогда. Она перевернула свою ладонь и сжала пальцы Алёны. Сильно. Почти до боли. Как будто боялась, что та исчезнет. Алёна не отдёрнула руку. Не пискнула. Она просто улыбнулась — и в этой улыбке было столько тепла, что Горе поняла: всё. Конец. Она пропала окончательно. — Оставайся, — сказала Алёна, хотя вопрос уже не требовался. — Останусь, — ответила Горе. И это было самое страшное и самое правильное, что она сказала за последние три года. — Они снова постелили диван. Алёна принесла второе одеяло — плед из искусственной шерсти, серый, почти чёрный. Горе фыркнула: — Ты специально купила чёрное одеяло для меня? — Да, — не моргнув глазом, соврала Алёна. — Предвидела. — Врёшь. — Вру. Но тебе нравится. Горе забралась под одеяло, натянула до подбородка. Алёна встала в дверях спальни, как вчера. Свет из её комнаты падал на гостиную, выхватывая фиолетовую макушку. — Спокойной ночи, Горе. — Спокойной ночи, Алёна. Дверь закрылась. Горе лежала в темноте и чувствовала, как на губах остаётся вкус чая и улыбки. Алёнина рука всё ещё горела на её ладони — даже прикосновение было невесомым, а отпечаток остался. Она достала телефон, набрала сообщение. Горе (23:44): Ты ещё не спишь? Алёна (23:44): Нет. Думаю о тебе. Горе: Не дави. Прекрати. Алёна: Не могу. Ты… знаешь, что я сейчас чувствую? Горе: Например? Алёна: Будто я поймала птицу, которая всю жизнь билась о стекло. И она наконец-то села мне на руку. Даже если через секунду улетит — я запомню это навсегда. Горе зажмурилась. Внутри всё дрожало. Она не умела на такое отвечать. Не умела говорить красиво, не умела признаваться. Но она могла написать правду. Горе: Я не улечу. Наверное. Алёна: Наверное — это уже много. Горе: Не говори никому, что я это написала. Алёна: Никогда. Спокойной ночи, моя колючая. Горе: Спокойной ночи. Горе убрала телефон, уткнулась носом в подушку. Пахло Алёной. И впервые за долгое время она заснула не с мыслью о сигаретах, а с мыслью о том, что завтра снова увидит её улыбку. — День двенадцатый. Четверг. Утро. Горе проснулась от запаха блинов. Она не слышала, как Алёна встала — та была бесшумной, как кошка. Но запах разносился по всей квартире, и даже самая нелюбимая по утрам Горе не смогла удержаться. Она вышла на кухню, хмурая, с растрёпанными фиолетовыми волосами, в белой футболке «Счастье — это кофе». Алёна стояла у плиты в розовом фартуке с надписью «Поцелуй повара» и переворачивала блин. — Ты спишь, — сказала Алёна, не оборачиваясь. — Уже нет, — прохрипела Горе, садясь за стол. — Что это? — Блины. Ты любишь? — Не знаю. Я не ела блинов лет сто. — Тогда сегодня будешь. Алёна положила перед ней стопку из трёх блинов, маленькую вазочку со сгущёнкой и чашку чёрного кофе. Горе посмотрела на это всё, потом на Алёну. — Ты меня ублажаешь. — Да, — просто ответила Алёна, садясь напротив со своей порцией. — Потому что ты этого заслуживаешь. Ешь. Горе съела всё. До крошки. И попросила добавки. — Ещё? — Ещё. Алёна поджарила ещё два блина, положила на тарелку. Горе смотрела, как она двигается — легко, грациозно, даже в этом дурацком фартуке. И Алёна вдруг сказала: — У тебя красивая шея. Горе замерла с блином в руке. — Что? — Я сказала, у тебя красивая шея. И волосы. Когда ты наклоняешь голову, они падают на плечо. Выглядит очень красиво. Алёна медленно повернулась. В её карих глазах загорелся такой огонь, что Горе внезапно пожалела, что сидит на стуле. Алёна подошла к ней вплотную, наклонилась и прошептала прямо в ухо: — Если ты будешь отвечать мне тем же на мои комплименты по утрам, я никуда тебя не отпущу. Никогда. И отстранилась. Горе сидела, вцепившись в край стола, и чувствовала, как кровь отливает от лица и приливает к щекам. — Ты… — выдавила она. — тварь... Алёна рассмеялась и вернулась к плите. — Ешь блины, Горе. Тебе сегодня на работу. Но Горе уже не могла есть. Она смотрела на Алёну и понимала: эта женщина разрушит все её стены. И почему-то это было не страшно. Это было… волнительно.