Still don’t know my name

С первого момента их знакомства Гарри чётко для себя определил: он упорно отказывается называть Драко по фамилии, что бы между ними ни происходило. Гарри нравится его имя — его звучание, вкус, очертания. Это слово каждый раз соскальзывает с губ иначе: остро, мягко, отчаянно — всегда по разному окрашенное. Он обожает наблюдать за удивлённым, презрительным, растерянным лицом Малфоя, когда, вопреки любым обстоятельствам и контексту своих фраз, обращается к нему по имени, прокатывая его через язык с едва ли не нежной внимательностью к каждому звуку, старательно вкладывая всю симпатию к этому сочетанию букв в произношение. Гарри ловит себя на том, что ищет этого — повода произнести его снова.

***

— Малфой. Драко Малфой. Смешок Рона неуместно и коротко раздаётся рядом. Беловолосый мальчик недовольно кривит личико и поворачивается к нему. — Тебе моё имя показалось смешным? — На секунду на его лице проскальзывает незащищённая и резкая обида, но тут же гаснет, когда он старательно выдерживает маску презрения (то ли его действительно так задела реакция Рона), и Гарри хочется вмешаться. Успокоить и разубедить Драко, вернуть его лицу мирное и дружелюбное выражение, ту короткую открытость, но следом из его рта сыплется тирада язвительных и очень обидных оскорблений в сторону рыжего новообретённого приятеля — и Поттер был бы предателем, если бы прямо сейчас невозмутимо пожал грубияну руку, поэтому ему не оставалось ничего, кроме публичного парирования в отместку. Ладонь, которую Малфой протягивает ему, остаётся без ответа. Кажется, последнее уязвило и задело того ещё больше, но Макгонагалл прерывает не успевшую начаться перепалку, и тон их будущих взаимоотношений остаётся открытым.

***

Гарри предвещал вечернюю суету в спальне мальчиков после пира — но те, утомлённые церемонией распределения, празднеством, новыми знакомствами и общим сонмом впечатлений, почти сразу разбрелись по своим койкам, кое-как покидав чемоданы кто под кровать, кто рядом с тумбой и провалились в сон. Гарри занял ближнюю к окну постель — напротив Рона — и теперь сидел на подоконнике, переваривая все события прошедшего дня. — Тебя правда насмешило имя? Или дело в его поведении? — Гарри не уточняет, о ком идёт речь, но Рону то и не потребовалось. — Всё вместе! Какая разница, как его зовут, Гарри, если он ведёт себя, как напыщенный придурок? И вообще, он первым делом представил свою фамилию — да с такой интонацией, словно это самая главная его гордость, хотя я не сомневаюсь, что больше ему славиться нечем. Мне ещё тогда стало смешно на него смотреть. Да он даже друзей своих пофамильно называет! Наверняка потому, что судит о других по их семьям. По слухам об их семьях. Узколобый кретин. Гарри сидел, обхватив колени, придвинув их к груди и застыв в этой позе. Он смотрел в темноту за стеклом, где отражалось только его собственное размытое лицо. Наблюдал, как темнеет Хогвартс. Озеро снаружи казалось неподвижным, будто вырезанным из другого времени. Букля, сидевшая у его ног, тихо шевельнулась и негромко ухнула, требовательно напоминая о себе. Мальчик, улыбнувшись, погладил её по голове, не отводя взгляда от воды. Гарри сидел молча, проигнорировав возмущения и оскорбления Рона, которых тот наверняка нахватался от старших братьев или родителей. У его семьи, судя по всему, были определённые счёты на семью Драко, но он не горел желанием разбираться в этом сейчас, сделав мысленную пометку расспросить обо всём позже. Спустя несколько минут он повернул к нему голову, наблюдая, как друг мечется по постели, пытаясь устроиться поудобнее — значит, ещё не спит. — Это вообще типично для волшебников? — наконец произнёс Гарри тише, обращаясь к нему. — Я про такие имена. Просто… у магглов обычно нет такой свободы. Ну, не то чтобы у них очень скудный спектр имён, но обычно они не называют детей созвучным с чем-либо ещё словом. У нас... — Гарри замялся, ещё не привыкший причислять себя к миру, внезапно радушно открывшему перед ним свои врата, к тому, что есть ”мы” и есть ”они” — и что он сам оказался где-то между. Он быстро поправил себя: — у них есть отдельный список различных вариаций. Но часто всё довольно повторяется. В прошлой школе, в классе, в котором я учился, было три Майкла, два Дэвида и четыре Сары. — Рон фыркнул, и Гарри почти видел движение его лицевых мышц за спиной. — Хотя, знаешь, некоторые выделяются. Называют своих детей Диком или Фанни... Рон коротко посмеялся, кажется, совсем потеряв агрессивные нотки в своём настроении, и повернулся к Гарри лицом. — Ну... не совсем. Папа рассказывал, что сын Малфоев принадлежит ещё и старинному роду Блэков. А в их семье есть традиция называть детей в честь созвездий... или мифов. Видимо, его надутый отец удостоился чести предоставить выбор имени жене, матери Малфоя. Она как раз происходит из того семейства. — Он зевнул, плотнее закутываясь в одеяло и щурясь от холодного света луны, пробивавшегося сквозь неприкрытый полог. — Расскажешь мне потом про мир магглов. Папа очень интересуется. Я тоже. Рон перевернулся обратно на другой бок и вскоре уснул — Гарри понял это по размеренному тихому дыханию. Он спустился с подоконника, морщась от затекших ног, и подоткнул ему одеяло, а затем аккуратно задвинул полог — который друг оставил открытым только из-за их разговора, — чтобы утром он не тревожился от раннего солнечного света. Тот шевельнулся во сне и едва заметно улыбнулся чему-то своему. Гарри вернулся к окну. Ночь в Хогвартсе была густой и неподвижной, и он вслушивался в тишину, нарушаемую храпом однокурсников и глухим сопением Рона. Он думал о новых друзьях, о лицах и словах, которые ещё не успели стать привычными. О предстоящих занятиях, чувствовал, как по его жилам растекается магия, отдаваясь приятным теплом внутри. О том, что всё это, возможно, и есть дом, и что он наконец его обретёт. Уже обрёл. Гарри смотрел на усеянный звёздами небесный свод и неосознанно выискивал между линиями света и темноты созвездие Дракона, ещё какое-то время перекатывая имя Драко на языке.

***

Драко, не мудрствуя лукаво, таки задал вектор их отношений, и весьма однозначный — следующая же их встреча закончилась перебранкой. Стоило Невиллу выронить свою напоминалку, как Малфой перехватил её раньше всех — ловко и деланно небрежно, словно только этого и ждал. Прозрачный шар вспыхнул в его ладони, и он тут же вскинул руку выше, демонстрируя находку остальным. Вокруг зашумели, кто-то засмеялся, кто-то возмутился, но Драко уже наслаждался вниманием и начал бравады перед толпой однокурсников. — Отдай это мне, Драко. Малфой обернулся и смерил Гарри оценивающим, чуть прищуренным взглядом. Он и не думал давать заднюю: только криво усмехнулся и, не спуская глаз с гриффиндорца, одним движением оседлал метлу. Он мигом взмыл вверх — уверенно и резко, — словно занимался этим всю жизнь и сейчас стоял среди неумелых первокурсников потехи ради. — Ну забирай. Что такое, Поттер? Я вне зоны досягаемости? И Гарри, игнорируя предупреждающе-осуждающие возгласы Гермионы, последовал за ним. Он оттолкнулся и поднялся следом, чувствуя, как воздух сразу становится холоднее и чище. — Дай, Драко! Это не твоё! Драко продолжал смотреть на Гарри подчёркнуто презрительным взглядом, в котором всё же отчётливо мелькала растерянность по непонятным ему причинам. Шар выскользнул из руки Малфоя и полетел, отражая свет. — Ну лови, Поттер! — он нарочито отчётливо выделил фамилию Гарри, с нажимом, явно тонко намекая на попытку выровнять что-то между ними... но Гарри смело её проигнорировал, да и вообще уже не слышал ничьих интонаций, бездумно рванув за летящим в сторону предметом. Он пикировал, перехватив его в последний момент, почти у самой травы, выровнялся и поднялся обратно, сжимая находку в руке. Голоса снизу вспыхнули громче: удивление, одобрение, облегчение, чей-то крик. Но Гарри смотрел не на них. Он поднял взгляд вверх — туда, где всё ещё зависал Драко. И на секунду между ними вновь повисло что-то странное, не вписывающееся ни в игру, ни в начавшуюся вражду, ни в этот день. Его имя так и осталось на языке — не сказанное снова, но явственно ощутимое.

***

Гарри сидел с друзьями в Большом зале, задумчиво ковыряя вилкой завтрак. Тарелка перед ним остывала, но он почти не замечал этого. Он случайно — или предпочитал думать, что случайно — выбрал место аккурат параллельно месту Драко, которое тот всегда занимал за своим слизеринским столом, и иногда их взгляды пересекались. Гарри не отводил глаз первым. — Гарри, ты соблазняешь яичницу? Может, всё-таки попробуешь её, и мы в кои-то веки не опоздаем на урок? Голос Гермионы вытянул его из мыслей. Он моргнул, возвращаясь, и улыбнулся, легко взъерошив её волосы, поймав улыбку в ответ. — Гермиона… — он чуть повернулся к ней, всё ещё удерживая краем взгляда слизеринский стол, — ты знаешь какие-нибудь мифы, связанные с созвездием Дракона? Его историю? Рон оторвался от еды и посмотрел на него с явным подозрением, но ничего не сказал. Девочка замялась, и Гарри легко считал это выражение её лица — уже знал: так она выглядит всегда, когда горит желанием ответить на чужой вопрос, гордясь имеющейся информацией, и ровно в той же мере испытывает досаду, смущённая тем, что не знает ответ. — Гарри, я… не слишком углублялась в это, — признала она, хмурясь и быстро перебирая в памяти всё, что уже успела пройти. — В маггловских школах мы едва успели освоить основы физики, не говоря уже об астрономии. А здесь она толком ещё не началась. Наверное, мы нескоро перейдём к подробному разбору каждого созвездия. По крайней мере, на первом курсе такого нет. — Странно, — пробормотал Рон. — Мне казалось, ты знаешь всё. Гермиона резко повернулась к нему; копна её пышных кудрявых волос хлестнула обоих по лицу, чуть не сбивая с носа Гарри очки, но девочка, кажется, этого не заметила. — Это не так. Я просто читаю заранее, — отрезала она, сжимая губы. — Но это не значит, что я уже проходила материал, который вы будете изучать через несколько лет. Рон пожал плечами, явно не впечатлённый тонкостями её объяснения. Гермиона уже смотрела обратно на Гарри. Она проследила за его поникшим взглядом и через секунду оживилась. — Но ты можешь пойти сегодня после занятий со мной в библиотеку. Я уже ходила туда! Там столько книг, даже архив моего города не сравнился бы с этим! Я уверена, мы найдём нужное тебе чтиво. — Что-то в её взгляде на мгновение переменилось, она опустила его в свою тарелку и закусила губу. — Если тебе действительно интересно, а не просто хочется проверить, знаю ли я всё на свете. Гарри тихо усмехнулся и положил руку ей на плечо. — Мне действительно интересно. Ты лучшая. Девочка просияла, и Гарри, наконец взяв вилку по назначению, в воодушевлении принялся доедать свой злосчастный завтрак. (И, не поднимая головы, всё же снова отметил — почти машинально — где именно за слизеринским столом сегодня сидит Драко.) Он был так счастлив чувствовать друзей рядом — настоящих, тёплых, живых. За всё пока что недолгое время обучения в Хогвартсе они не разлучались ни на минуту. Раньше у Гарри никогда не было по-настоящему родных людей; и каждое мгновение пребывания здесь его окутывало незнакомое, но очень сильное чувство благодарности и любви к тем, кто заставлял его действовать, что-то ощущать, ценить — в конце концов, просто пробуждал желание заботиться и оставаться рядом. Гарри поймал себя на мысли, что, возможно, всё это и есть начало чего-то важного.

***

Книги действительно нашлись. Гермиона, явно восприняв его интерес (подробностями которого он пока не спешил делиться) как личный исследовательский вызов, собрала для Гарри целую стопку — от старых мифологических сборников до тяжёлых, пахнущих пылью томов-пособий по магическим существам. Из них он узнал про миф о Драконе, охранявшем золотые яблоки в саду Гесперид; об афинском законодателе Драконте, чьё имя пережило его самого и стало синонимом жестоких законов; о созвездии, вытянувшемся между звёздами длинным холодным телом. А ещё — о настоящих драконах. Гарри унёс книги в спальню (чувствуя себя несколько неловко под косым взглядом мадам Пинс) и полночи просидел за чтением, подсвечивая страницы люмосом. Волшебный мир снова вызывал у него восхищение такими мелочами: заклинаниями, способными заменить фонарь, зачарованными пологами, скрывающими свет от соседей, создающими иллюзию собственного маленького пространства посреди общей спальни. Он в очередной раз отдал должное магии за её блага. И комнатам парней — за кровати с балдахинами. (Гарри подозревал, что они сослужат ему немалую службу и в будущем он научится ценить их ещё сильнее по самому разносортному ряду причин, о которых пока предпочёл не задумываться.) Чтиво, однако, не произвело на Гарри должного впечатления и не было столь исчерпывающим, каким представлялось, и уже спустя несколько часов он поспешно отложил его в сторону. Тексты были сухими, перегруженными датами, определениями и бесконечными описаниями чешуи, когтей и повадок. Они объясняли многое — и при этом совершенно не отвечали на вопрос, который действительно его интересовал. Мальчик лёг на спину, сцепив руки под головой, и уставился на полог, который зачаровал под медленно мерцающее звёздное небо. Созвездия лениво переливались над ним, подобные настоящим. Интересно, знали ли волшебники, что магглы уже летают на Луну? Что люди без всякой магии научились прорываться к звёздам в железных машинах, оставляя за собой огненный след. Гарри почему-то казалось, что Драко бы это впечатлило. Но, наверное, он ни за что бы этого не показал. Медленно и сонно, Гарри снова начал перекатывать его имя на языке (подобно карамели, не желая, чтоб та заканчивалась). Он даже старательно выдумывал производные — Дрейк, Рейко, Дрей, Рей, Дрей-Рей... Но никакие сокращения не ложились на язык так сладко, как это заветное ”Драко”. Надо думать, слизеринец наверняка чувствовал себя королём в любых детских играх. Пока ребятня старательно придумывала себе величественные титулы и имена для вымышленных героев, Малфою даже стараться не приходилось — он уже был рождён с громким, древним и мифическим ”Дракон”. И Гарри почему-то ужасно хотелось узнать, нравилось ли самому Драко это имя в детстве. Не тяготило ли оно его своей тяжестью. Не чувствовал ли он иногда, что обязан ему соответствовать. Или, быть может, он его стыдился, считал чересчур детским... Слизеринец, конечно, опешивал каждый раз, когда Гарри звал его по имени. Хотя пора бы уже и привыкнуть. Большинство обращалось к нему ”Малфой” — резко и колко. Никуда не годится. Гарри же нравилось именно ”Драко”. Имя словно делало того менее недосягаемым, менее ледяным; придавало их связи форму. И каждый раз, произнося его, Гарри нравилось таким образом сокращать между ними дистанцию. Хотя бы на один крошечный шаг. Гарри стал думать о том, почему мама — или кто бы там ни был — Малфоя решила так его назвать. Почему именно ”Драко”? Он пытался представить женщину, выбравшую это имя своему ребёнку. Наверное, она держала на руках совсем маленького, тихого младенца со светлыми ресницами и смотрела на него так, будто он был чем-то драгоценным и хрупким. Может быть, она хотела подарить ему силу. Или величие. Или имя, под которым никто и никогда не посмеет причинить ему боль. Гарри вдруг подумал, что родители всегда называют детей с надеждой. Никто не даёт имя, заранее желая своему ребёнку несчастья. Даже самые страшные люди когда-то, возможно, тоже смотрели на своих детей с любовью. Эта мысль отчего-то отозвалась внутри тихой, тянущей грустью. Маленьким Гарри любил книги о драконах. Старые потрёпанные сказки, которые Дурсли без особой жалости сбрасывали в его чулан вместе с ненужными вещами Дадли. Тот быстро терял к ним интерес после первого же прослушивания — Петунья читала их сыну перед сном, пока он не начинал скучать, — а Гарри потом тайком перечитывал их сам, проводя пальцами по выцветшим картинкам. Конечно, их представление у магглов было искажено. Но драконы всё ещё казались ему удивительными. Не добрыми — нет, добрыми они почти никогда не были, — но величественными. Существами, которым позволено быть огромными, опасными и свободными одновременно. Они внушали страх — и именно поэтому притягивали. Гарри нравилось, что перед ними невозможно оставаться равнодушным. Книги утверждали, что драконы тесно связаны со змеями; в некоторых мифах их даже считали почти одним и тем же существом. Гарри усмехнулся, подумав, что распределяющая шляпа, должно быть, даже не колебалась. Он подумал о том, что настороженный и гордый Драко действительно похож на дракона. Сильное, холоднокровное существо с непроницаемой бронёй — по крайней мере, таким он выходил в свет со своим высокомерием. Гарри вдруг поймал себя на неожиданном желании увидеть его вне всего этого. Не в Большом зале, не среди слизеринцев, не с привычно задранным подбородком и презрительной усмешкой. Лицезреть, каким представляется Драко в своей гостиной — не факультета, а своего дома, среди людей, которых он знает всю жизнь. В тесном кругу друзей — если они у него вообще есть. Гарри попытался представить, смеётся ли Драко по-настоящему. Разговаривает ли тише. Сутулится ли, когда никто не видит. Позволяет ли себе выглядеть просто ребёнком, а не наследником древней фамилии. Он... не мог представить. Драконы изрыгали огонь. О, Драко определённо делает это — стоит ему открыть рот, и оттуда почти неизменно вылетает что-нибудь колкое, едкое, способное обжечь. Но, в отличие от настоящих драконов, его злость казалась Гарри какой-то… выученной. Словно Драко заранее знал, каким должен быть, и старательно соответствовал этому образу. Малфой определённо не такой свирепый, как настоящие драконы из волшебного мира. Он заносчивый мальчишка, но не кровожадный убийца. Гарри не мог представить тёплого и искренне смеющегося Драко (хотя, на самом деле, сильно хотел), но не мог представить и Драко, действительно приносящего реальную, необратимую боль. И всё же Гарри был рад тому, что Малфой оказался вовсе не таким, каким представлялся поначалу. Не идеально вылизанным чопорным снобом из дорогой сказки про аристократов, не хрупкой фарфоровой фигуркой, выращенной исключительно для светских приёмов и холодных ужинов под звон серебряных приборов. В Драко было слишком много жизни для этого. Слишком много шума, язвительности, вспышек, театральности. Он лазал по деревьям, носился на метле как сумасшедший, задирался, провоцировал, закатывал глаза так, будто собирался умереть от чужой глупости прямо на месте. И мог, пожалуй, не выкатывать их вовсе. В нём всё было чрезмерным — эмоции, жесты, интонации; он весь состоял из эпатажа, всеми фибрами пытался доказать миру собственное существование как можно ярче. Гарри, разумеется, не знал наверняка, однако был уверен: аристократическое воспитание явно представляло из себя не это. И Гарри это ужасно нравилось. Потому что это означало: под слоями фамильной гордости, дорогих мантий и заученных фраз всё-таки был просто мальчик. Живой. Настоящий. Пусть иногда Драко и злил его — злил до одури, — но всё-таки выводил на эмоции. Это было хорошо. Это заставляло чувствовать и себя живым. Да и, в конце концов, Гарри слишком долго был тем, кого безнаказанно унижают. Дурсли, Дадли, его дружки — но по логичным причинам рядом с ними он всегда оставался загнанным в угол ребёнком, который не может дать сдачи не потому, что слабый, а потому, что любое сопротивление делало только хуже. Там всё держалось на страхе и физическом превосходстве. На взрослом авторитете. На полной беспомощности. С Драко всё было иначе. Они могли спорить, огрызаться, цепляться друг к другу сколько угодно — но здесь Гарри впервые чувствовал себя на равных. Даже если сам Малфой так совершенно не считал. Гарри-то знал. Они были двумя школьниками, двумя детьми, двумя людьми, способными отвечать друг другу. И это странным образом развязывало внутри него какой-то тугой узел. Рядом с Драко он мог позволить себе злиться в ответ, язвить, смеяться, провоцировать. Мог наконец перестать быть исключительно тем, кто терпит. Мог отпустить себя. Наверное, именно поэтому их бесконечные перепалки приносили ему такое почти садомазохистское удовольствие. И, если уж совсем честно, магический расизм тоже не оказался для Гарри каким-то грандиозным потрясением. Скорее закономерностью, которую он ожидал увидеть ещё до поступления в Хогвартс. Маги, которые всё ещё существовали в меньшем количестве на Земле, очевидно, будут дискриминировать магглов. Они столетиями скрывались, помнили инквизицию, костры, страх перед людьми, не способными понять то, что выходит за пределы их привычного мира. И, как бы волшебники ни пытались выставлять магглов смешными и ограниченными, в глубине всего этого Гарри чувствовал другое — тревогу. Потому что у магглов действительно было куда больше грубой, механической силы. Волшебник не успеет даже палочку поднять, прежде чем его сотрёт с лица земли огнестрельным оружием. Страх почти всегда рано или поздно превращается в презрение. Поэтому, сталкиваясь с чистокровным высокомерием, Гарри не испытывал шока. Скорее ощущал мрачное подтверждение собственной мысли. Просто в одном мире делят друг друга по цвету кожи, по национальности, по количеству денег, в другом — всё выше перечисленное, но с пунктиком в виде чистоты крови. Суть меняется редко. И всё же люди не могут быть такими простыми. Такими однозначными — во всяком случае, Гарри не хотел в это верить. Ему казалось неправильным, невозможным, что за всей этой холодностью действительно ничего нет. Он не допускал мысли, что Драко целиком состоит из острых слов, фамильной гордости и презрения. Тот ведь определённо был умным, интересным ребёнком. Гарри хотелось бы узнать его ближе — без необходимости каждый раз пробиваться через шипы, без риска быть опалённым яростным огнём, без острой чешуйчатой брони. Гарри хотелось бы, чтобы Драко был воинственным драконом, пылающим и согревающим своим живым и ярким теплом, но тот казался холодным и недосягаемым созвездием — существом, обречённым сиять издалека и никогда не приблизиться.

***

Он заснул далеко за полночь и закономерно проспал половину занятий. Гермиона с самого утра смотрела на него с молчаливым осуждением. Недовольно хмурилась, глядя на растрёпанное недоразумение, уже почти целующее пергамент. Гарри едва держался в вертикальном положении: путался в записях, вздрагивал от собственного имени, клевал носом на лекциях так явно, что даже Рон перестал над этим смеяться уже ко второму уроку. Гермиона периодически толкала друга локтем, стоило его голове начать опасно заваливаться вперёд, но к концу дня, кажется, просто смирилась. На истории магии она молча подвинулась ближе и позволила Гарри привалиться к её плечу, пока профессор Бинс своим монотонным голосом превращал класс в сонное царство. Сквозь дрёму Гарри чувствовал, как она несколько раз осторожно проводит ладонью по его волосам, гладя и убирая их с лица. Вернувшись в спальню, Гарри рухнул на кровать прямо поверх покрывала. Тело налилось тяжестью, веки опускались стремительно, и он уже был готов распрощаться с сегодняшним днем, едва ли сопротивляясь подступающему сну. — Дружище, ты сегодня вообще спал? Рон стоял рядом с его кроватью, рассматривая книги, разбросанные по одеялу, тумбе и полу. Он поднял один из томов о драконах, скептически хмыкнул и уронил обратно. — Почему тебя это так занимает? Гарри что-то невнятно промычал в подушку. Рон не удовлетворился ответом. — Гарри, в его имени нет ничего загадочного. Мы вообще про одного и того же Малфоя говорим? Он полностью ему соответствует — надменный, злой и дышащий огнём. Никакой тайны. Гарри, который секунду назад выглядел так, будто не смог бы определить, где он вообще сейчас находится, и вот-вот уснул бы прямо посреди разговора, вдруг приподнялся на локтях. Он посмотрел на друга чрезмерно осмысленным взглядом для человека, который почти провалился в коматозный сон, и нахмурил брови. — Это работает точно так же, как прорицания, Рон, — медленно произнёс Гарри, собирая мысли прямо на ходу. — Есть куча трактовок, и люди просто выбирают ту, которая удобна им самим. В нужном тебе свете. Рон удивлённо моргнул, явно не ожидав такой серьёзности. Гарри продолжил тише: — И вообще… имена больше говорят о тех, кто их дал, чем о тех, кто их носит. На секунду в комнате повисла тишина. Рыжеволосый всё ещё смотрел на друга с растерянным недоумением, словно пытался понять, в какой момент разговор о Малфое превратился во что-то настолько личное. Гарри медленно опустился обратно на подушку. — Меня зовут Гарри, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Из всех имён, какие только можно было придумать, это самое простое и заурядное. И, в конце концов, люди могут охарактеризовать меня как угодно, только не так. Он потянул на себя полог кровати, прячась в мягком полумраке. Ткань почти сомкнулась, скрывая его лицо, но спустя минуту из-за неё донеслось тихое: — Я хотел бы, чтобы было иначе.

***

Следующий день Гарри практически безвылазно провёл в спальне. На столе, кровати и даже полу вокруг него уже успели вырасти хаотичные башни из учебников, свитков и измятых черновиков. Он судорожно пытался нагнать всё, что пропустил за последние два дня, переписывал конспекты, путался в датах, раздражённо зачёркивал целые строчки и временами просто ронял голову на раскрытые страницы, ненадолго выпадая из реальности. Когда дверь спальни открылась, он даже не сразу поднял взгляд. Что-то мягко ударилось о его кровать, подпрыгнуло на покрывале и прокатилось к его колену. Гарри нахмурился, отложил перо и осторожно взял предмет в руки. Это оказался небольшой хрустальный шар, размером чуть больше яблока. На первый взгляд он выглядел почти прозрачным, но стоило повернуть его к свету — и внутри начинали медленно переливаться серебристые, бледно-голубые, дымчато-зелёные и розоватые оттенки, будто в стекле растворили северное сияние. Гарри поднёс его ближе. Внутри шара мерцали крошечные точки света — целое миниатюрное небо, заключённое под тонкой стеклянной оболочкой. В самом центре вытянулось знакомое созвездие. Дракон. Гарри слегка постучал по поверхности пальцем, и звёзды ожили. Между ними вспыхнули тонкие серебряные линии, соединяя точки в единый рисунок; дракон медленно вытянул длинное тело, словно просыпаясь внутри стекла. Его силуэт плавно двигался среди россыпи света, растворялся и собирался снова. Шар тихо светился в ладонях, наполняя полог мягким сумеречным сиянием. Гарри заворожённо наблюдал за этим несколько минут, забыв и про домашние задания, и про недописанное эссе. Только потом он поднял взгляд на Рона. Тот стоял, прислонившись к столбику кровати, и старательно делал вид, что совершенно не заинтересован в реакции. — Где ты это достал? — тихо спросил Гарри. — Оно… волшебное. Рон фыркнул. — Ну спасибо, что заметил. Мы вообще-то в школе магии. Гарри невольно улыбнулся. Рон пожал плечами, чуть смущённо отводя взгляд. — Это из магазина в Хогсмиде. Папа купил мне его ещё летом, когда я сказал, что потолок в спальне у нас дома иногда жутковато ночью выглядит. А потом Фред с Джорджем зачаровали его получше. Теперь он работает как светильник. Он кивнул на шар. — Я вспомнил, что ты не любишь спать в темноте. Гарри замер. Что-то внутри него болезненно дрогнуло. Он опустил взгляд обратно на созвездие. Дракон внутри шара продолжал медленно двигаться среди крошечных звёзд, освещая его руки мягким серебристым светом. — Рон, я… Прости меня за вчерашнее. Я не знаю, что на меня нашло. Ты не сказал ничего плохого. Я просто не выспался, не сделал задания и— — Гарри. Рон тяжело вздохнул и потёр переносицу, будто заранее собираясь с силами для чего-то важного. Гарри сжался и замер, ожидая последующих слов. — Я не всегда тебя понимаю, — честно признался Рон. — Иногда не представляю вообще, что творится у тебя в голове. — Он неловко усмехнулся. — Но это не значит, что я не на твоей стороне. Гарри смотрел на него молча. Рон отвёл взгляд куда-то в сторону, явно чувствуя себя неуютно от собственной откровенности, но всё равно продолжил: — Я всегда приму тебя, понял? Гарри резко подался вперёд и обнял друга раньше, чем успел смутиться собственного порыва. Тот тихо ойкнул от неожиданности, а потом почти сразу обнял его в ответ: крепко, неуклюже, по-настоящему. Гарри уткнулся лбом ему в плечо. — Я безоглядно тобой дорожу, — пробормотал он так тихо, будто признание предназначалось только ткани чужой мантии. Рон сжал его чуть сильнее. Рядом, в полумраке задёрнутого полога, маленький стеклянный дракон продолжал бесконечно плыть среди звёзд.

***

Стало понятно, почему Драко ведёт себя именно так. В тот день в книжном магазине было шумно и тесно. Люди толкались между стеллажами, спорили, смеялись, переговаривались поверх чужих голов. Гарри, уставший от предучебной суеты, незаметно ускользнул вглубь магазина и спрятался между высокими шкафами, листая какую-то книгу без особого интереса. Тогда он услышал голос Драко. Не привычный — громкий и тягуче-язвительный, обращённый к однокурсникам, — а совсем другой. Гарри замер. Между рядами мелькнула светлая макушка, и через узкий просвет между книгами он увидел беловолосого мальчика рядом с — по-видимому — отцом. Мужчина стоял к нему вполоборота — высокий, безупречно прямой, с холодным профилем, напоминающим идеально вырезанную статую. Его трость с серебряной рукоятью покачивалась в руке лениво и небрежно. — Я задал тебе вопрос. Драко ответил что-то слишком тихо, и Гарри не расслышал слов. Следующее движение произошло настолько быстро, что он сперва даже не понял, что именно увидел: трость резко опустилась вниз, тонкие металлические зубцы на рукояти болезненно врезались Драко в пальцы. Тот дёрнулся, шумно втянув воздух, но не издал ни звука. Гарри испуганно охнул и почувствовал, как внутри всё резко сжалось. — Не заставляй меня повторять дважды, — процедил сквозь зубы Люциус с пугающе ровным спокойствием. Гарри задумался, что в поведении ребёнка могло вызвать у родителя подобную реакцию. Весь учебный год Драко успешно вёл себя избалованным, чванливым мальчишкой, не знающим цены слову и хорошего отношения к кому-либо. И постоянно — постоянно! — кичился властью своего отца, без малейшей тени страха по отношению к нему в голосе, в движениях, в глазах. Но сейчас был совсем другой Драко — стоявший неподвижно, прижав пострадавшую руку к мантии. Его лицо оставалось почти бесстрастным; только губы побледнели сильнее обычного. Тогда в голове Гарри сложилась одна гипотетическая, но страшная вещь: увиденное им только что, судя по всему, было вовсе не нонсенсом, не сомнительной вспышкой раздражения, а рядовым случаем. Судя по тому, как Драко отреагировал — точнее, как почти не отреагировал вовсе, — подобное происходило не впервые. Конечно, Дурсли тоже никогда не упускали возможности сорвать злость на Гарри; они ни за что не преминут случаем покалечить родственника, свалившегося на их душу (если таковая у них вообще имелась), и на его собственном теле регулярно расцветали жёлтые, сизые, лиловые лепестки синяков. Иногда они наливались густым багрово-фиолетовым цветом (страшное слово — гематомы), и тогда он почему-то успокаивал себя мыслью, что при заживлении на коже проступят маленькие светлые пятна, смешающиеся с остальными оттенками, — и следы побоев станут похожи на космос. На далёкие туманности. На небо под зачарованным пологом. Вернон (Гарри хотя бы в своей голове имел удовольствие не называть его дядей — а он даже мысленно отказывался это делать) особенно любил таскать его за волосы. После этого кожа, обтягивающая череп, горела несколько дней подряд, будто корни вот-вот вывернутся наружу, и временами Гарри хотелось самому выдрать их до последнего, лишь бы перестать чувствовать эту тянущую боль. А наутро грузный Дадли всей тушей проламывал жалобно скрипевшие ступеньки в собственном доме, над чуланом Гарри, голова которого раскалывалась на мириады осколков боли после пережитого избиения и общего недомогания — очередного приступа чужой ненависти. И он гадал, в какой момент доски всё-таки откажутся служить своим неблагодарным, нерадивым хозяевам; похоронят под собой этот дом вместе со всем, что в нём происходило. Но этого всё не случалось, поэтому цикл неизбежно продолжался. И всё же Гарри всегда знал: поведение Дурслей аморально и чудовищно. Поэтому сейчас его не настигло злорадство — хотя, наверное, должно было. Драко издевался над людьми, унижал их, бросался словами так же легко, как другие дышат. Но вместо удовлетворения Гарри почувствовал только тупую, тяжёлую боль — оттого, что насилие всегда остаётся насилием. Неважно, происходит оно в тесном чулане под лестницей или среди дорогих книжных полок, под светом волшебных ламп. Драко не выглядел удивлённым и не выглядел испуганным, только — кажется, привычно — напряжённым, словно заранее ожидал удара — знал, что он последует. И в этот момент стало абсолютно неважно, какие виды телесных наказаний эта загадочная семейка практикует — и практикует ли вообще; может быть, Гарри действительно всё надумал, и увиденное исказили, заставили дорисовать то, чего не было, собственные болезненные воспоминания. Да, дело ведь было совершенно не в том, как Драко сжался после удара, не в его потускневшем взгляде; не в деланно невозмутимом лице его отца и не в памяти о тяжёлом дыхании Вернона над собственной головой, не в его застланном ненавистью взоре. Гарри просто отчаянно хотел, чтобы этот бесконечный цикл насилия не продолжился никогда. Он загадывал это на каждый свой день рождения, представляя зажжённые свечи, — потому что настоящих, конечно, ни разу не было, — и мысленно задувал их, прося только об одном. Чтобы однажды всё закончилось; чтобы никто больше не кричал, не замахивался; не делал боль привычной частью чьей-то жизни — да даже разовым инцидентом. Но реальность не оставляла ему таких подарков. И наблюдать за чужой болью вовне оказалось не более приятно, чем испытывать её на своей шкуре; не легче, чем проживать собственную. Сильнее всего Гарри боялся не ударов. В свой самый страшный кошмар Гарри открыл глаза и стал своим дядей. После этого сна он долго лежал в постели, смотря в одну точку. Он знал: насилие умеет прорастать в людях. И Гарри действительно боялся однажды проснуться и обнаружить в себе Вернона: в резкости интонаций, в раздражении, в желании отравить болью того, кто слабее тебя, просто потому, что та уже давно стала привычным языком существования. Агрессия просачивается в голос, в жесты, в мысли; учит человека причинять вред раньше, чем тот успевает понять, что делает. Гарри замечал это даже за собой — в коротких вспышках злости, в желании ударить в ответ, в том, как иногда внутри него разрасталось что-то тяжёлое, горячее и страшное. Эта мысль преследовала его с детства, пряталась где-то глубоко внутри, липкая и стыдная. Люди, которых ломали, иногда вырастали похожими на тех, кто ломал их самих. И от одной только идеи возрадоваться представшей перед ним картине Гарри внезапно стало очень, очень дурно. Он отшатнулся глубже между стеллажами раньше, чем его могли заметить. Сердце колотилось где-то в горле. Ему вдруг очень ясно вспомнились острые слова Драко, его вечное высокомерие, этот задранный подбородок, язвительные усмешки, манеру смотреть на людей сверху вниз — и всё это внезапно перестало казаться просто мерзким характером избалованного мальчишки. Броня. Просто броня. Позже, когда семья Уизли столкнулась с Малфоями уже у выхода из магазина, Гарри смотрел на Драко совсем иначе. Старший Малфой положил ладонь сыну на плечо и слегка толкнул его в сторону, освобождая себе пространство. — Так это и есть... знаменитый Гарри Поттер, — вкрадчиво произнёс мужчина, склонившись к его лицу и неотрывно смотря прямо на дно зелёных глаз. Голос у него был удивительно плавным; и от него по коже потянуло холодом. Гарри встретил его взгляд. Мужчина представился. Люциус. Имя почему-то сразу напомнило ему Люцифера из старых маггловских религиозных историй. Что-то светлое только снаружи — и неприятное, тёмное внутри. Даже внешность Малфоя-старшего казалась какой-то слишком правильной: длинные светлые волосы, бледное лицо, дорогая мантия, плавные движения. Красиво, конечно, но совершенно нечеловечно. Гарри не нравилось, как рядом с ним становилось трудно дышать. Не нравился внимательный, холодный, оценивающий взгляд Люциуса, создающий впечатление, что у того в картине мира окружающие его люди существовали исключительно как объекты для взвешивания и сортировки. Не нравилось и то, как рядом с ним Драко словно невольно становился меньше: тише, осторожнее в движениях, напряжённее в плечах. Гарри мысленно поблагодарил мужчину лишь за то, что тот не соизволил, подобно знакомству с первым Малфоем, протянуть свою руку. После встречи с Драко этот жест казался чем-то особенно опасным. Тогда отказ дался почти с удовольствием — Гарри был уверен в себе, в своей неприязни, в том, что перед ним стоит просто высокомерный мальчишка, заслуживающий подобного отношения. Но сейчас всё стало мучительно неоднозначным. Он понятия не имел, как сам Драко воспринимает отца, и потому мысль о том, что он мог бы демонстративно отвергнуть рукопожатие Люциуса на глазах у мальчика, показалась ему неприятной — дважды отклонённую обыкновенную проформу, особенно взрослому-то человеку, Драко мог считать жестом крайнего отвращения и пренебрежения. Что, в целом, сейчас им и являлось, потому что сам Малфой-старший пока мало заслуживал уважения. Но что-то дало Гарри понять: жесты, которые для одного человека значат презрение, для другого могут обернуться унижением, стыдом или очередным подтверждением того, что мир вокруг неизменно выбирает сторону силы. А Драко в тот момент выглядел слишком уставшим для новых подтверждений. Пока взрослые обменивались колкостями и напряжёнными репликами, пока мистер Уизли всё заметнее выходил из себя, Гарри почти не слушал разговор. Он наблюдал за Драко. Тот держался чуть в стороне от отца, осторожно, будто инстинктивно избегая приближаться слишком близко. И стоял почему-то недалеко от самого Гарри. На его лице больше не было привычного раздражающего высокомерия, только странная печаль. Драко переводил взгляд с отца на Поттера и обратно, и в его глазах читалось что-то слишком взрослое для двенадцатилетнего мальчишки. Когда их взгляды пересеклись, Гарри коротко ему кивнул и постарался улыбнуться, вложив в этот маленький жест понимание границ действий самого Драко и действий его отца; всю комичность положения двух взрослых, сцепившихся, как первокурсники за последнюю в лавке сладость, или как голодные псы; короткое сопереживание момента. Вышло неубедительно, дрогнувшими уголками губ, но Драко, должно быть, этого хватило, потому что выражение его серых глаз посветлело, а на лице расцвела робкая, ответная улыбка.

***

Время полусмешных школьных распрей, нелепых перепалок посреди книжных магазинов, бумажных журавликов с карикатурными рисунками и взаимных колкостей заканчивалось. Наступало новое, суровое время. Не то чтобы когда-то оно было иным — если быть честным, беззаботным оно никогда по-настоящему и не существовало, — просто раньше Гарри удавалось притворяться, будто всё это остаётся чем-то детским, обратимым, безобидным, но теперь вся трагичность ситуации раскрывалась по-настоящему. Том Реддл был жив, и Гарри чувствовал это всем телом. Совершенно не метафорически — внезапно показались горько-ироничными детские страхи стать плохим человеком, уподобиться Дурслям или, того хуже, — превратиться в убийцу (с чем Гарри, к большому сожалению, всё равно справился в свои жалкие одиннадцать, а агонизирующее лицо Квирелла, осыпающегося под его руками, до сих пор преследует его в кошмарах). Это не было смутным предчувствием или плодом собственного страха. Потому что всё это время Том жил в нём — Том был им — в каком-то отдалённом и одновременно самом тесном, грязно-интимном смысле, и Гарри давно чувствовал, что эта болезненная связь — не выдумка его сознания. Что чужое присутствие проросло сквозь кости, сквозь нервы, въелось куда-то под кожу вместе со шрамом, который уже давно перестал быть просто тонкой ломаной линией на лбу (разросся до его глаза). Теперь он тянулся дальше — болезненной трещиной расползался, воспалялся, вспыхивал так, будто кто-то изнутри пытался разорвать его ткани. И Гарри также чувствовал, что он, простреливающий тело острой болью, молнией прошивающий его лицо, неслучайно периодически кровил. И кровь эта была дурным пророчеством, предзнаменованием куда большей крови — невинной и виноватой (времена становились такими, что тяжело было разграничить), которой суждено будет пролиться в несчётных количествах, которой не будет конца и края. Но больше всего это походило на безнадёжный кошмар, которые снились ему в особенно тяжкие ночи, ибо, подобно тому, как в страшных снах в момент опасности из горла вместо крика вырывается разве что хрип, — Гарри никто не верил. Даже злосчастный Дамблдор — хотя иногда Гарри ловил себя на почти параноидальном ощущении, что директор всё-всё знает, но совершенно нарочно утаивает нечто значительное, обрекая его, всех их на... на что? — и непонятно было, какой вариант из ”предательское неверие” и ”не менее предательское намеренное уготование на беду” наиболее предпочтительный. А Гарри каждую ночь его чувствовал, чувствовал всё отчётливее, чувствовал в себе его ярость, его мучительную нечеловеческую агонию и голодную жажду отомщения. Страшно становилось не только за себя. С Томом Реддлом он впервые свиделся в тот же год, в который встретил Люциуса Малфоя, и — да неужели! — по косвенной вине которого сама встреча и произошла. Ирония происходящего теперь казалась почти издевательской. Это он был тем, кто подбросил Джинни дневник — тёмный артефакт, тесно связанный с душой Волан-де-Морта, — маленькой девочке, едва начавшей понимать этот мир. Сделал это холодно и расчётливо, как будто чужие жизни были разменной монетой в игре, правила которой известны только ему одному — хотя Гарри мог поклясться и был уверен, что тот сам лишь пешка на шахматной доске. Гарри и описать не мог масштаба всего спектра эмоций, испытываемых им от этого осознания. До сих пор не мог до конца осмыслить весь ужас этого поступка. В голове всплыло его первичное, рождённое неприязнью к холодному лицу и скользкому голосу, сравнение Люциуса с Люцифером, ныне приобретающее символичный, объективный смысл. Ужасный мир взрослых целиком выстроен на скрытых и не очень интригах, недоговорённостях и жестоких играх, в которых дети неизменно оказываются расходным материалом. И Джинни, и он сам, и даже Драко — все они каким-то образом были втянуты в чужую войну задолго до того, как успели повзрослеть (на самом деле, пока не успели, но Гарри в свои четырнадцать потерял чувство безопасности в ощущении себя ребёнком.) Иногда Гарри ловил себя на мысли, что взрослые совершенно не умеют защищать. Он испытывал крошечное, но на фоне всего происходящего — почти злое облегчение лишь от того, что Драко хотя бы не придётся нести последствия возможного падения собственного отца (хотя он знал, что это не так); что тот не будет страдать от проблем, которые могли бы навалиться на плечи Люциуса. Хотя в чём Гарри не был уверен точно — действительно ли стало бы Драко хуже, если бы старшего Малфоя разоблачили, Азкабан бы закрыл за ним двери и он бы потерял возможность отравлять сыну жизнь. Где-то глубоко внутри зрело невыносимое подозрение: наверное, взрослым, покрывающим Люциуса из страха, влияния или политической осторожности, стоило действеннее озаботиться сбором доказательств его вины и оказать семье Драко помощь, а не медвежью услугу. Но так или иначе, даже эти размышления казались бессильными. Потому что исчезновение одного человека ничего не меняло. Люциус был всего лишь частью чего-то огромного — одной фигурой среди бесчисленного множества Пожирателей смерти, среди людей, добровольно посвятивших себя насилию и власти. И от осознания этого Гарри накрывало почти физическим отчаянием, которое было слишком большим и тяжёлым для его возраста. Весь мир медленно катился в темноту, а он стоял посреди этого движения — маленький, растерянный, пытающийся удержать руками лавину. На Чемпионате мира (вот ведь ирония!) всё ощущалось ещё тяжелее. Гарри ненавидел пиры во время чумы. Люди чересчур громко смеялись, ели ужасно жадно, слишком охотно позволяли себе забыться, пока где-то совсем рядом уже сгущалось что-то страшное. Всё вокруг пестрело золотом, флагами, магическими огнями; воздух дрожал от грохота песен, ликования толпы и вспышек заклинаний. Волшебники стекались со всего мира, в разноцветных мантиях, с раскрашенными лицами, с зачарованными значками и громогласными спорами о командах. Над лагерем парили талисманы сборных, палатки разрастались до размеров особняков, дети бегали между шатров с игрушечными мётлами. Мир праздновал что-то на самом краю пропасти и будто не замечал этого. Даже шрам ныл иначе. Не остро, как раньше, а тяжело и тягуче, словно предупреждая о приближении грозы. После матча стало только хуже. Люди были пьяны восторгом, шумом, победой Болгарии в лице Крама и одновременно триумфом Ирландии — а кто-то (подавляющее большинство) был пьян естественным образом — алкогольными напитками. Гарри ненавидел пьяных людей. Ненавидел по личному опыту. Повсюду слышались крики, смех, песни; кто-то запускал фейерверки прямо между палаток. Просто нелепая неосмотрительность. Неудивительно, что он не выдержал первым. — Давайте отойдём, — тихо попросил Гарри Рона и Гермиону, как ребёнок, потянувши обоих за рукава (в каком-то смысле, он действительно — особенно сейчас — терял почву из-под ног без них двоих). — Хоть ненадолго. Друзья понимающе согласились. Гермиона внимательно посмотрела на него и молча кивнула. Рон зевнул, потирая шею после долгого дня, и двинулся следом. Чем дальше они уходили от лагеря, тем тише становилось вокруг. Гул толпы растворялся среди деревьев, уступая место шелесту листвы и стрёкоту ночных насекомых. Лес встретил их прохладой и влажным запахом земли. И там, среди сумерек, уже кто-то стоял. Белые волосы почти светились между тёмных стволов. Драко. Он выглядел странно неподвижным. — Сегодня сумерки сгустятся раньше времени, — произнёс он неожиданно тихо. Это прозвучало так несообразно, что Гарри невольно вспомнил Луну — такую же беловолосую девочку со светлой кожей, извечно говорящую завуалированными, понятными одной лишь ей формулировками (хотя он постепенно учился их трактовать и неизменно усердно интересовался подробностями), но которая всегда в конечном итоге оказывается правой. Гарри подумал, что, не знай он их обоих, то счёл бы родственниками. Гарри очень любил Полумну. Драко перевёл взгляд на Гермиону. — Берегись, Грейнджер. Они будут охотиться за такими, как ты. Рон сжал было кулаки, но после в его взгляде промелькнуло что-то, резко заставившее злость испариться вместе с испуганным рваным вздохом. Кажется, друг-пророк внезапно снова что-то понял — и, судя по всему, нечто страшное. Драко уже переключился на него. — Уизли… береги своих. И дом тоже. Рыжеволосый сглотнул и коротко кивнул. Встревоженная Гермиона взяла его за руку. Только после этого Драко перевёл на Поттера взгляд своих антрацитовых в полумраке леса глаз, и Гарри увидел, насколько серьёзным было их выражение. Он хотел подумать о том, что в них осело явное беспокойство — паника, но следующие слова имели куда больший резон для осмысления: — Гарри... — на грани слышимого произнёс он, и само звучание имени в его голосе на секунду выбило весь воздух из лёгких, — всегда будь начеку. Серебристые глаза потемнели. — Всегда. И прежде чем кто-то успел ответить, Драко резко развернулся и ушёл вглубь леса. Вглубь леса. Не оглядываясь, даже не наблюдая за реакцией кого-либо из троих, будто боялся задержаться рядом с ними хотя бы на секунду дольше. Гарри почти успел забыть, что к нему впервые обратились по имени. — Быстро, — отрывисто проговорил Рон. Гарри ещё смотрел Драко вслед, когда друг первым пришёл в себя. — Нужно предупредить остальных. Из них троих тот всегда был тем, кто быстрее всего удивительным образом умудрялся обуздать эмоциональную отстранённость и хладнокровие в стрессовых, требующих незамедлительных действий ситуациях. Пока Гарри ещё пытался осмыслить услышанное, пока чувства путались с размышлениями, а Гермиона с академическим интеллектом судорожно пыталась сообразить, какое из книжных знаний лучше применить, Рон уже действовал. Или, возможно, дело было в том, что Гарри никогда не удавалось сразу начинать мыслить очерствело и ясно, когда дело касалось Драко. Гермиона дёрнула его за рукав, и они бросились обратно к лагерю. Рон первым заметил авроров у его окраины — нескольких сотрудников Министерства, ещё следивших за порядком после матча. Гарри почти налетел на одного из них, сбивчиво пытаясь объяснить происходящее: лес, предупреждение, опасность, Пожиратели. Слов Драко хватило для того, чтобы тревога поднялась почти мгновенно, по лагерю понеслись патронусы, людей начали будить, выводить, аппарационные точки открывались одна за другой; сонные, ничего не понимающие семьи спешно исчезали вместе с детьми и вещами. И чтобы весь лагерь был опустошён к моменту, когда воздух наконец прорезала Чёрная метка, выжигая ночь мертвенно-зелёным светом, а на абсолютно чистый, безлюдный пустырь явились озадаченные Пожиратели. Разбросанные вещи, перевёрнутые котлы, хлопающие на ветру полотнища шатров и ни единой толпы, которую они рассчитывали загнать в ужас. Аппарируя вместе с остальными, Гарри краем глаза всё ещё видел отдельную от оравы Пожирателей, мелькающую в глубине леса белую макушку.

***

— Он стал выглядеть по-другому, не так ли? Драко. Кажется, он чем-то ранен... — тревожный голос проницательной Гермионы тихо прозвенел возле его уха. Слава Мерлину, она по-прежнему оставалась рядом. — Тяжёлое время, — многозначительно протянул также неизменно остающийся рядом и не менее проницательный Рон (иногда Гарри всерьёз начинал думать, что в роду Уизли всё-таки затесался хотя бы один пророк: друг слишком часто умудрялся случайно попадать в самую суть вещей, сам того не замечая) без тени сарказма и яда в голосе. Гарри был им за это благодарен. А ещё Гарри знал, что слова Рона давно уходят далеко за судьбу слизеринца и касаются всего — и всех — вообще. Он со смехом вспоминал, как думал, что Драко будет тем драконом, которого Герою придётся победить — но Гарри ошибался. Драко уже успешно победил себя сам — а вернее будет сказать, наоборот, проиграл. Он постепенно терял свою человеческую целостность. Гарри неустанно следил за тем, как тот наливал себе всё больше кофе, как на бледном лице всё реже расчерчивалась — даже язвительная, даже вымученная — улыбка, как на нежной алебастровой коже под веками проложились фиолетовые тени — и эти синяки вовсе не были похожи на туманности, созвездия и космос. Они тянули разве что на чёрную дыру, медленно пожирающую своего носителя изнутри и грозящую непременно растворить в себе его самого. Гарри не нужно было словесное и прямое подтверждение того, что Драко вступил в ряды Пожирателей, чтобы об этом знать. И ему ещё никогда так не хотелось ошибиться. Бледный, почти прозрачный Драко стал походить на одного из бесчисленных призраков, гуляющих по замку, и, словно бы удостоверяясь, что он, тем не менее, всё ещё жив, Гарри по несколько раз в день регулярно проверял карту мародёров на наличие его имени, как будто это могло что-то исправить. Гарри ловил себя на том, что намеренно ищет его следы. Тенью скользит по закоулкам коридоров, задерживается у пустых ниш, вслушивается в приглушённые голоса за дверями. Иногда он убеждал себя, что делает это ради безопасности школы, но ложь была жалкой. Гарри ненароком (хорошо, весьма и весьма целенаправленно) ловил отрывки разговоров Драко со Снейпом, прячась под мантией-невидимкой и не дыша. — Тебе поручили убийство! — Северус вжимает мальца в стену, с силой хватает за грудки и едва ли не рычит тому в лицо. — Я помогу тебе, я дал Непреложный обет твоей матери! — Я знаю, что должен сделать! — сорвался Драко. Его голос дрожал. — Как ты не понимаешь?! Я должен сделать это сам! Дамблдор... — он резко замолчал, и Гарри услышал судорожный вдох, подозрительно похожий на подавляемый всхлип. У Гарри похолодело внутри. — Я справлюсь, — глухо выдавил Драко, сорвавший связки и перешедший на безнадёжный шёпот. — Я всё придумаю… Или он убьёт мою семью. Отпусти. Сердце рухнуло вниз. Выходит, Том — что бы в его больную голову ни взбрело — совсем не милует даже своих. Миссия Драко была прямым эквивалентом самоубийства. Не существовало никакой награды, никакой верности, способной гарантировать безопасность рядом с Волан-де-Мортом. Только страх, бесконечный страх и задания, невыполнимые по самой своей сути. Гарри быстро сложил все детали. Он прекрасно понимал логику Тома. Палочка перейдёт к следующему обладателю. Волан-де-Морт убьёт ради неё; убьёт Драко, если тот расправится с Дамблдором. Если он окажется неспособен этого сделать — тогда подонок всё равно закончит с ним и его семьёй в качестве наказания за невыполненное дело. Это была абсолютная засада; монета с одинаковыми сторонами, каждая из которых оставляет тебя в проигрыше. (в гибели.) Это было концом. Он даже не мог помочь Драко, не мог обеспечить защиту (не говоря уже о физической неспособности её гарантировать). Даже если бы захотел рассказать всё Дамблдору, спрятать Малфоя, вытащить его — ничего бы не вышло. В ту же секунду, как тот оказался бы перед Волан-де-Мортом, правда всплыла бы наружу. Гарри ненавидел мир волшебников за легилименцию. Ненавидел саму мысль о том, что чужие руки могут беспрепятственно влезать в разум, выворачивать мысли наружу, превращать сознание в проходной двор. Но дело было даже не в этом — Гарри подозревал, что Драко наверняка пытается изучать окклюменцию. Учится прятать страх, закрывать разум, выстраивать стены. И у него наверняка бы всё получилось. Но не у Гарри. Не потому, что он был непроходимым глупцом и не потому, что не оставлял надежды на какие-либо успехи в защите хотя бы своего разума — Том по-прежнему был в нём. Эта отвратительная, связующая нить сознания, тянущаяся из одного в другое, не всегда имеющая чётко различимую границу, никуда не исчезла. Нить, неразрываемая расстоянием, два ржавых осколка души, слившиеся воедино. Том смотрел его глазами, слушал его ушами, дышал его лёгкими. Гарри был его невольным шпионом и собственным дезертиром. Том был везде, и он следил за каждым. Гарри обессилено падает на мятую постель, проваливаясь в забытье, и ему снится Драко, судорожно сжимающий его руку, комната, объятая пламенем, и пальцы, неспособные удержать друг друга.

***

Гарри с трудом проглотил в себе горечь, стоя в ту злосчастную ночь на Астрономической башне. Он мысленно её проклял. Проклял ветер, хлещущий по лицу. Проклял камни под ногами. Проклял холодное небо над головой. Проклял само существование этого места, которое, как теперь казалось, было изначально предназначено для трагедий. — Я должен сделать это... Или он убьёт мою семью! — Драко, неосознанно повторяющий свои же слова, не так давно обращённые к Снейпу (следует думать, эта мысль теперь бесконечно крутилась в голове Малфоя, вытеснив всё остальное), направляет палочку на Дамблдора. Пальцы трясущихся рук совсем его не слушаются, и он вот-вот её выронит на холодный каменный пол. Драконы известны своей защитной натурой. Гарри почему-то вспомнил это совершенно не к месту — так ясно, будто снова сидел ночами над книгами под светом волшебного шара. Драко был предназначен не для разрушения. Для защиты и заботы, для преданности, для яростной, отчаянной попытки сохранить тех, кого любит. И потому особенно жестоко выглядело то, как всю его жизнь это использовали против него. Как Драко был использован. (”Как и ты сам,” — услужливо подсказал Гарри голос разума.) Как использовали всех драконов, которых он когда-либо встречал. Норберт был обменян в качестве яйца на кого-то, совершенно неспособного к ответственности; Турнир трёх волшебников вывел четырёх гнездящихся матерей из их мест и на самом деле потерял некоторых эмбрионов-детёнышей для развлечения, ради зрелища и восторженного рёва толпы; а дракон Гринготтса держался в темноте, был слепым и жестоко эксплуатировался... пока Гарри не вывел его из огня. И Драко сейчас стоял перед ним точно таким же существом — загнанным, ослеплённым страхом, доведённым до края чужими руками. Эксплуатированным даже теми, кто якобы его любил. И внезапно Гарри вспомнил ещё кое-что — миф о созвездии Дракона. Когда-то давно он читал о том, что дракон из легенды сражался против олимпийцев в Гигантомахии — войне, выросшей из насилия, совершённого отцом над отцом; из крови, пролитой после кастрации Урана. Цепочка жестокости породила новую цепочку жестокости, и чудовище оказалось втянуто в битву, которую изначально не могло выиграть. А потом его тело выбросили на небо. Заморозили среди звёзд навечно. Гарри вдруг стало почти страшно от того, насколько это походило на Драко. Драко тоже стал ребёнком чужой войны, чужого падения, чужих грехов. Холодный и отдалённый, втянутый в проигранную битву задолго до того, как успел сделать собственный выбор. Теперь стоящий здесь — под мёртвым небом, с дрожащей палочкой в руках, — он выглядел не как чудовище, лишь только как человек, которого медленно замораживали изнутри. Гарри уже и не знал, за кого ему сейчас страшнее. За Северуса, внезапно заслонившего Драко собой, отчаянно и инстинктивно, и направившего палочку на Дамблдора, обрекая и себя на смерть. Но лицо его оставалось непроницаемым и ровным, с выражением человека, заранее знающего цену следующего шага. За Альбуса — чьи дни давно были сочтены, и Гарри знал это, видя, как с каждым днём проклятье всё больше пожирало его тело и душу, подтачивало силы, расползаясь грязным чёрным (как Тёмная метка) пятном по руке. Ветер трепал серебряные волосы директора, и даже сейчас, когда от безвозвратной черты его отделяли лишь несколько минут, он выглядел спокойно и безмятежно. Всепрощающе. Дамблдор несомненно знал, к чему неизбежно придёт, и Гарри тоже знал, но это никак не умаляло его скорби. Знание никогда не уменьшает боли. За Драко... Драко, разбитого и надломленного, с дрожащими руками и чистыми дорожками слёз на изгвазданном лице. Драко, закатавшего рукав окровавленной со внутренней стороны рубашки (Гарри, не готовый к большему количеству потрясений, предпочёл не думать о причинах растерзанной на руке метки и красных следах на ткани — не думать сейчас) и оголяющего Тёмное клеймо, расползающееся вдоль всего его предплечья, неизменно подсказывающее про его бремя. Уродливое напоминание о том, кому теперь принадлежит его жизнь. Гарри машинально трёт собственное ”Я не смею лгать”, красной коркой застывшее на внутренней стороне руки, уже привыкший не обращать внимания на пульсирующий острой болью в голове шрам. Он с ужасом понимал, что если сейчас кто-нибудь проявит к Драко хоть немного настоящей доброты, тот просто сломается. Человек может выдерживать насилие удивительно долго, если уверен, что заслуживает его. Но стоит ему внезапно столкнуться с теплом... В конце концов, Гарри мог бы переживать за самого себя — стоящего под одной лишь мантией-невидимкой, обездвиженного. Запертого внутри собственного ограниченного тела, намертво застывшего в нескольких шагах от происходящего, и неспособного ничего сделать. За то, что он снова оказался неспособен вмешаться, закричать, помешать хоть чему-нибудь. Нет, горевать он сейчас будет точно не по себе. Гарри почти не разбирал слов Дамблдора о защите, о помощи, о возможности всё исправить, которые тот толковал Драко. Какая защита? Внизу Пожиратели смерти уже растекались по Хогвартсу чёрной волной. Где-то гремели заклинания, слышались крики, рушился камень. Замок медленно и торжествующе ломали по кускам, празднуя свою ещё не состоявшуюся победу. Гарри мысленно считает секунды до их прибытия в башню. Он знает это лишь потому, что это известно Тому. Эта мерзкая связь снова натягивалась внутри него тонкой раскалённой проволокой. Гарри чувствовал чужое предвкушение, чужую уверенность, чужую жадную жажду финала. Том был уже совсем близко. Он вновь переводит взгляд на Драко, стоящего с уже опущенной палочкой и нервно окидывающего взором всё, что попадает в поле зрения — избегая лишь его взгляда. Он определённо больше никогда не сможет посмотреть Дамблдору в глаза (как бы то ни было, эту участь с ним очень скоро разделят абсолютно все живущие.) На одно короткое мгновение серые глаза всё же пересеклись с тем местом, где под мантией стоял Гарри. Конечно, Драко не мог его видеть. И всё же сердце предательски дёрнулось. Хотя, если быть честным, Малфой, погружённый в себя и настолько потерянный внутри собственной головы, сейчас не сумел бы очнуться даже от наступления внезапного конца света (что было иронично, потому что конец света уже начинался.) Гарри ненавидит себя за то, что всё его внимание по-прежнему приковано к дрожащему бледному мальчику. Гарри хотелось, Гарри ужасно хотелось столько лет — с самого первого курса, с первой встречи — чтобы Драко перестал быть карикатурным врагом. Перестал быть плоской фигурой из чужого рассказа, злым мальчиком, которого легко ненавидеть — потому что у Гарри просто не оставалось сил на ненависть. Формулировать желания следовало лучше — тот и перестал, только вместо этого обернувшись трагическим амплуа античного масштаба. Драко по-овидиански превращается в то, чем был назван. Имя медленно переплавляло его во что-то предначертанное. И Гарри дал ему новое, соответствующее значение: Страж. В мифах дракон сторожил золотые яблоки Гесперид — чужое сокровище, чужое бессмертие, чужую власть. Он не владел ими и не выбирал своей роли. Его просто поставили между садом и всем остальным миром — и велели стоять насмерть. А потом убили, по обыкновению выбросив тело на небо. Гарри чувствовал в этом что-то невыносимо жестокое. Драко тоже всю жизнь заставляли охранять вещи, которые никогда по-настоящему ему не принадлежали: фамилию Малфоев, репутацию семьи, идеологию чистой крови, страхи собственного отца, амбиции Волан-де-Морта. И теперь он стоял здесь — изломанный, загнанный, с Тёмной меткой под рукавом, — пытаясь заслонить собой людей, которые даже не сумели уберечь его самого. Он был ребёнком, которого превратили в сторожевого дракона. Но этих пугающих существ — существ, обречённых охранять нечто ценой собственной жизни — в сказках не любят. Такие истории почти никогда не заканчиваются спасением.

***

Поэтому Гарри перепишет эту сам. И он даже не оставляет себе и секунды на размышления: метла резко разворачивается на полной скорости; воздух свистит в ушах, а сердце ухает куда-то вниз, когда он едва не врезается в одну из гигантских груд хлама. Горячий ветер бьёт в лицо. Проклятое пламя ревёт вокруг живым существом — голодным, бешеным, пожирающим всё без разбора; уже поглотившее одного из них. Человеческое тело исчезает в адском огне, не оставляя после себя ничего. (Гарри почти запрещает себе думать о том, что — слава Мерлину — этим ”телом” оказался не Рон, не Гермиона и не Драко, но эта мысль до сих пор мелькает судорожным облегчением.) И ни один мускул на его лице даже не дрогнул — как и его рука, уверенная и крепкая, уже в следующую секунду ловко и цепко перехватывающая мокрую ладонь Драко, еле удерживающегося от того, чтобы не пасть вслед за почившим товарищем. Малфой почти соскальзывает вниз вместе с обломками. Но пальцы Гарри смыкаются вокруг скользкого запястья Драко с такой уверенностью, будто не существует никакого иного исхода событий, кроме этого. Резкий рывок вверх — отчаянный, до боли в плечах. Где-то за спиной Рон что-то кричит, но, чертыхнувшись, мгновенно разворачивается следом за ними. В этот момент Гарри любил его так, как не любил никого другого. Драко вцепляется в Поттера мёртвой хваткой. Боится, что если ослабит пальцы хоть на секунду, то снова сорвётся вниз. Его рваное, судорожное, живое дыхание обжигает Гарри ухо. Гарри чувствует, как от пережитого ужаса дрожит всё его тело. (Он не уверен, чьё именно.) Они вылетают из комнаты в последний возможный момент. Позади с оглушительным треском рушатся стены; огонь жадно облизывает камень, деревянные балки ломаются одна за другой, а жар преследует их даже в воздухе, будто пытается вернуть себе добычу. Мир вокруг продолжал рушиться. Замок горел. Война пожирала всё, до чего могла дотянуться.

***

Когда внезапно оказывается, что Гарри не ждёт никакого иного исхода, кроме самоубийства, единственное, о чём он по-настоящему жалеет — что у него не хватило времени оставить прощальные письма. Ему столькое нужно было сказать. Стольким. Он не написал ни одной прощальной записки. Ни Рону. Ни Гермионе. Ни Луне. Ни Миссис Уизли. Ни Хагриду. Ни Макгонагалл. Ни Драко. Мысль об этом по какой-то причине режет особенно сильно. Гарри смотрит воспоминания Снейпа так, будто медленно вскрывает собственную грудную клетку. Каждое слово Дамблдора оседает под рёбрами тупым лезвием. ”Часть души Волан-де-Морта живёт в тебе.” И почему-то именно это ранит меньше всего. Какая-то часть Гарри в любом случае знала с самого начала — шрам никогда не был просто шрамом, связь никогда не была случайностью. Куда больнее другое: Дамблдор знал. Знал всё это время. Знал — и всё равно смотрел на него с теплом, учил, защищал, позволял надеяться, смеяться, взрослеть. Позволял любить жизнь, заранее понимая, чем всё закончится. Гарри даже не может заставить себя злиться. Альбус, наверное, ненавидел это решение не меньше него самого. Гермиона плачет так, словно её сердце разрывают прямо у него на глазах. Слёзы беспрерывно текут по её лицу, она судорожно цепляется за его мантию обеими руками, будто если удержит ткань достаточно крепко, то сумеет удержать в живых и самого Гарри. — Нет, — повторяет она снова и снова с каким-то отчаянным неверием. — Нет, нет, нет… Её голос ломается. Гарри никогда раньше не видел Гермиону в такой настоящей истерике. Рон выглядит не менее ужасно, просто иначе. Он побледнел так сильно, что веснушки проступили ярче обычного, а глаза налились чем-то диким, злым и совершенно беспомощным одновременно. — Тогда я пойду с тобой, — хрипло говорит он. — Рон— — Даже не думай спорить! — почти срывается тот. — Ты не пойдёшь туда один! Гарри знает этот тон — Рон не шутит. Он действительно пойдёт за ним — хоть в лес, хоть на смерть, хоть в самую пасть Волан-де-Морта. Как шёл всегда. Гарри думает о том, что любовь — это не всегда что-то мягкое и светлое; это люди, готовые погибнуть рядом с тобой. Вот за это он и умрёт. Ради этого. Гарри с трудом заставляет себя высвободиться из рук Гермионы. Она всё ещё плачет. Рон продолжает что-то говорить — зло, резко, сбивчиво. А потом взгляд Гарри цепляется за светлую макушку в стороне. Загнанный Драко стоит возле высокого окна — точнее, того, что от него осталось. Стекло давно выбито; острые осколки поблёскивают на каменном полу, а за пустой рамой клубится чёрное — действительно чёрное — небо. Защитный барьер Хогвартса рушится прямо у них на глазах. Тонкие золотые линии трескаются, расползаются по воздуху, подобно ломающемуся стеклу. Где-то вдали гремят заклинания. Кто-то кричит. Несчастные первокурсники — маленькие дети, которые ещё совсем недавно впервые заходили в Большой зал, испуганно держали шляпу дрожащими руками, писали письма домой и путались в расписании. Да вообще все ученики — которые совсем не должны были здесь оставаться. Хорошо, что Гарри знает, как всё остановить, даже если это не вернёт ни одной из потерь. И не вернёт его самого. Он продолжает смотреть на Драко, неподвижно вглядывающегося в рушащееся небо через разбитое окно; красивого в своей катастрофической обречённости. Но перед ним всё ещё тот дрожащий Драко, который стоит на Астрономической башне и подписывает себе смертный приговор собственной жизнью ради семьи. У Гарри не остаётся сомнений. Он молча подходит ближе и кладёт руку ему на плечо. Драко вздрагивает и резко оборачивается. Серые глаза растерянно впиваются в лицо Гарри, будто тот застал его за чем-то глубоко личным. — Мне пора. — И это всё, что ему необходимо сказать, чтобы Драко было достаточно. Он видит, как что-то в лице Драко мгновенно меняется. Малфой приоткрывает рот, явно собираясь что-то сказать — но вместо этого лишь судорожно выдыхает, снова смыкает губы и молча кладёт свою руку поверх руки Гарри. Тёплую и дрожащую. Гарри оглядывается на рыдающую Гермиону и Рона, сжимающего её в крепких объятиях, спрятавшего своё лицо в её волосах. Его плечи тяжело подрагивают. Гарри отворачивается обратно к Драко. — Я хочу, чтобы ты объяснил им мой выбор, — говорит он тихо. — Ты понимаешь его лучше кого-либо другого. Драко снова пытается что-то сказать и снова не может. Только сильнее сжимает его руку. Брови болезненно сходятся к переносице, и Гарри впервые видит на его лице такое выражение. Настоящая, ничем не прикрытая скорбь; сожаление, такое глубокое, будто Драко прямо сейчас мысленно переписывает сотни собственных поступков, но уже слишком поздно что-либо менять. Непереносимая печаль. Он коротко и молча кивает, но Гарри до сих пор видит весь чувственный спектр в его глазах. Он, кажется, всё же хочет что-то сказать, но у него не хватает сил. Гарри уже собирается развернуться и уйти, сделать этот последний шаг. Исчезнуть в коридорах замка, ведущих к лесу. Но внезапно Драко резко подаётся вперёд, отчаянно прижимается к нему всем телом и касается своим лбом его. Гарри замирает. — Я никогда не хотел, чтобы так было, — разбито признаётся Драко. Гарри накрывает его руку своей второй ладонью — так же, как это сделал сам Драко минутой назад. — Я знаю, — отвечает он и вопреки всему улыбается. Малфой медленно отрывается от его лица и смотрит Гарри прямо в глаза — так открыто, как, кажется, никогда прежде. — Я надеюсь, что тебе не будет больно, — надломанно шепчет он, и его голос ужаснейшим образом разрывается на последнем слове. Гарри кажется, что Драко (они оба) в одном вдохе от того, чтобы расплакаться. Но вместо этого Гарри снова улыбается, уже слабее и печальнее. А потом улыбка меркнет, выражение его лица меняется, становясь непривычно серьёзным. Он старается вложить в следующие слова всё, что не успел сказать за эти годы. Всю нежность, всю тревогу, все непрошибаемые и неотпущенные чувства. — Береги себя, Драко. И уходит в сторону Запретного леса.

***

Гарри сам затрудняется определить, как это произошло — но он снова вынужден спасать мир, даже после собственной кончины. По крайней мере, на этот раз это был его осознанный выбор. Он лежит неподвижно, чувствуя под щекой влажную, холодную землю; одеревеневшее тело, только что пережившее собственную смерть, постепенно запускает все жизненные процессы вновь — кажется чужим. Сердце колотится так громко, что Гарри почти уверен: его услышат. Услышат все. Но Пожиратели слишком заворожены произошедшим; слишком поглощены своей победой, замерли в неверии. Гарри слышит — чувствует, — как Нарцисса Малфой незамедлительно шагает вперёд, опережая остальных, внегласно определяя себя самопровозглашённым судьёй. Все они стоят, застывшие, неспособные разорвать заклятье оцепенения, нарушаемого лишь одной женщиной. Никто её не останавливает. Даже — особенно — Волан-де-Морт. Тяжелее всего потерять не то, что имеешь, но то, что ты мог иметь. Нарцисса наклоняется к нему, и Гарри впервые за последние минуты ощущает настоящий страх. За этот хрупкий, невозможный второй шанс, который может оборваться прямо сейчас. За неумолимо быстрый пульс. За дрогнувшие ресницы. За прерывистое, до сих пор не восстановленное и не нашедшее себя дыхание. Он почти готов к тому, что несколькими минутами назад возродившаяся фениксом надежда, данный фатумом второй шанс с крахом обвалится на такой нелепой, механической неосторожности. Гарри готов умереть вновь. Но вместо разоблачения из уст Нарциссы раздаётся лишь полное такой же робкой, неуверенной в самой себе надежды: — Драко жив? И Гарри знает, что вопрос этот обращён не только в отношении её сына, но и в отношении его самого. В отношении возможности ещё хоть что-то спасти. И Гарри коротко, заметно только им двоим, кивает. Да. Да, Драко жив. Вот он сам, лежащий на грязной сырой траве, чувствующий собственный неистово бьющийся пульс, дёргающийся кадык, судорожный ком в горле; жив вопреки всем возможным законам. И Драко тоже жив, конечно, жив. Разве могло быть иначе — после того, как он солгал прямо в лицо всем этим страшным, кровожадным людям о том, что не узнаёт Гарри в поместье; после того, как сам Гарри забрал у него палочку, оставив безоружным в этом кошмарном логове; после того, как Драко выбил ту из рук Крэбба-Гойла, в очередной раз спас Гарри от смерти ценой чьей-то жизни. После их наполненного недосказанностями, но самого искреннего и личного прощания. После того, как Нарцисса склонилась перед ним с тихой мольбой в глазах, готовая на всё ради одного лишь положительного кивка. Разве может быть иначе — сейчас, когда весь мир нуждается в неотъемлемой свободе. Нет, мама Драко вовсе не была высокомерной чистокровной аристократкой, подобной своему супругу — она была прекрасным цветком, сумевшим вырасти без солнца; нарциссом, пробившимся сквозь бетон. Его родная Лили, его собственная мама, тоже была названа в честь цветка — как нелепо и прекрасно совпало, — и сейчас он уцепился с почти отчаянной нежностью за эту очаровательную связь, которую не может назвать совпадением; за эту мысль, как за спасительный шлюз. Его лилия была ангелом-хранителем, она его спасла — спасала бесчисленное количество раз, — и мама Драко всегда делала то же самое. Обе они, настоящие воительницы, лишь защищали свои плоды, готовые пустить сколько угодно пыльцы в чужие глаза, лишь бы уберечь детей. Даже если для этого приходилось лгать чудовищам в лицо, даже если для этого нужно было выживать среди них годами. Нарцисса медленно распрямляется, ни единая чёрточка её лица не выдаёт страха. Без тени сомнения смотрит прямо в багряные, нечеловеческие глаза, надев на лицо самое ликующее и торжествующее выражение, которое только может изобразить человек, и прямым голосом сообщает о том, что Герой магического мира мёртв. И Гарри воскресает во второй раз за вечер.

***

Победа не наступает торжественно. Гарри не чувствует ни мгновенного ликования, ни ощущения внезапно обрушившегося счастья. Гарри окружает лишь дым. Гарри ощущает лишь пропитавший всё вокруг дым даже спустя часы, въевшийся в волосы, одежду, кожу. Хогвартс пахнет гарью, кровью и каменной пылью. Люди плачут. Кто-то смеётся громко и истерично, уже не различая грань между облегчением и безумием; откуда-то доносятся чьи-то зовы погибших по имени — то ли не осведомлённые о смерти, то ли отчаявшиеся. Где-то медленно разбирают завалы, где-то закрывают мёртвым глаза. Гарри кажется, что ничего из произошедшего не было случайностью. Ну конечно, всё было продумано: чтобы Драко попытался убить Дамблдора — и не смог. Чтобы это сделал Снейп, и Волан-де-Морт в итоге убил Северуса, уверенный, что вместе с его смертью подчинит себе Бузинную палочку. Но та никогда не принадлежала Снейпу — всё это время она повиновалась Драко, обезоружившего Дамблдора на башне в ту ночь. Его дрожащие руки изменили ход войны. Гарри почти тошнит от мысли, насколько тонкой оказалась граница между случайностью и судьбой. Он до сих пор помнит тот момент болезненно отчётливо: толпа, наполненная мрачным, хищным смехом; вспышки заклинаний; крики; Нарцисса, незаметно вкладывающая палочку в руку сына так осторожно, понимая, что передаёт ему не оружие, а последнюю надежду. И Драко, который едва успевает окрикнуть Гарри, прежде чем бросить её ему. В эту секунду они действовали абсолютно синхронно. Синергировали. Гарри думает о том, как сложится обстановка после войны. Конечно, жребий снова перевернётся — но ничего от этого не изменится. Люди будут оставаться людьми. Они будут ненавидеть слизеринцев, не имевших отношения к Волан-де-Морту. Будут ненавидеть детей, пытавшихся просто выжить рядом со своими родителями. Будут ненавидеть всех, кто оказался ”не на той стороне” — даже если выбора никакой стороной им не предоставили. Людей, которые просто хотели защитить свою семью, а не отстоять больные интересы. Но озлобленные, опьянённые победой и собственной подавляемой болью, люди снова будут ненавидеть других. Всегда найдут повод. Боль ведь проще всего превращается в жестокость. А триумф нередко даёт человеку моральное разрешение эту жестокость проявить. Гарри боится, что война людей ничему не научит. Что люди снова сведут всё к простому делению: хорошие и плохие, правильные и неправильные, свои и чужие. Хотя именно оно и привело их сюда. Пожалуй, война никогда не была уроком — она всё-таки выступала исключительно следствием. Следствием человеческой слепоты, страха, жажды власти и невозможности увидеть друг в друге что-то большее, чем ярлык. Никакого урока для себя никто не вынесет. Небо над Хогвартсом постепенно светлеет. Рассвет кажется кощунственным. Миру совершенно безразлично, сколько людей умерло за эту ночь. Правда в том, что даже победы никакой не произошло. Триумф одной из сторон всегда есть лишь несостоявшаяся война, и Гарри это знает. Настоящая победа — когда никакой кровавой бойни не было вообще; и в этом они проиграли. До единого все. Гарри не может найти в себе сил выйти в Большой зал и смотреть на разбросанные по всему замку тела. Людей, которых он любил; людей, которых не успел узнать; людей, у которых были семьи, любимые блюда, нелепые привычки, планы на лето. Теперь от всего этого остались только имена в чужих рыданиях. Поэтому он сидит на полуразрушенных ступенях замка и наблюдает, как семья Малфоев растворяется вдали. Трое силуэтов медленно уходят прочь от замка. Люциус выглядит постаревшим на десятки лет. Нарцисса держится прямо, но Гарри знает — в этой прямоте содержится только смертельная усталость. Она оборачивается, ловя его взгляд, и Гарри улыбается ей краешком губ. А Драко… Драко идёт чуть позади них, бледный и осунувшийся. Гарри отводит взгляд и поджимает губы. Нет, они никогда не были своими именами. Никто из них. Ни Драко, ни Люциус, ни даже сам Гарри Поттер. Люди. Только люди. Беспорядочные, противоречивые, страшные, любящие, искалеченные куски человечности. Такие же, как все остальные. Гарри больше ни за что не сможет взглянуть на кого-то иначе и никогда не позволит себе забыть об этом.

***

Суд над Малфоями проходил в том же зале, где когда-то судили самого Гарри. Холодные каменные стены. Ряды кресел, уходящих вверх полукругом. Те же лица — важные, надменные, усталые, перепуганные, лицемерные. Министерство магии снова играло в справедливость. Гарри сидел неподвижно, сжав пальцы так сильно, что ногти болезненно впивались в ладони, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Многие из этих людей пережили войну в безопасности своих кабинетов. Прятались, молчали, колебались. Подписывали бессмысленные бумаги. Отсиживали свои коррумпированные задницы в купленных местах на креслах. Пока за их жалкую жизнь сражались беззащитные дети — сражались насмерть вместо них. Пока ученики Хогвартса вытаскивали друг друга из-под завалов. Пока шестнадцатилетние подростки учились смотреть смерти в глаза. И теперь эти люди сидели здесь, в чистых мантиях, и решали чужие судьбы так, будто имели на это моральное право. Гарри хотелось кричать. И он кричал. Спрашивал, где было всё это Министерство, когда замок рушился. Где были их принципы, пока Пожиратели захватывали власть. Почему спасать мир снова пришлось детям. Все трое Малфоев сидели в магических наручниках. Это зрелище ощущалось неправильным. Не потому, что они были невиновны — нет, мир давно уже перестал быть настолько простым, а цель никогда не оправдывала средств. Гарри — как минимум в своей жизни — будет стремиться к тому, чтобы это доказать. Но выглядели Малфои не опасными. Сломленными. Нарцисса, всегда казавшаяся Гарри пугающе безупречной, сейчас сидела с распущенными спутанными волосами, бледная до прозрачности. Под глазами залегли тёмные тени, пальцы дрожали едва заметно, но спина всё равно до сих пор оставалась идеально прямой. Она всё ещё держалась. Люциус выглядел хуже всего. В нём теперь совсем не осталось прежней надменности; только измождённость человека, слишком долго жившего в страхе и наконец проигравшего всё, ради чего этот страх оправдывал. Его взгляд был пустым. Драко. Гарри хотел подумать, что никогда не видел его настолько разбитым — но нет, он, наоборот, уже давно не видел его другим. Тот сидел тихо, опустив взгляд в пол. Худой, с болезненно острыми чертами лица — война точно выжгла в нём всё лишнее. Гарри отчётливо вспомнил мальчика с первого курса — раздражённого, язвительного, с зализанными светлыми волосами и нелепой уверенностью в собственной значимости. Между ними пролегла целая жизнь. Когда Гарри поднялся говорить, в зале стало тихо. Он не помнил половины собственной речи потом. Помнил выедающую ярость под рёбрами, помнил то, как дрожал его голос. Гарри говорил о Нарциссе. О лжи в Запретном лесу. О палочке, брошенной ему во время битвы. О Драко, который не выдал его в поместье. О людях, которых война перемолола раньше, чем они успели стать взрослыми. И о том, что судить чужое выживание, сидя в безопасном кресле, легче всего. Некоторые члены Визенгамота выглядели раздражёнными, меньшие из них — пристыженными. Но каждый неизменно молчал. Гарри было всё равно. Он слишком много потерял, чтобы бояться чужого неодобрения. Министерству отчаянно нужен был хоть какой-то образ ”нового справедливого мира”, и Гарри надиктует им свой, потому что знает — никакая из этих чёртовых голов неспособна к здравому, собственному мышлению. Власть атрофирует эмпатию. Гарри этим воспользуется. В итоге Малфоев оправдали. Когда с них сняли наручники и начали выводить из зала, он сорвался с места почти мгновенно. Догнал Драко в несколько быстрых шагов и заключил его в крепкие — их первые настоящие — объятия. Малфой удивлённо выдохнул от резкости и неожиданности действия, а потом медленно уткнулся лицом ему в плечо. И больше не двигался. Гарри чувствовал его дыхание. Чувствовал, как дрожат чужие пальцы, сжавшие ткань его мантии. Они стояли вечность. В Гарри внезапно проснулось желание утешения — Драко ли, себя ли самого: ему захотелось сказать что-нибудь наивное и простое; убедить, будто никакой вражды, никакой войны никогда и в помине не существовало. Что все эти долгие, тяжёлые годы были лишь дурным, затянувшимся сном. Что не было ни Пожирателей, ни смертей, ни Астрономической башни, ни Запретного леса. Что никому не придётся нести на себе груз прошлого, и сейчас они оба войдут в новую, чистую жизнь. Но это было ложью. Гарри знал, что всё случившееся необратимо запятнало их; знал, что война не заканчивается в ту секунду, когда погибает её главный виновник — хотя он никогда не смог бы выделить одного. Война остаётся в людях; в привычке вздрагивать от резких звуков, в бессоннице, в страхе потерять близких, в невозможности спокойно смотреть на собственные руки, вспоминая, что ими приходилось делать. Знал, что ещё долгие годы каждый будет просыпаться от кошмаров среди ночи, сжимая мокрыми, судорожно стиснутыми пальцами влажную простынь и плакать-плакать-плакать. И Драко — тоже. Возможно, ещё чаще. Знал, что вместе с людьми, которых они потеряли, они навсегда похоронили часть самих себя. Глядя сейчас на Драко — такого живого, тёплого, настоящего под собственными руками, — Гарри внезапно показалось, что он с ним вновь стоит на белом перроне, всё вокруг ослепительно стерильно и чисто, и на них отовсюду льётся божественный, омывающий все грехи и печали свет. Но это были лишь дрожащие блики на мраморном полу Министерства, лишь собственные слезящиеся глаза, а они оба не были ни восстающими из пепла фениксами, ни безгрешными ангелами. Где-то Люциус так же прижимает к себе Нарциссу, плачет ей в платье, аккуратно расцеловывая её покрытое несколькими новыми морщинами лицо, её чёрно-белые пряди, часть из которых приобрела серебряный — седой — оттенок, и кается. Гарри отрывается от Драко — бледного, растерянного, с совершенно невозможным выражением лица — и вдруг улыбается. Он начинает смеяться заливистым, искренним смехом; и смех этот разносится по коридорам безнадёжного, беспросветного Министерства, ошеломляя всех вокруг. Гарри смотрит только на Драко. — Боже, — ещё не до конца отсмеявшись, он обращается к нему, — всё это. Это было поистине дерьмово. Драко моргнул, и уголки его губ тоже складываются в уверенную, первую за все последние дни улыбку. — Да, — отвечает он. — По-настоящему дерьмово.

***

Все они — те, кто остались в живых — вернулись в Хогвартс на восьмой курс почти полным составом. И это уже ощущалось чудом. Гарри был этому счастлив. Замок встретил их непривычной тишиной. Даже после восстановления в нём осталось что-то надломленное: кое-где камень отличался по цвету, новые участки стен резко выделялись среди старых, а некоторые пустоты так и не были заделаны до конца. В коридорах стало меньше смеха. Люди, словно подёрнутые дымкой, двигались осторожнее и медленнее, будто ожидали удара; многие вздрагивали от громких звуков, кто-то избегал определённых лестниц и классов, а кто-то, наоборот, часами сидел именно там, где когда-то потерял друзей. Некоторые парты в кабинетах так и остались пустыми. Никто не занимал их специально — молчаливо и негласно. Восьмой курс стал символом мира, поэтому теперь все они были объединены в один факультет и носили белые галстуки. Большинство находили это потрясающей идеей. Профессора стали мягче. Макгонагалл больше не снимала баллы за опоздания, если видела у студента трясущиеся руки. Флитвик разговаривал тише обычного. Стебль приносила в Большой зал цветы, выращенные в теплицах, словно пыталась оживить замок хоть чем-нибудь зелёным и мирным. Иногда Невилл помогал ей, и получалось это у него удивительно бережно. Однажды Гарри заметил, как тот подсел к Полумне на ступенях внутреннего двора, держа в руках несколько белых космей — лёгких, тонких цветов с золотистой сердцевиной, похожих на маленькие звёзды. Они идеально ей подходили: хрупкие на вид, но способные выживать почти где угодно; воздушные, будто случайно проросшие не в том ареале. Полумна читала вверх тормашками какой-то потрёпанный журнал, болтая ногами в воздухе. Невилл неловко опустился рядом и несколько секунд молчал, явно собираясь с духом. А потом осторожно заправил один цветок ей за ухо. — Тебе очень идёт, — пробормотал он, стремительно краснея. — Ну… хотя тебе вообще всё идёт. Но это особенно. Полумна медленно подняла на него взгляд своих ясных, невозможно светлых глаз. — Спасибо, Невилл, — мягко поблагодарила она. — Ты похож на человека, рядом с которым растениям не страшно расти. И улыбнулась ему спокойно и искренне. Невилл покраснел ещё сильнее. Гарри, наблюдавший это вместе с Роном через несколько ярдов, неожиданно почувствовал, как у него болезненно сжимается сердце от нежности. Невилл, шагнувший навстречу Волан-де-Морту. Невилл, дрожащими руками вытаскивающий меч из Распределяющей шляпы. Невилл, уничтоживший последний крестраж и окончательно переломивший ход войны — сейчас смущённо мял рукав мантии перед Полумной Лавгуд. И от этого зрелища у Гарри — и, он готов был поклясться, у всех вокруг — затрепетало сердце. А ещё в Хогвартсе снова появился Хагрид. Гарри был счастлив, что тот пережил эту войну. Он с горечью вспоминал глаза великана, когда тот нёс его, предполагаемо мёртвого, на руках и заливал огромными (отнюдь не из-за своего габарита) каплями слёз его одежду. Хагрид был первым волшебником, которого встретил Гарри, и он рад, что имеет возможность видеть его живым по сей день. Теперь они — Гарри, Гермиона, Рон — называют его по имени. И именно Рубеус первым начал обращаться со всеми учениками не как с героями войны или искалеченными детьми, а как с обычными подростками. Все были ему за это непомерно благодарны. Поэтому однажды он с энтузиазмом объявил, что организует поход с ночёвкой неподалёку от Чёрного озера и у подножия гор. — Как раньше бывало, для веселья и свежего воздуху! Никто не отказался. Даже те, кто обычно сторонился шумных компаний, смело шагали в ногу со всей остальной толпой. К вечеру вокруг палаток горели магические фонари, кто-то смеялся, кто-то жарил еду над костром, кто-то играл в плюй-камни прямо на траве. Джинни спорила с Симусом, Рон громко возмущался тому, как Гермиона складывает спальники ”не по инструкции” (должно быть, они постепенно перенимали черты друг друга), а сам Хагрид рассказывал байки о гиппогрифах, периодически вытирая глаза огромным носовым платком, когда речь случайно заходила о погибших. Люди учились жить заново. Неловко и медленно, но всё-таки учились. Гарри долго сидел у костра вместе со всеми, а потом незаметно ушёл к своей палатке. Сон не приходил. Он лежал, слушая ночной лес, потрескивание догорающих веток и далёкий плеск воды, пока в какой-то момент окончательно не сдался. Снаружи было холодно. Трава влажно липла к ногам, воздух пах дымом, хвоей и осенней сыростью. Гарри отошёл чуть дальше от палаток и замер. У костра сидел Драко. Один. Он протянул руки к огню, медленно грея озябшие пальцы. Пламя выхватывало из темноты острые линии его лица, золотило светлые волосы и отражалось в серых глазах тревожными рыжими отблесками. Драко выглядел так, будто вовсе не замечал окружающего мира. Словно всё ещё находился где-то очень далеко отсюда. Гарри несколько секунд просто смотрел на него, потом молча подошёл и опустился напротив, по другую сторону костра. Но Драко, вопреки своему отстранённому виду, сразу заметил Поттера периферией, а потому даже не вздрогнул. Через несколько секунд он поднял на Гарри глаза. Чуть подвинул к нему котелок с остывающим чаем — молчаливое предложение. Гарри предположил, что, наверное, именно так теперь и выглядит близость между людьми, пережившими войну. Какое-то время они сидели молча, погружённые каждый в свои мысли. Огонь тихо потрескивал, ночной ветер шевелил верхушки деревьев, а где-то неподалёку сонно переговаривались студенты в палатках. Запах дыма въелся в одежду и волосы. Драко грел руки о кружку с давно остывшим чаем. — Я... я счастлив, что ты встал на мою защиту в суде. На защиту всей моей семьи. Спасибо тебе, — внезапно заговорил он. — Драко. — Гарри поднял на него взгляд своих изумрудных глаз, теперь не скрытых за стёклами сломанной оправы; с недавнего времени он перешёл на линзы, желая оставить очки в куче тех вещей, которые остались лежать в чулане у Дурслей. — Положа руку на сердце, я признаю, что делал это не из синдрома спасателя, не из желания поддержать статус ”Золотого мальчика”. — он усмехнулся, пародируя прозвище, выдуманное самим Драко, которое теперь очень охотно и с восторгом подхватили газеты, превратив в очередную легенду о Герое, которому приписывали добрую половину того, чего он никогда не совершал. Вечная константа, вот уж действительно — некоторые вещи в этом мире оставались неизменными. — Это было бы отвратительно. — продолжил Гарри уже серьёзнее. — Ты четырежды спас мне жизнь. И ещё один раз — твоя замечательная мама. Вы сделали для этой победы больше, чем многие взрослые, всё это время просиживавшие задницы в министерских креслах. Драко опустил взгляд, плечи его едва заметно напряглись. Гарри заметил это сразу. — Единственной возможной причиной, по которой я не встал бы на вашу защиту, — спокойно сказал он, — могла быть лишь ненависть к тебе и растворение в старых глупых обидах. Он помолчал секунду. В глазах вспыхнул знакомый Драко огонь — не ярость, а та страшная, искренняя убеждённость, с которой Гарри всегда бросался защищать людей. — Но, слава Богу, ничего из этого больше меня не гложет. Потому что если бы я решил, что во всём этом кошмаре правильнее ненавидеть сломанного жизнью мальчика, который вёл себя абсолютно в соответствии тому, как он рос; мальчика, который в шестнадцать лет наблюдал, как за столом, где он ел с детства, пытают и убивают людей… Вместо того чтобы ненавидеть систему, взрослых и сам мир, доведший всё до этого— Он резко выдохнул. — То я бы, в таком случае, основательно ошибся в своих фундаментальных убеждениях. — Гарри улыбнулся, но спустя секунду в его глазах снова загорелся огонь: — А это бы означало, что все жертвы, павшие в этой войне, — и ментальные, и физические — умерли просто так. Все эти жертвы не должны были привести их обратно к ненависти. Иначе какой вообще был смысл выживать? Драко заворожённо его слушал, внутренне счастливый их первому открытому, пусть и болезненному, диалогу. Он сам прекрасно осознавал и чувствовал его необходимость. — Ты был просто мальчиком, с которым я ходил в одну школу и рос, — продолжил Гарри, задумчиво глядя в огонь. — Ты хоть представляешь, каким было моё первое впечатление о тебе? Ещё до того, как ты оскорбил Рона. На губах Драко мелькнула тень виноватой улыбки. — Когда я встретил тебя в магазине мадам Малкин, то решил, что ты вообще с другой планеты. Алебастровая кожа, эти белые волосы… и глаза такие, будто насквозь человека видят. Ты начал говорить о каком-то квиддиче, волшебных палочках, факультетах — да я тогда совсем понятия не имел, что это! Стоял, как истукан, в оборванной одежде своего кузена и молча кивал, как идиот. Драко тихо фыркнул себе под нос. А потом улыбнулся уже по-настоящему — так мягко, словно воспоминание о том мальчике в магазине вдруг оказалось удивительно дорогим. Гарри поймал эту улыбку и почувствовал, как внутри что-то болезненно теплеет. — А потом ты раскрылся совсем с другой стороны, — сказал он тише. — Но даже тогда я всё равно пытался понять тебя. Вникнуть в суть. Мне не хотелось верить, что в жизни существуют люди, состоящие только из злобы и яда. Особенно здесь. Волшебный мир стал для меня панацеей, чудом и спасением, и я остро горел желанием разобрать каждую его часть. Я хотел изучить в нём всё. Каждую лестницу, каждое заклинание, каждого человека. И ты никогда не был для меня исключением. Гарри поднял взгляд на бездонное, густо усыпанное звёздами небо. — Я часто наблюдал за тобой, видел... случайно застал отрывок твоих отношений с отцом. — Улыбка Драко дрогнула, что-то тёмное скользнуло по его лицу, и Гарри тут же мягко увёл разговор дальше, не позволяя этой тени закрепиться между ними: — Тогда я понял, что мир волшебников ничем не отличается от мира магглов. Проблема чистокровных не в том, что они чистокровные. Проблема магглорождённых не в том, что в них течёт ещё какая-то кровь. И магглы не виноваты в том, что не владеют магией… хотя, если честно, я бы ещё поспорил, насколько это вообще правда. Но это разговор для другого вечера. Драко озадаченно взглянул на него, и Гарри сделал мысленную заметку просветить его в тонкости жизни не-волшебников. Костёр треснул, выбрасывая вверх россыпь рыжих искр. Где-то вдалеке ухнула сова. — Вся первородная беда, объединяющая людей, — наконец произнёс Гарри, — в том, что они люди. Ветер мягко колыхал верхушки деревьев. Тёплый свет костра ложился на лицо Драко янтарными отблесками, сглаживая его привычную холодность. — Тогда я перестал пытаться кого-то ненавидеть, — тихо продолжил Гарри. — Ненавидеть за убеждения, за спесь... Я просто понял, что вы все живёте под куполом, понимаешь? Под огромным стеклянным колпаком, где поколения людей повторяют друг другу одно и то же, пока это не начинает восприниматься единственно возможной правдой. Он медленно провёл пальцами по кружке, собирая выступивший на металле конденсат. — И мне было больно видеть тебя сломленным, Драко. Правда больно. Но одновременно… я был так горд. Потому что это значило лишь то, что ты не согласен с навалившимися на тебя обстоятельствами. Что ты не часть этой больной системы. Драко резко поднял на него взгляд. В серых глазах вспыхнуло что-то хрупкое и испуганное. ”Надежда,” — понял Гарри. Должно быть, он сам не позволял себе испытывать её уже много лет. — Люди, по-настоящему принадлежащие жестокости, не ломаются от неё, Драко. Они в ней расцветают. Костёр между ними просел, древесина тихо осыпалась алыми углями. Гарри долго смотрел в огонь, прежде чем снова заговорить. — Понимаешь, люди... Они не меняются, — на выдохе вышептал он, казалось, обращаясь больше к себе, чем к собеседнику, с выводом, к которому возвращался снова и снова. — Они просто изначально живут, вылепленные из слоёв чужих предрассудков, постановлений, мнений и решений, как будет лучше или хуже. Он поднял взгляд на Драко. — Иногда этих слоёв становится так много, что человек перестаёт слышать себя. Становится глухим, слепым, немым. Но в один момент он пересоздаёт себя. Ветер качнул пламя, и золотистый свет скользнул по лицу Гарри, делая его неожиданно взрослым. — Подвергнуть сомнению всё, чем тебя наполняли с рождения, — знаешь, насколько это страшно? И знакомо. Это ведь почти как умереть. Только добровольно. Но именно это и есть главнейшее, что делает человека разумным. Единственная причина, по которой мы вообще ушли дальше уровня инстинктов. Продвинулись дальше той ящерицы, что когда-то вылезла из воды. Он усмехнулся краем губ. — И, наверное, единственная причина, по которой у человечества вообще есть шанс однажды перестать уничтожать само себя. Драко смотрел на него не отрываясь. Он никогда прежде не видел Гарри таким. Не видел человека, который носил в себе столько боли — и при этом не ожесточился. Который прошёл через войну, смерть, предательство, страх, насилие — и всё равно сохранил способность рассуждать о людях с такой невозможной нежностью. Если бы он понимал, сколькое вмещает и синтезирует в себе этот человек, если бы знал настоящего Гарри раньше — действительно знал, — то, наверное, давно бы бросил весь этот бессмысленный театр вражды. Пришёл бы к нему безоружным. С поднятым белым флагом. Без колебаний. — Стремление быть больше, чем ты есть — а на самом деле это просто возвращение. Стать собой. Гарри дёрнул уголком губ в каком-то брезгливом разочаровании, словно саму мысль о следующем выводе ему приходилось вытаскивать из себя через силу: — Но можно этого и не делать. В конечном итоге ты либо раскрываешься в то, чем изначально являешься, либо продолжаешь волочить существование в чужой тяжёлой коже, с ощущением, что твою жизнь за тебя живёт кто-то другой. И всё же в его голосе не было ни ожесточения, ни высокомерной убеждённости человека, считающего себя познавшим истину. Гарри говорил так, словно сам ежедневно продолжал продираться через эти мысли, ранясь о них снова и снова. Но в следующую секунду он собрался заново, начавший новый виток своей отповеди: — И в моём понимании это стандартное человеческое испытание, которое случается с каждым. И, вопреки тому, что я только что окрестил его ”стандартным”, на практике эта процедура — одна из самых тяжёлых вещей, и большинство людей проходит её в очень ограниченном виде или вообще избегает. Потому что отказываться от того, на чём держалась вся конструкция личности — это правда болезненно. Люди, сумевшие пройти пересборку, встретившиеся с собой и что-то с этим сделавшие, всегда вызывают у меня безграничное уважение одним этим фактом. Те, кто с этим не справляются — ну… обратно. Последнее слово прозвучало тихо и глухо; с усталой печалью человека, слишком хорошо понимающего, как часто люди добровольно выбирают собственную внутреннюю слепоту. Драко смотрел на то, как огонь отражается в зелени чужих глаз; на то, как Гарри, сам того не замечая, теребит пальцами край рукава; на то, как легко он говорит о страшных, неподъёмных вещах. Драко подумал, что, наверное, больше никогда не встретит человека, так им вдохновлённого — и человека, которым так сильно вдохновлялся сам. — Когда я шёл в лес, мне было не страшно умереть. Мне было страшно, что я так и не успел стать кем-то кроме оружия. Драко вздрогнул и заговорил с ним во второй раз за вечер. — Но ты не оружие. — Теперь — нет. — Гарри повернул к нему голову. — Потому что мне позволили вернуться. И теперь я, наверное, впервые живу не ради пророчества, не ради войны и не ради чужих ожиданий. А ради себя. И людей, которых люблю. Драко отвёл взгляд к огню. — Мне кажется, я вообще не знаю, кто я без всего этого. — Это нормально, — мягко заверил Гарри. — После войны все остались стоять среди руин собственного прошлого и думать, что делать дальше. Он немного помолчал. — Но знаешь… мне кажется, становиться собой ты уже начал. — С чего ты взял? Гарри посмотрел на него с той обезоруживающей искренностью, от которой у Драко каждый раз болезненно сжималось что-то под рёбрами. — Потому что тебе больно. Драко нахмурился. — Это звучит ужасно. — Нет, — Гарри качнул головой. — Больно бывает только живому. Без привычного слизеринского высокомерия, без колких реплик и ледяной маски Драко выглядел ужасно молодым. И Гарри вдруг понял, что это тот самый Драко, которого он искал все эти годы. Тот, будто почувствовав его мысли, тихо спросил: — Почему ты вообще так старался меня понять? Гарри замер на секунду. Потому что любил его имя. Потому что видел в нём себя. Потому что с первого курса не мог перестать смотреть. Но вслух сказал совсем другое: — Потому что мне всегда казалось ужасно несправедливым, когда человека считают законченным чудовищем раньше, чем он успел стать собой. Драко опустил голову. Свет костра дрожал на его ресницах. Он вдруг тихо, надломленно рассмеялся, и закрыл ладонью глаза. Когда он закончил смеяться, на его лице расцвела тёплая улыбка. Гарри подумал, что, возможно, именно ради этой улыбки он и прошёл через весь тот ад. — Драко, я боюсь... Боюсь, что война ничему не научит. Я видел взгляды, которые бросали на тебя люди из Министерства... даже некоторые ученики в школе. Каждое поколение убеждает себя, что наконец-то увидело, кто прав, а кто виноват. Одни учатся презирать тех, кого вчера называли жертвами, другие — тех, кого вчера называли спасителями. В этом движении нет конца, потому что никто не отменяет саму привычку делить людей на лагеря, просто ярлыки меняются местами. Дети принимают готовые слова ненависти на веру так же легко, как когда-то их родители, убеждённые, что на этот раз всё наконец понято правильно. — Гарри сжал кулаки и тут же разжал, обессилено выдохнув, глядя куда-то в огонь. — Я говорю о том, что... вне зависимости от того, кем ты был ребёнком, у тебя всегда остаётся шанс стать собой. Нужно лишь решиться за него ухватиться. Даже если для этого придётся вырвать себя из всего, что ты раньше считал своим миром. — Гарри поднял на собеседника взгляд, спокойный и невозможно серьёзный. — Это одна из важнейших истин в моей жизни, Драко. И ты стал её неопровержимым доказательством. Драко ничего не ответил. Гарри видел, как дрогнула линия его челюсти, как пальцы медленно сжались на складках собственной мантии. Он молча переваривал всё сказанное внутри себя. Гарри тепло и по-мальчишески усмехнулся. — Я ведь тоже жил под куполом. Просто совсем другим. — Он качнул головой, улыбаясь уже откровеннее. — Я так часто думал о том, сколько всего мы могли бы друг другу рассказать… Да я поверить не мог, что где-то живёт мальчик, который не знает, что такое Нинтендо, ни разу не вставал на скейт и никогда не был в кинотеатре! Драко удивлённо вскинул брови и посмотрел на Гарри многозначительным взглядом, очевидно, не догоняющий ни слова из перечисленного. Выражение его лица наполнилось таким искренним непониманием, что Поттер невольно рассмеялся себе под нос. — Да-да, именно такое лицо у меня и было, когда ты начал рассказывать про квиддич, факультеты и волшебные палочки. — Он мягко покачал головой. — Хотя, если честно, в детстве мне тоже не особенно позволяли заниматься подобными вещами. Но потом я наверстал всё летом. Гермиона-то, как я, росла среди магглов, мне нечем было с ней поделиться. Её сложно было чем-то удивить. У Рона отец очень увлекался маггловской жизнью, так что он тоже многое знал задолго до меня. А ты… ты всё еще был беловласым мальчиком с другой планеты, носившим удивительное имя. Мальчиком, который ничего не знал о внешнем мире. — В голосе Гарри появилась та мягкая задумчивость, которая всегда проступала, когда речь заходила о Драко. — И, наверное, именно поэтому интерес к тебе всегда оказывался сильнее любой ненависти. Мне хотелось понять тебя куда больше, чем спорить с тобой. Хотелось показать тебе всё, чего ты не видел. И узнать в ответ всё, чего не знал я сам. Драко чувствует, как тепло медленно растекается по всему его сердцу, заполняя грудную клетку чем-то непривычно мягким и тихим. Ночной ветер всё ещё гуляет между деревьев, шевелит полы мантий, пробирается под ткань холодными пальцами, но Драко совершенно перестаёт его ощущать. Он смотрит на Гарри через пляшущие отблески костра — на его растрёпанные волосы, уставшее, но живое лицо, на зелёные глаза, в которых впервые за долгие годы не горит ожидание новой катастрофы, — и понимает, что, кажется, никогда прежде не чувствовал себя настолько спокойно. — А ты всё ещё был для меня Гарри Поттером, которым я в детстве так восхищался и которого любил, — тихо произнёс он, будто признаваясь в чём-то постыдно сокровенном. — Про которого я каждый вечер просил маму рассказать сказку, потому что так мне спокойнее спалось. Про которого собирал журналы — и чёрт с тем, что половина написанного там была откровенным бредом. — На его губах мелькнула слабая улыбка. — Ты всё ещё был… обычным мальчиком, который отказался подать мне руку и разрушил мою многолетнюю мечту. Он опустил взгляд на собственные ладони, согреваемые огнём. — Я тоже всегда хотел с тобой подружиться, Гарри. Что-то в лице Поттера дрогнуло нежно и беззащитно. Он улыбнулся тихой, светлой улыбкой, а затем внезапно наклонился вперёд, поднял с земли сухой лист и, лениво крутанув палочкой, трансфигурировал его в небольшой клочок пергамента. Остатки остывшего чая в кружке обернулись чернилами; ветка, подобранная у костра, — пером. Драко молча наблюдал за ним, слегка растерянный этой внезапной деятельностью. Гарри сосредоточенно нахмурился, быстро что-то выводя на бумаге, а спустя полминуты с каким-то детским самодовольством развернул пергамент написанным к нему. ”Прости меня за всё, Драко Малфой. :)” Драко невольно рассмеялся — тихо и неверяще, словно само существование такого момента всё ещё казалось ему невозможным. Тепло улыбнувшись в ответ, он осторожно забрал у Гарри лист, перевернул его и написал на обратной стороне: ”Прости меня за всё, Гарри Поттер. (ты всё ещё заноза в заднице)” Гарри замер на секунду, а потом тоже рассмеялся — чисто, звонко, совершенно искренне, без тени малейшей злобы, которая возникала в их перебранках, — просто счастливо. Он забрал у Малфоя пергамент, посмотрел на написанное ещё раз, желая сохранить этот миг внутри себя, а затем без колебаний бросил бумагу в костёр. Пламя мгновенно подхватило её, сворачивая края золотом. И Драко подумал, что, наверное, это было лучшее прощание с их прошлым, которое они только могли себе позволить. Гарри поднялся первым, отряхнул ладони от древесной крошки и золы, обошёл костёр и остановился напротив Драко, сидящего на бревне. Протянул ему руку. Малфой, не задумываясь, уже собирался подать свою в ответ, решив, что тот хочет помочь ему подняться, но в следующую секунду Гарри совершенно серьёзным голосом произнёс: — Я Гарри. Гарри Поттер. Осознание накрыло Драко с секундным опозданием. Он уставился на него, а затем вторая вспышка веселья накрыла его — неожиданно громко, живо, — так, что смех сам начал ломать остатки напряжения внутри грудной клетки. — Идиот. — Какое креативное имя! — с наигранным восхищением выдал Гарри, и Драко от этого только сильнее согнулся от смеха, закрывая глаза ладонью. Мерлин. Драко помнит их первую встречу. Помнит фамилию, которую носил как знамя и с гордостью произнёс — почти что выплюнул — в это лицо; фамилию, принёсшую столько горя — чужого и собственного. Фамилию, из-за которой он столько лет не понимал, где заканчивается его семья и начинается он сам. Поднимает взгляд на Гарри, вкладывает свою ладонь в чужую и улыбается. И не раздумывает долго. — Драко. Просто Драко. Что-то в груди Гарри болезненно и светло сжимается. Он думает о том, что обязательно расскажет ему обо всех трактовках его имени, которые успел собрать за эти годы — половину жизни. О драконах-защитниках, о созвездиях, о существах, обречённых сторожить золотые сады; о небесном змее, застывшем среди звёзд. О том, сколько нежности и трагедии он сам когда-то вложил в эти пять букв. А ещё вспоминает свой детский ажиотаж, когда он первокурсником сидел на школьной скамье и размышлял о фатуме, о грядущих великих событиях. И они такими действительно случились — но теми, о которых будут писать в учебниках истории магии и кричать газетные заголовки; что будут переходить из уст в уста с разными оттенками их передающих, и, конечно, неизменно искажающих действительность; что останутся несокрушимой болью в сердце и сознании каждого из них; что осядут пеплом на могилах всех почивших, земле, впитавшей галлоны человеческой крови. Это была не та важность, о которой мечтают дети. Это была совсем иного рода важность — ужасные, кровавые события, неизгладимо поменявшие каждого из них. Это не было личным приятным воспоминанием, не было светлой историей, которую он расскажет детям перед сном или у домашнего костра. Это была огромная, страшная сеть боли, намертво сроднившая их всех — детей войны. Но сейчас... Сейчас Гарри слышит смех Рона и Гермионы в их палатке — Рона и Гермионы, которые только-только стали парой. Видит Полумну, склонившую голову на плечо Невилла — их обоих, сидящих у самой кромки Чёрного озера. Смотрит в открытое выражение серебряных горящих глаз и искреннюю, ничем не разбавленную улыбку напротив. Чувствует вложенную в свою, тёплую руку Драко и совсем не вспоминает о страшных снах, в которых не смог её удержать. Должно быть, это начало чего-то по-настоящему важного. Пальцы Гарри крепче сжимают чужие. И он ещё ярче улыбается в ответ. Деревья у Чёрного озера одобрительно шумят листьями.