Награда

      Киёми вначале счёл это забавным. То, как Атсуму светился, почти ослепляя всех вокруг своей радостью от долгожданного события — Киёми ответил ему взаимностью и согласился начать отношения. Около года Атсуму всячески проявлял свою растущую симпатию, пытаясь как можно более ненавязчиво её презентовать. Он выяснил благодаря своим наблюдениям, что открытый флирт и скоротечность событий были явно не для Сакусы.       Поэтому Атсуму набрался поистине монашеского терпения и осторожно, маленькими, почти незаметными шажками приближался к Киёми, порционно подавая свою любовь, которая едва не разрывала его самого от избытка, такого неистового, всепоглощающего, что тот прямо грозил вылиться наружу.       И такой подход дал свои плоды — Киёми был искренне тронут, что Атсуму не давил, не пытался вытащить его из хрупкой раковины, которую столь бережно и долго тот выращивал вокруг себя. Оценил по достоинству проявленную блондином сдержанность, которая отнюдь ему не присуща, а также избирательность в ухаживании. Киёми не заметил, в какой момент его сердце стало наполняться такой безмятежностью рядом с Атсуму. Их встречи и разговоры — он ждал и жаждал их. А когда он видел знакомую ухмылку, но тут же слышал невероятно мягкий голос, то чувствовал, что это то самое долгожданное чудо.       Сакуса смотрел на Атсуму, и в его глазах больше не отражался тот шумный, навязчивый идиот, что раньше мог утомить парня бесконечной болтовней. Атсуму стал неотъемлемой, жизненно важной частью каждого его дня, той недостающей деталью грандиозного пазла, без которой он уже едва представлял своё существование. Он замирал, глядя на экран телефона, в предвкушении ожидая сообщения с тем самым именем. С особым вниманием он слушал чужие истории, которым, казалось, не было конца — и в тайне радовался этой бесконечности. Мия был поразительно внимателен и чуток к его настроению, к тончайшим нюансам его характера, к его колючкам и особым, порой непонятным, правилам жизни. Казалось, никто и никогда не проявлял к Сакусе такого глубокого понимания и самоотверженного принятия, как Атсуму. Никто не любил его так, как Атсуму.

Первая неделя.

      Выражение «выросли крылья за спиной» — было как нельзя кстати применимо к состоянию, в котором находился Атсуму. Он буквально вёл себя как гиперболизированная мультяшка, у которой сыпались звёздочки из глаз, а сердце, выскакивающее из груди, едва не лопалось от эйфории. Улыбка не покидала его лица, натягиваясь едва ли не до ушей, так сильно, что недолго и до мимических морщин уже через пару лет. При всем при этом, он умел держать в узде бурную энергию и усмирять её, чтобы не задушить Киёми.       Телефон звякнул, и на экране появилось сообщение:

«Жду сегодня на ужин в 6.00 часов. Отметим первую нашу неделю».

      Киёми замер на несколько секунд. Он даже перечитал сообщение дважды, словно надеялся уловить в сухих буквах намёк на шутку. Атсуму Мия — и вдруг трепетное отношение к датам?       За год знакомства Киёми успел заметить многое: Мия порывист, громок, легко загорается идеями и так же быстро остывает. Но внимательность к сентиментальным мелочам никогда не входила в этот список. И тем не менее, где-то под рёбрами начало разворачиваться что-то тёплое и липкое — предвкушение. Щекотливое, почти неуместное чувство для человека, который привык всё контролировать.       Он написал короткое «Хорошо», затем подумал и добавил: «Нужно что-то купить?».       Ответ пришёл мгновенно:

«Организация вечера — полностью моя забота».

      Автобус мягко покачивался на стыках рельсов, и каждый толчок отзывался в груди глухой вибрацией. Киёми сидел у окна, стиснув лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Как же глупо — волноваться перед дверью человека, который уже неделю называет его своим парнем. Но причина крылась не в Атсуму. Причина всегда крылась в нём самом. В возвращении к истоку своих страхов — помешанности на чистоте.       Сакуса чувствовал себя более спокойно в знакомых местах, тех, которые, он знал точно, с должной тщательностью подвергались уборке. Киёми зажмурился, ощутив, как знакомое напряжение сжимает горло. Не хотелось обидеть Атсуму своими «ритуалами», которые он совершал каждый раз, попадая в новое место. Маска, антисептик, салфетки и перчатки (на самый крайний случай). Не надо. Пожалуйста, не надо.       Он сжимал лямку рюкзака, пытаясь внушить себе, что всё в порядке, что Атсуму никогда не давал ему повода сомневаться в своей чистоплотности.       «Он аккуратен, — напомнил себе Киёми. — Ты видел его руки. Всегда чистые ногти. Он не носит уличную обувь в доме. Он… он нормальный. И его дом — просто дом».       Всё будет в порядке. Он не умрёт, если войдет в дом своего парня без маски и перчаток. Руки, конечно, будет необходимо помыть, но он вежливо попросит пройти в ванную… Ванную, которая является теплицей для размножения бактерий. Где их частицы впитываются в затирку между плитками и… Стоп! Если он и правда хочет вести себя, как нормальный человек, стоит как можно скорее переключить свои мысли. Он воткнул в уши наушники и прибавил громкость на максимум. Только так можно было заглушить внутренний голос — противный, тревожный, одержимый чистотой.       Спустя полчаса, стоя перед дверью в заветную квартиру, Киёми глубоко вдохнул и выдохнул, настраивая себя на предвкушение чудесного вечера. Вот сейчас он войдёт, увидит Атсуму, и всё плохое растворится в воздухе. Собравшись с духом, он, наконец, поднял руку и нажал на кнопку звонка.       Но всё оказалось… совсем не так, как он себе представлял. В хорошем смысле. В том странном, полузабытом смысле, когда реальность превосходит любые ожидания.       Как только Киёми переступил порог, в нос ударил до боли знакомый интенсивный аромат чистящих средств. Так обычно пахнет в операционных и в домах людей, чья тревожность сильнее его собственной. Киёми даже замер на пороге, принюхиваясь, пока Атсуму суетился рядом, предлагая тапочки. Тапочки. Запечатанные в прозрачную плёнку. Стройным рядом на полу в прихожей стояло три размера, будто в магазине.       — Я не знал твой размер, поэтому взял на два, — голос Атсуму звучал бодро, но в нём слышалась странная нервозность. — Примерь.       На тумбочке, на почётном месте, красовалась бутылка антисептирующего геля — того же бренда, которым пользовался сам Киёми. Причём флакон был новый, почти полный, будто его купили специально. А рядом — влажные салфетки без спирта, для чувствительной кожи. Киёми не знал, что сказать. Он просто смотрел на этот маленький алтарь гигиены и чувствовал, как внутри него что-то медленно оттаивает. Атсуму… он что, спрашивал у кого-то?       — Пойдём, я покажу свой дом.       Атсуму, проводя для него экскурсию по квартире, держался так, будто он риелтор, демонстрирующий безупречно новое жилье. Киёми даже начал сомневаться в чистоте собственного дома. Такой порядок и сияющая чистота — всё это было в явном противоречии с привычным образом Атсуму. Неужели блондин так старался, убирая всё до блеска только ради него?       Киёми сел, стараясь не показывать удивления. Он ожидал увидеть пиццу или лапшу быстрого приготовления. Но перед ним была настоящая французская кухня. Рататуй? Нет, что-то более сложное. Мясо в красном вине, запечённые овощи с розмарином, а на десерт — тарталетки, которые выглядят так, будто их лепили в ресторанной кондитерской. Все блюда разложены на столе ровно, словно фигуры на шахматной доске. Столовые приборы начищены так, что Киёми мог рассмотреть в них свое отражение.       — Ты говорил, что хотел бы попробовать французскую кухню, — Атсуму сел напротив, его взгляд метался по тарелкам. — Я… не знаю, насколько удачно. Может, стоило заказать из ресторана.       Конечно, такая подготовка ему была приятна, но, кажется, что Атсуму немного перестарался. Выглядел он на первый взгляд безмятежным и весёлым, но, чем больше проходило времени, тем больше в глаза бросалось его напряжение. Мия нервно следил за тем, как Сакуса рассматривает его стеллаж с книгами. Заламывал пальцы, рассказывая о том, что приготовил.       «Он переживает, как и я, — решил Киёми, списывая беспокойство парня на первое домашнее свидание. — Просто каждый хочет произвести приятное впечатление».       — Выглядит потрясающе, — сказал парень вслух и взял вилку.       Еда оказалась восхитительной. Киёми не льстил. Мясо таяло, овощи сохранили текстуру, соус имел глубину — это был уровень, близкий к профессиональному. Он медленно жевал, давая себе время привыкнуть к ощущению: «Это приготовил мой парень. Для меня».       Атсуму не ел. Он подносил вилку ко рту и откладывал обратно, ковырял гарнир, крутил кусочки мяса, но в рот почти ничего не попадало. Он смотрел на Киёми. Впивался взглядом в каждое его движение, в каждый глоток, в каждое выражение лица.       — Это вкусно, — произнес Киёми, отрезая себе ещё кусок.       Атсуму облегчённо, даже почти болезненно, выдохнул.       — Правда? Не врëшь?       Киёми чуть приподнял бровь. Какой странный вопрос. Он никогда не умел врать. Друзья говорили, что его лицо — словно открытая книга, где всё недовольства написаны крупным шрифтом. Однако, Атсуму будто не знал этого и спросил снова:       –Ты бы сказал, если что-то не так?       –Ну, было бы не очень — сказал бы.       И тут лицо Атсуму изменилось. Будто кто-то ножницами разрезал невидимые нитки, которые держали его улыбку. Она стала мягче, реальнее. Он опустил голову, уткнувшись взглядом в тарелку, и начал, наконец, есть. С жадностью, как будто разрешил себе это только сейчас.       Киёми наблюдал за ним и чувствовал… тепло? Нет, скорее растерянность, замешанную с долей нежности. Странно было видеть Атсуму таким: скромным, даже немного покорным. Он привык к другому: к громкому «Я лучший!», к требованию признания, к ярким жестам и эмоциональным качелям. А этот Атсуму — тихий, напряжённый, отчаянно нуждающийся в одобрении — казался совсем другим человеком.       «Наверное, я ошибался в нём всё это время, — подумал Киёми, отпивая воду. — Ветреность и бравада — это была маска. А настоящий он — вот такой. Заботливый. Перфекционист до дрожи. Человек, который может шедеврально готовить и молчать об этом».       Сакуса почувствовал укол вины. Год знакомства, и он так и не увидел главного. Стыдно. Но одновременно с этим пришло другое чувство — облегчение. Если настоящий Атсуму такой… осторожный и тихий… значит, им будет легче. Они смогут жить в спокойном, предсказуемом ритме, где никто никого не оглушает эмоциями и не вторгается в личное пространство.

Месяц спустя.

      Вечер мягко окутывал город бархатной тенью. Солнце прощально оглаживало верхушки зданий, проникая в окна и напоминая трудягам о том, что рабочий день подходит к концу. Киëми оторвался от экрана ноутбука, откинулся на спинку стула, чувствуя, как затекшая спина благодарно ноет. Сняв очки, он потер уставшие глаза. Взгляд упал на настенные часы, и губы тронула улыбка: стрелка стремительно приближалась к семи.       Сегодня Атсуму должен зайти за ним, и они немного прогуляются по бульвару. Оставалось двадцать минут до конца рабочего дня, но разум отказывался возвращаться к изрядно надоевшему тексту. Киёми заключил сделку с совестью и позволил себе сегодня чуть отойти от строгой пунктуальности. Он захлопнул ноутбук и принялся складывать вещи в сумку. Задержавшись у зеркала, он тщательно проверил свой облик: уложил и без того безупречные кудри, поправил ворот пиджака, разгладил невидимые складки. Достав из шкафчика флакон, он нанёс немного парфюма на шею — запах, который Атсуму как-то назвал «его». Быстрый взгляд на часы — время неумолимо приближалось.       Он увидел блондина ещё из окна коридора: Мия, облачённый в лёгкую куртку и брюки, нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании. Он улыбался чему-то, глядя вдаль, и в Киёми вспыхнуло острое желание прорваться сквозь стену, чтобы мгновенно явиться перед ним. Решительно шагнув к окну, он легко постучал. Атсуму, всё ещё погружённый в свои мысли, обернулся, и, увидев Киёми, на мгновение замер от удивления. Сакуса поднял ладонь — лёгкий, непринуждённый жест приветствия, на который Киёми тут же откликнулся с той же нежной неловкостью. Киёми указал на дверь, словно говоря: «Выхожу». Парень старался сохранять спокойствие, но ноги, будто подчиняясь лишь своей собственной воле, несли его всё быстрее, заставляя обгонять даже медлительных коллег.       Когда он ступил на промозглую улицу и вдохнул пьянящий свежий воздух, на душе разом стало легко. Работа, документы и холодный свет экрана остались позади. Впереди ждал приятный вечер в компании парня, от одного вида которого ладони предательски вспотели, а сердце сделало несколько головокружительных кульбитов.       — Привет, — простое слово, которое миллионы людей произносят ежедневно, из уст Атсуму звучит совсем не так прозаично и привычно. Эти озорная интонация, легкая ухмылка и взгляд, прямой, как шпала, наполняли обыденное приветствие новыми, приятно-волнующими эмоциями.       — Привет, — Киеми не сумел сдержать улыбки, которая так и рвалась на лицо. Он пару раз видел себя со стороны улыбающимся — глупое зрелище. И сейчас он совершенно не контролировал эмоции и выглядел вдвое, нет, втрое глупее обычного. Но странным образом сейчас это его совершенно не волновало.       Они двинулись в сторону бульвара — не спеша, плечом к плечу. Киёми заметил, как Атсуму бросил короткий взгляд на него, потом на тротуар, потом снова на него. Будто проверял, всё ли в порядке. Будто искал подтверждение, что он, Киёми, действительно здесь и действительно хочет идти рядом.       Этот визит был не первым: пару раз Атсуму уже заглядывал к нему. Сначала прикрылся ложью, что случайно оказался в этом районе. Второй раз якобы хотел занести забытый шарф. Позднее Киёми прямо сказал ему: либо стоит поупражняться во лжи, либо набраться смелости и приходить без повода, просто потому что хочется.       Сам он тоже ловил себя пару раз на непреодолимом желании наведаться на работу к Атсуму. Однако, не знал, насколько это уместно. Возможно, Атсуму не распространялся об их отношениях, или не хотел, чтобы его коллеги знали о том, с кем он встречается. Или, что вероятней всего, он просто накручивал себя. Тем не менее, он завидовал простоте и смелости Атсуму — тот делал то, что хотел. Плевать, какими окольными путями он это делал, но добивался желаемого. Хотелось бы Сакусе тоже не забивать себе голову лишними мыслями и просто идти навстречу.       — …представляешь, я сунул ложку в чашку, отпил — а там солёный кофе! — Атсуму рассказывал байки, перескакивая с темы на тему, как это умел только он. — Этот придурок с открытого пространства, вечно он перекладывает крышки. Я ему уже сто раз говорил: соль — красная, сахар — синяя. Нет. Ему же влом запомнить. И в итоге страдаю я.       Киёми слушал, улавливая не столько смысл, сколько интонации. Атсуму мог говорить о чём угодно — о соли с сахаром, о клавиатуре с западающей буквой «а», о маленьком ДТП на парковке — и это всё равно было завораживающе. Не потому что содержание было интересным. Просто потому что это говорил его Атсуму.       — А потом я прочитал статью про Вселенную, — Атсуму оживился ещё сильнее, зажестикулировал. — Там такие штуки, я сам не до конца понял, но, в общем… галактики соединены нитями, представляешь? Огромными такими нитями, и между ними пустоты — войды. И получается, что Вселенная — как губка. Ну, в общем, структура такая, что всё связано.       — Связано, — машинально повторил Киёми, наблюдая за тем, как Атсуму на мгновение замолкает, подбирая слова.       — Учёные говорят, что мы, может быть, живём внутри гигантского мозга. Или что Вселенная — это проекция. В общем, звучит потрясающе, разве нет?       Киёми улыбнулся краем губ. Он не верил в гигантские мозги и нити галактик. Он только видел, что Атсуму сейчас светится — щеки раскраснелись от быстрой ходьбы и волнения, глаза блестят, а руки описывают в воздухе невидимые спирали. И эта энергия — живая, слегка хаотичная — передавалась ему, заставляя забыть о том, что в кармане лежит антисептик.       Они шли близко — так близко, что их руки касались друг друга при каждом шаге. Лёгкое трение ткани о ткань, мимолётное тепло чужой кожи через рукава. Атсуму, кажется, не придавал этому значения — он продолжал говорить, смеяться над чем-то своим, не прерывая рассказа. Для Киёми же это касание было странным.       Он ожидал… ну, не знал, чего ожидал. Мельком читал в интернете, как люди описывают первые прикосновения с теми, кого любят. «Удар тока», «искры», «огонь». У него было иначе. Когда их пальцы соприкоснулись, Киёми на долю секунды перестал дышать. Не от восторга — нет. От того, что его тело вдребезги разбило привычную броню, и вместо этого захотело. Трогать, касаться, сжимать человека, идущего рядом.       Боже, раньше он бы подумал, что это все нездоровые признаки зарождающейся личности маньяка. (Верно, наблюдая за парами вокруг и их проявлениями чувств, он считал себя живущим на планете нездоровых людей. К слову, он всë ещë так считает, ведь на то есть много причин, исключая ту, что зовут любовью).       А сейчас его пальцы буквально зудели от желания переплестись с пальцами Атсуму. Он мысленно просил, умолял: возьми за руку. Пожалуйста. Просто сделай это, потому что я сам не могу. Потому что если Сакуса сделает первый шаг — если он сам потянется — то откроет что-то, над чем не имеет контроля. А контроль был единственным, что спасало его от паники последние десять лет.       Раз за разом их руки соприкасались. Атсуму говорил о занавесках, которые хочет поменять, о том, что бежевый цвет надоел, а тёмно-синий хотел бы выбрать, но боится, что будет слишком мрачно. В его голосе не было ни грамма тревоги, которую он демонстрировал во время ужина. Только лёгкость, беззаботность, почти детская увлечённость собственными мыслями.       И это начинало смущать Киёми. Он говорил без остановки, жестикулировал, смеялся громко и легко, не оглядываясь. И руки… почему он не берёт его за руку? В очередной раз они соприкоснулись, и Атсуму снова не заметил этого; Киёми почувствовал лёгкое разочарование. Он вдруг осознал, что ждёт от парня проявлений внимания — тех самых, которые раньше его пугали. Что хочет, чтобы Атсуму нарушал его границы так же бесцеремонно, как делал это во время ухаживаний. Чтобы взял за руку без спроса, притянул ближе, заставил забыть обо всех тараканах в голове.       Но Атсуму просто шёл рядом и говорил о галактических нитях. Киёми постарался сосредоточиться на словах Атсуму. На тёплом свете уличных фонарей. На том, как хорошо идти рядом и просто слушать, не пытаясь контролировать каждый шаг. Но ладонь в кармане так и оставалась сжатой в кулак.

Два с половиной месяца спустя.

      Комната наполнялась шумом и смехом. Атсуму громко и заразительно смеялся вместе Котаро, обсуждая какую-то дурацкую ситуацию, которую они сами докрутили до абсурда. Хоть смех и казался лающим и некрасивым, Киёми радовался, когда слышал его. Наконец, впервые за весь вечер Атсуму смог стать более весёлым и подвижным в разговоре.       Потому что первые полтора часа этого вечера были… странными.       Когда они только пришли знакомиться с друзьями Атсуму, Мия был чрезмерно серьёзным. Невозмутимым. Словно кто-то надел на него чужую одежду — вроде бы его, но сидящую неправильно. Его приятель Куроо даже пошутил, уж точно ли не заболел Мия, потому что тот, вместо привычных подколов, отвечал односложно и все смотрел куда-то в сторону.       Атсуму был другим. Он коротко отвечал на вопросы друзей, будто кто-то определил ему лимит на слова. Сидел прямо, словно проглотил сваю, и держал руки — то на коленях, то прижимал к груди, — так, будто не знал, куда их деть. Его улыбка, когда он изредка её выдавливал, не доходила до глаз. И Киёми никак не мог понять, чем же обусловлена эта перемена.       По всем признакам, Атсуму действительно чувствовал себя нехорошо. Взгляд обеспокоенных друзей всё чаще скользил по нему — тот самый взгляд, который Киёми знал слишком хорошо. Когда обеспокоенные взгляды друзей все чаще заскользили по нему, Атсуму сам начал что-то рассказывать. Ничего личного. Ничего живого. Киёми сам вел себя точно так же, когда попадал в незнакомое общество и пытался скрыть свои мизофобные привычки. Взор сам собой цеплялся к мелочам: как люди трогали перила, а потом почесали нос; как чихали и прикрывали рот рукой, а потом этой же рукой брались за поднос с едой. Он зависал, выпадал из разговора, боролся с собой, чтобы не сбежать, чтобы не пришлось снова менять школу из-за того, что его называют фриком. И, когда люди всё же обращали внимание на то, что он стоит как вкопанный, он выскребал из памяти какой-то факт или историю — ровно то, что сейчас делал Атсуму — чтобы сделать вид, что включён в разговор. Что он нормальный человек, который умеет коммуницировать, проявлять интерес к чему-то, кроме чистоты чужих рук.       Киёми мельком посмотрел на Атсуму — на его неестественно прямую спину, на сжатые челюсти. Он так ждал этого дня, чтобы познакомить своего парня с друзьями, что, очевидно, не захотел отменять встречу из-за плохого самочувствия. Перед выходом Атсуму долго рассказывал о каждом из них. Сбивчиво, взволнованно, почти как перед экзаменом.       — Котаро — он громкий, — говорил Атсуму, теребя край рубашки. — Но ты не переживай, он сдержан с новыми людьми. Может говорить то, что взбредёт в голову, не давая мозгу обработать информацию. Но это самый добрый человек, которого я встречал.       — Хорошо, — кивнул Киёми тогда, не придавая значения.       — Ещё есть Куроо. Довольно начитанный и раскрепощённый, но не в плохом смысле. Может свободно говорить на разные темы, поддержит любой разговор. Иногда отпускает саркастичные реплики… — Атсуму замялся. — Не воспринимай на свой счёт. Просто пропускай мимо ушей. Он не со зла.       — Я понял, — снова сказал Киёми, хотя понял не до конца. Ему казалось странным, что Атсуму так тщательно предупреждает его о друзьях, словно они — опасные звери, которых нужно правильно подкармливать.       Возможно, Киёми оценил бы их качества, не будь он так встревожен состоянием Атсуму.       — …и я сказал ему: «Кто ж так бьёт?», — увлечённо рассказывал Котаро, размахивая руками. — Я взял мяч, встал позади него. Ну чтоб показать, по какой точке ударить.       Котаро поднялся над столом — резко, всем корпусом, — чтобы продемонстрировать свои слова. Киёми заметил, как Атсуму напрягся.       — Говорю, значит, полубоком встань, чтобы удар не сместился, — Котаро вошёл в раж, его голос гремел в небольшой комнате.       — Котаро, мы поняли тебя, сядь, — голос Атсуму звучал ровно, но в нём чувствовалось натяжение струны. Просьба осталась незамеченной.       — …и бей что есть силы по мячу, — Котаро с довольным видом замахнулся, имитируя удар волейбольного мяча. — ВОТ ТАК!       — Котаро!       Было поздно. Нога поскользнулась на паркете — скользкий пол, дешёвый ламинат, который не создан для резких движений. Котаро с криком «А!» рухнул на диван, инстинктивно хватаясь рукой за скатерть, чтобы удержать равновесие. Скатерть поползла. Тарелки звякнули, сдвигаясь с места. Бокалы накренились.       Куроо засмеялся — сначала удивлённо, потом с облегчением, когда понял, что ничего не разбилось.       — Дурак, — сказал он беззлобно, хлопая Котаро по плечу и помогая ему сесть по-человечески. — У тебя руки из задницы растут.       — Я просто хотел наглядно показать! — оправдывался Бокуто, но уже улыбался, признавая свою неловкость.       Атсуму резко поднялся, его лицо казалось настолько чужим и злым, а его глаза — тёмные, почти чёрные, в которых не отражалось ни капли того тёплого света, который Киёми привык видеть, — скользили по компании с раздражением.       — Неужели нельзя быть более спокойным и не размахивать руками за столом! — слова вылетели резко, грубо, с металлическим звоном.       — Прости, — голос Бокуто звучал пристыженно, почти по-детски. — Я просто…       — Мы и так все поняли, — Атсуму уже не смотрел на него. Он выхватил из пачки салфетки и начал яростно, судорожно промакивать лужицы на столе. Его руки слегка дрожали. Каждое движение было слишком резким, слишком сильным для такой деликатной задачи. Он давил на салфетки так, будто пытался стереть не жидкость, а само воспоминание о том, что только что произошло.       — Атсу, да чего ты, смешно же, — начал Тецуро; его голос звучал примирительно, почти невесомо. Он пытался вернуть лёгкость, снять возникшую неловкость привычным способом — через шутку, — Ну, пролили. Подумаешь. С кем не бывает.       Атсуму поднял голову и посмотрел на него. Куроо замолк.       Киёми чувствовал каждой клеточкой тела возникшую неловкость со всех сторон.       — Может, мы пойдём? — обратился он со спасительными словами к Атсуму.       Голос прозвучал спокойно — ровно настолько, чтобы не звучать как паника, и достаточно мягко, чтобы не выглядеть как обвинение. Киёми даже не пришлось притворяться. Ему действительно хотелось уйти — он видел, как Атсуму становится хуже с каждой секундой.       Сам он, понятное дело, не хотел обижать друзей. Он плохо себя чувствовал, распереживался, вспылил и теперь продолжать сидеть, как ни в чем не бывало, было тяжело. Киёми знал это чувство. Когда сам не можешь сказать и ждешь удобного момента, чтобы незаметно уйти. Вот тогда нужен кто-то, кто спасёт положение, возьмёт на себя смелость вытащить тебя. У Киёми никогда такого человека не было. Он всегда сам выковыривал себя из подобных ситуаций, одной рукой зажимая тревогу, другой придумывая правдоподобный предлог. Но у Атсуму сейчас есть он.       — Да, — сказал он. — Да, пожалуй… уже поздно.       Парень бросил мокрые салфетки на стол — небрежно, почти брезгливо — и поднялся. Киёми тоже встал, кивнул Тецуро и Котаро, стараясь, чтобы его лицо выражало вежливую нейтральность, несмотря на все случившееся.       — Было приятно познакомиться, — сказал он, как обычно могут говорить люди после неудачного знакомства.       Куроо кивнул в ответ, но его взгляд остался насторожённым. Котаро виновато улыбнулся.       — Мы в следующий раз… аккуратнее, — пообещал Бокуто, косясь на Атсуму.       Атсуму ничего не ответил. Он уже натягивал куртку. Когда они вышли на улицу и дверь подъезда захлопнулась за ними, Киёми ожидал, что Атсуму расслабится. Скажет что-то вроде: «Фух, ну и денёк» своим обычным тоном.       Но Мия молчал. Шёл впереди, ссутулившись, и смотрел под ноги. Его дыхание было ровным — слишком ровным, как у человека, который сознательно контролирует каждый вдох.       — Ты как?       — Нормально, — голос Атсуму звучал глухо. — Просто голова разболелась.       — Понятно, — сказал Киёми. — Дома отдохнёшь.       Он не стал настаивать. Не стал задавать вопросы, которые могли бы загнать Атсуму в угол. Ему бы хотелось взять его за руку. Или сказать что-то ободряющее. Или… что ещё делают люди, чтобы поддержать друг друга? Киёми на секунду задумался, прокручивая в голове сцены из фильмов, книг, случайно подслушанных разговоров. «Всё будет хорошо». «Я рядом». «Ты справишься». Слова, которые ничего не значат. Слова, которые в момент паники только больше раздражают.       Брюнет представил, как кто-то стал бы докучать ему своей заботой подобным образом, когда он чувствует себя загнанным в угол. Лез бы с объятиями, с пустыми обещаниями, с этим дурацким «расскажи, что случилось». Сакуса бы только разозлился ещё больше. Скорее всего, просто сбежал бы или нагрубил, лишь бы его оставили в покое.       Киёми не хотел, чтобы Атсуму сбегал от него. Поэтому он молчал. Киёми подумал хорошенько. Возможно, вернувшись домой и побыв немного наедине с собой, Атсуму станет легче. Он примет таблетки, сходит в душ и ляжет пораньше спать. Сам он так бы и поступил.       И это решение успокоило его. Потому что теперь у него был план — вернее, понимание того, что никакого плана не нужно. Просто дойти до угла, попрощаться и дать Атсуму уйти. Не навязываться. Не требовать объяснений. Не делать этот вечер ещё тяжелее, чем он уже есть. Молчание затягивалось. Киёми чувствовал, что тишина начинает давить       — Скоро твоя станция, — сказал Киёми, просто чтобы обозначить, что он здесь, что он не исчез, но в то же время и не лезет.       — Ага, — Атсуму кивнул, не поднимая головы.       И снова тишина. Киёми заметил, как Атсуму на мгновение сжал кулаки в карманах — громко зашуршала подкладка. «Он что-то хочет сказать, — понял Киёми. — Но не может».       Он сам так часто делал. Хотел сказать «спасибо, что пришёл» или «мне жаль, что так вышло», но слова застревали где-то в горле, потому что признать, что тебе нужна поддержка, было страшнее, чем сама паника.       Он попросил написать ему завтра и попрощался. Атсуму немного постоял на месте, несколько минут смотря на Киёми каким-то пустым взглядом и, кивнув, ушёл.

Три месяца спустя.

      Киёми проснулся с ощущением, которое не мог вспомнить последние несколько лет. Он просто лежал в постели, смотрел в потолок и думал: «Сегодня меня ждёт хороший день». Нет, не хороший. Отличный.       Это трепетание в груди, это приятное волнение от ожидания — когда он испытывал такое в последний раз до отношений с Атсуму? Да, кажется, никогда. Или настолько давно, что память уже стёрла эти ощущения, сочтя их неважными.       Парень позволил себе поваляться ещё несколько минут, прокручивая в голове образ Мии. Как Тсуму улыбается — не той натянутой улыбкой, а настоящей, из-за чего на лице проявляются кроличьи морщинки. Как он жестикулирует, рассказывая что-то, как смотрит — прямо, требовательно, будто говорит: «Смотри на меня, я здесь, я твой».       Киёми улыбнулся своим мыслям и наконец поднялся с кровати. Приготовления к свиданию — да, он наконец приучил себя перестать называть это просто «встречами» — приносили сплошное удовольствие. Киёми гладко выбрился, хотя мог бы пропустить утро, но хотелось быть идеальным. Уложил волосы — и без того послушные, но сегодня требовалась от самого себя особая тщательность. И около двадцати минут выбирал одежду, перебирая вешалки в шкафу.       Конечно, это был не поход в ресторан, а в обычное кафе, но Киёми всё равно хотелось выглядеть презентабельно. Он сомневался: рубашка с бежевыми брюками или лонгслив с джинсами? Вспомнил, как Атсуму говорил про «уютное кафе» — значит, нужно выбрать что-то более простое, чтобы не выглядеть слишком вычурно. Он снял с вешалки лонгслив и джинсы.       Когда Атсуму заехал за ним, Киёми уже ждал у подъезда — на пять минут раньше, потому что не выдержал сидеть дома. Мия выглядел… светящимся, что ли. Щёки раскраснелись, глаза блестели, и он взахлёб, перебивая самого себя, рассказывал о кафе.       — Там такой кофе, я тебе говорю! У них бариста учился в Италии, представляешь? И десерты им привозят каждое утро из пекарни. Я вчера специально позвонил, уточнил, будет ли тот самый пирог с лавандой, который ты любишь. Сказали: да.       Киёми слушал и улыбался. Вся эта информация оживала в его фантазии: уютный зал с мягкими креслами, аромат свежей выпечки и чистота — такая, что можно не бояться дышать полной грудью. Атсуму никогда не водил его в плохие места — он подходил к выбору маршрута как к миссии государственной важности.       Кафе встретило их вывеской из тёплого дерева и фасадом с живыми цветами в кашпо. «Здесь нам будет хорошо», — прочитал Киёми в этой картинке и почти поверил.       Почти.       Потому что внутри их встретила девушка за стойкой — администратор, судя по бейджу, — которая в этот момент пила кофе прямо на рабочем месте. Кружка стояла рядом с монитором, и она, не отрываясь от разговора по телефону, сделала глоток, поставила кружку обратно и только потом подняла на них глаза. Киёми, конечно, не ханжа. Он понимал, что люди пьют на работе, что в этом нет ничего криминального. Но часть его мозга, та самая, с которой он боролся каждый день, уже включила тревожную сирену: «Она пьёт на рабочем месте. Где её руки были до этого? Мыла ли она их? Как часто здесь протирают стойку?». Стоп.       Он заставил себя сделать мысленный шаг назад. Нет. Не нужно портить себе настроение. Эта мелочь никак не влияет на их с Атсуму времяпрепровождение. Он не собирается становиться тем человеком, который видит грязь там, где её нет. Всё хорошо.       Киёми никак не показал своего недовольства. Разве что украдкой бросил ещё один взгляд на кружку на стойке — но быстро отвернулся. Атсуму, кажется, ничего не заметил. Он уже говорил с администратором, уточняя бронь.       — Ваш столик у окна, — пропела девушка, жестом приглашая их следовать за ней.       Они прошли в зал. Киёми сразу отметил, что, в целом, здесь довольно симпатично: приглушённый свет, деревянные панели на стенах, на каждом столике — маленькая ваза с живым цветком. Девушка усадила их, положила меню и сказала, что официант подойдёт через минуту.       — Спасибо, — улыбнулся Атсуму, и Киёми почувствовал, что его собственная улыбка стала чуть искреннее. В присутствии Мии тревога всегда отступала. Не исчезала полностью, но сжималась до размеров, с которыми можно было жить.       Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то про лавандовый пирог, но взгляд упал на столешницу. Пятно. Небольшое, почти незаметное. Тёмное, въевшееся — может быть, кофе, может быть, сироп. Такое пятно бросилось бы в глаза только тому, кто наловчился в детстве, играя в детективные квесты, выискивать малозаметные предметы на картинке.       Сакуса знал, что это глупо. Стол чистый на девяносто девять процентов. Но одного процента было достаточно, чтобы мозг начал рисовать картины: вот чьи-то грязные пальцы оставили этот след, вот тряпка, которая использовалась неизвестно для чего, вот бактерии, мигрирующие по поверхности…       — Киёми?       Голос Атсуму вернул его в реальность. Мия проследил за его взглядом и тоже заметил пятно. Его лицо на мгновение изменилось — Киёми не успел прочитать это выражение, потому что Атсуму тут же отвернулся и поймал пробегающего мимо официанта.       — Извините, можно протереть столик? Вот здесь.       Официант — молодой парень с усталым лицом — кивнул, взял с подноса тряпку и провёл ею по пятну раз, другой. Пятно исчезло, но Киёми продолжал смотреть на то место, где оно было. Потому что теперь он думал не о пятне. Он думал о тряпке. Она была влажной. И, кажется, не новой. И кто знает, что она протирала до этого.       — Не страшно, я сейчас уберу, — услышал он тихий голос сбоку.       Атсуму достал из внутреннего кармана небольшой флакон антисептика и упаковку влажных салфеток. Киёми моргнул. Как будто Мия готовился к этому заранее. Как будто знал, что так будет.       Атсуму громко, почти демонстративно протёр стол — не только то место, где было пятно, а всю поверхность перед Киёми. Потом, заметив взгляд официанта, который вернулся с меню, виновато улыбнулся:       — Простите, у меня пунктик.       Официант понимающе кивнул — наверное, привык к разным гостям — и оставил парней вдвоём.       Киёми смотрел, как Атсуму убирает салфетки обратно в карман, и чувствовал странную, почти удушающую благодарность. Атсуму разделяет его тревогу. Что ему тоже стало некомфортно — настолько, что он решил действовать. И это было невероятно. Впервые в жизни Киёми не пришлось просить. Не пришлось объяснять. Не пришлось стыдиться своих «ритуалов».       Атсуму просто сделал это. Без слов. Как само собой разумеющееся.       «Мы очень похожи, — подумал Киёми, и это чувство ощущалось крайне тёплым, почти целительным. — Ему тоже важно, чтобы было чисто. Я не один такой».       Он поймал себя на том, что смотрит на Атсуму с чем-то, очень похожим на восхищение. Мия перехватил его взгляд и улыбнулся — мягко, чуть виновато, будто извиняясь за то, что пришлось «устраивать сцену».       — Думаю, теперь норм, — сказал Атсуму.       — Спасибо, — ответил Киёми. И эти слова были искренними — настолько, что у него перехватило горло.       Его тревога отступила. Не исчезла, но сжалась до крошечного комка где-то в животе — терпимого, забывчивого. Атсуму спас положение, и теперь Киёми мог выдохнуть.       Но, как это часто бывало, стоило одной тревоге уйти, как на её место пришли другие.       Взгляд Киёми, оставшись без своего главного объекта (пятна), начал блуждать по пространству автоматом, выискивая новые недочёты. Он не хотел этого. Он буквально приказывал себе: «Смотри на Атсуму. Смотри в окно. Смотри на меню». Но глаза жили своей жизнью.       Крошки на полу у соседнего столика. Женщина в углу чихнула в салфетку и положила её на стол — прямо так, развёрнутой. Бармен за стойкой почесал щеку, потом взял чашку — той же рукой, не помыв. На стойке рядом с кассой стояла забытая тарелка с остатками еды — муха кружила над ней.       Киёми закрыл глаза на секунду. Потом открыл.       «Прекрати. Ты не в операционной. Ты на свидании. С человеком, который только что протёр для тебя стол. С человеком, которого ты не видел целую неделю».       Он заставил себя улыбнуться Атсуму, который уже открыл меню и что-то тихо комментировал.       — …и ещё я слышал, что лимонный тарт тоже хорош. А ты что хочешь?       — Десерт, — сказал Киёми быстрее, чем подумал. — Что-нибудь… готовое. В коробочке.       Он не хотел заказывать еду. Не здесь. Не после того, как видел тряпку официанта и руки бармена. Но десерт в заводской упаковке — это безопасно. Это то, что не прикасалось к чужим поверхностям.       Атсуму кивнул, не задавая лишних вопросов, и сделал заказ — себе кофе, Киёми тоже кофе и лавандовый пирог: «в упаковке, да, пожалуйста».       Киёми сидел и думал о том, какие ожидания возлагал на этот день. Как хотел увидеть Атсуму. Как скучал по нему всю неделю — по его голосу, по его смеху, по тому, как он случайно касался локтями его во время прогулок.       «Я могу потерпеть, — сказал себе Киёми. — Ради него. Чтобы не портить нам вечер».       Он помнил, как Атсуму с головной болью сидел в гостях у своих друзей. Как напрягался, как выдавливал улыбки, как потом — на улице — еле держался на ногах. Но он не ушёл. Он досидел до конца, потому что это было важно для Киёми.       «Теперь моя очередь, — подумал Киёми. — Это справедливо. Он переступал через себя ради меня. Я переступлю ради него». Брюнет выпрямил спину, положил руки на колени — туда, где они не касались стола — и сосредоточился на лице Атсуму. На том, как тот вертит в пальцах пакетик сахара. На его голосе — живом, радостном, который рассказывал о том, как на работе чуть не спалил проект, но вовремя всё исправил.       — …и начальник сказал: «Мия, если бы не ты, мы бы труп сожрали». Представляешь? Это же комплимент, наверное. Или нет?       — Комплимент, — ответил Киёми, не совсем понимая, о чём речь.       Он не слушал. Он пытался выжить. Когда принесли кофе, Киёми не спускал глаз с бармена, который нёс чашки. Тот выглядел беззаботно — руки чистые, но кто знает, насколько. Киёми проследил, как он ставит чашки на стол — аккуратно, пальцами за ручки, не касаясь краёв. «Хорошо, — отметил он. — По крайней мере, не за край».       Атсуму сделал глоток и довольно зажмурился.       — М-м-м. Вот это кофе. Ты попробуй.       Киёми поднёс чашку к губам. Сделал маленький глоток. Кофе был действительно вкусным — горьковатым, с ореховой ноткой. Но удовольствия он не почувствовал. Потому что каждая клетка его тела всё ещё была натянута, как холст на подрамнике. И он знал, что расслабится только тогда, когда выйдет на улицу.       Пирог принесли в картонной коробочке — запечатанной, с прозрачным окошком. Киёми снял колпачок с флакона антисептика, который лежал в его кармане, и незаметно, под столом, обработал руки. Атсуму, кажется, не заметил — или сделал вид.       Они проговорили ещё полчаса. Киёми кивал, улыбался, задавал вопросы. Автоматически. Как робот, запрограммированный на «нормальное поведение». Внутри же он вёл обратный отсчёт: «Через десять минут мы уйдём. Через пять. Сейчас».       Когда они, наконец, вышли на улицу, Киёми глубоко вдохнул холодный воздух — и только тогда понял, что почти не дышал внутри. Грудная клетка болела от напряжения. Пальцы онемели.       Атсуму повернулся к нему, всё ещё улыбаясь, — но в глазах была какая-то настороженность, которую Киёми не заметил.       — Ну, как тебе кофе? — спросил Атсуму.       — Хороший, — ответил Киёми.       Он знал, что прозвучало неубедительно. Голос сел, интонация получилась плоской.       — Киёми. — Атсуму остановился и посмотрел на него в упор. — Скажи честно. Что-то не так?       В этом взгляде было что-то новое — требовательное, почти отчаянное. Атсуму не выглядел так, будто хотел услышать «нет». Он выглядел так, будто нуждался в правде. Потому что, должно быть, сам чувствовал неладное, но не мог понять, по какой причине.       Киёми помолчал. Он не любил врать. И ему казалось, что сейчас как раз тот случай, когда честность не разрушит ничего важного. Атсуму спросил — значит, готов услышать.       — Не очень, — признался он. — Там было… немного грязновато.       Атсуму замер. Его лицо стало трудночитаемым. Киёми, сам того не осознавая, начал перечислять. Будто заведённый счётчик, который включили и забыли выключить.       — Пятно на столе. Крошки на полу. Бармен трогал лицо, а потом чашку. Официант протёр стол той же тряпкой, которой неизвестно что делал до этого. Администратор пила кофе на рабочем месте — это не страшно, но создает ощущение… небрежности. И в целом — неряшливо. Такое ощущение, что убираются здесь нерегулярно.       Он говорил и видел, как лицо Атсуму меняется. Улыбка сползает. Плечи опускаются — как если бы на них положили тяжёлый груз.       — Но это не страшно, — поспешил добавить Киёми, заметив эту реакцию. — Правда. Мы просто теперь будем знать, куда ходить не стоит. В следующий раз выберем другое место.       Он надеялся, что это прозвучит ободряюще. Что «в следующий раз» — это обещание, что один неудачный опыт ничего не решает.       Атсуму кивнул. Коротко, резко.       — Да, — сказал он. — Ты прав. Зачем ходить туда, где тебе плохо.       Его голос звучал ровно. Слишком ровно. Это была та самая искусственная ровность, которую Киёми знал по себе — когда внутри бушует, а ты надеваешь маску «всё в порядке».       Атсуму выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, уголки губ опустились, и он стал смотреть куда-то в сторону, а не на Киёми.       «Он расстроен, — подумал Киёми. — Ему жалко, что кафе оказалось плохим. Может, ему стыдно, что он не заметил этого внутри? Или он злится на себя за то, что привёл меня туда?»       Киёми почувствовал знакомый укол вины. Атсуму так старался. Он звонил, уточнял про пирог, планировал, волновался. А в итоге — опять что-то пошло не так, и Мия чувствует себя виноватым.       Он почти протянул руку, чтобы коснуться пальцев Атсуму — сделать тот шаг, на который обычно не решался. Но в последний момент передумал. Атсуму выглядел так, будто любое прикосновение сейчас станет лишним. И Киёми убрал руку в карман.

Через три недели.

      Киёми сидел на обеде — как обычно, у себя на рабочем месте с домашним контейнером, пока остальные коллеги болтали и смеялись в столовой этажом ниже. Суп остыл еще минут десять назад, но он почти к нему не притронулся. Парень неотрывно смотрел на телефон. Экран не загорался. Ни уведомлений, ни пропущенных звонков со вчерашнего вечера.       Это было непривычно — настолько, что Киёми поймал себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут, хотя обычно он мог забыть о нём на полдня. Они с Атсуму часто переписывались. Не круглосуточно, не назойливо, но почти каждый день — короткими фразами, эмодзи, иногда голосовыми сообщениями, где Атсуму что-то взволнованно рассказывал, а Киёми их слушал и улыбался.       «Доброе утро», «Как дела?», «Сегодня видел смешную собаку, она была похожа на моего начальника». Обычные вещи, которые являлись показателями, указывающими на то, что всё идёт как надо. Вчера таких сообщений не было. И сегодня, пока что, тоже.       Киёми отложил палочки и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается какое-то неприятное, тягучее беспокойство. Он старался не придавать этому значения. Люди бывают заняты. У Атсуму могла быть тяжёлая неделя, аврал на работе — что угодно.       Но мысль, которая грызла Сакусу с самого утра, была другой. «Это из-за того свидания». Он не мог отделаться от ощущения, что тот день в кафе стал какой-то невидимой границей. После него они виделись всего один раз — быстро, на ходу, когда Атсуму забежал на час между своими встречами. И тот час был странным. Атсуму улыбался, говорил, даже шутил — но взгляд был рассеянным, пальцы постоянно теребили край рукава, и он ушёл раньше, чем планировал, сославшись на дела дома.       Киёми тогда не придал этому значения. Дела по дому — это важная рутина. Но сейчас, сидя перед остывшим супом, он чувствовал, что что-то не так.       «Он обиделся на мою критику кафе? — промелькнула мысль. — Нет, не похоже. Он сам попросил сказать честно. И я сказал. Без злости, просто факты». Киёми прокрутил в голове тот разговор. Он не кричал, не обвинял, не требовал извинений.       Голос внутри настойчиво шептал: «Ты что-то упустил. Ты снова что-то упустил». Но парень не знал, что именно. И это бесило больше всего.       Киёми посмотрел на телефон. Экран потемнел, но он снова включил его, открыл диалог с Атсуму и пролистал последние сообщения вверх.

«Доброе утро! Сегодня холодно, надевай шарф».

«Ты мне не мама, но ладно. Надел.»

«Киёми, прости, я сегодня не смогу. У Аяме день рождения, никто ничего не организовал, придется выкручиваться. В выходные встретимся?»

«Хорошо. В выходные. Напиши, когда освободишься».       Последнее сообщение было от него. И Атсуму не ответил. Киёми почувствовал, как внутри нарастает раздражение. Он слишком много думает, как и всегда. Атсуму просто занят. С людьми такое бывает. Не нужно искать тайный смысл там, где его нет.       «Напиши ему сам, — приказал себе Киёми. — Что ты сидишь, как дурак, и ждёшь, пока он сделает первый шаг?» Он потянулся к телефону, снова включил экран, и пальцы вдруг замерли над клавиатурой. Что написать? «Привет, как ты?» — слишком банально. «Ты обиделся?» — слишком прямо. «Давай встретимся?» — слишком требовательно.       Может, ему стоило бы взять инициативу в свои руки. Планированием их встреч занимался преимущественно Атсуму — именно он выбирал места, договаривался о времени, подстраивался под график Киёми. Это было удобно. Приятно даже, когда кто-то берёт на себя эту часть, освобождая тебя от необходимости думать.       Но сейчас Киёми подумал: «А что, если ему надоело? Что, если он устал всё решать один?»       Идея пришла внезапно — и сразу показалась правильной. Он сводит Атсуму в хорошее место. Такое, где обоим будет комфортно. Он помнил: Атсуму упоминал, что любит пасту. Киёми быстро нашёл в поиске заведение с высоким рейтингом — итальянский ресторан, почти пять звёзд, в отзывах хвалили чистоту и атмосферу. В меню была та самая паста. Да, это было то, что нужно. Сакуса исправит то неудачное свидание. Они придут в хорошее место, Атсуму закажет любимую пасту, расслабится, и всё снова станет хорошо.       Киёми даже улыбнулся, представив это. Он уже начал набирать сообщение: «Привет, я нашёл одно место, там подают твою любимую пасту, может, сходим на этой неделе?», как экран моргнул.       Входящее сообщение.       От Атсуму.       Сердце Киёми сделало странный кульбит — то ли от облегчения, то ли от нехорошего предчувствия. Он открыл сообщение.

«Киёми, прости, но я так больше не могу. Нам нужно расстаться».

      Киёми перечитал один раз.       Потом второй.       Потом третий.       Смысл ускользал, рассыпался, как песок сквозь пальцы. Он смотрел на буквы, но они складывались в слова, которые отказывались укладываться в голове. «Расстаться». Что значит «расстаться»? Они же… у них всё было хорошо. Правда хорошо?       Киёми почувствовал, как холодеют пальцы. Он поставил телефон на стол — аккуратно, чтобы не уронить, — и уставился в одну точку на мониторе. В голове было пусто. Как будто кто-то выключил все звуки внутри. Он не понимал.       Почему это случилось? Так резко, без объяснений, без ссоры. Вчера ещё ничего не предвещало беды — ну, кроме, может быть, молчания, но молчание могло оказаться простой случайностью. А сегодня — «расстаться», как гром среди ясного неба.       Киёми заставил себя взять телефон снова. Прочитал ещё раз. Может, это ошибка? Может, сообщение предназначалось не ему? Но нет. Имя было его. Тон был… каким был тон? Киёми не мог разобрать. Он не умел читать эмоции между строк, как это делают другие люди. Для него текст был просто текстом. И этот текст говорил, что Атсуму больше не хочет быть с ним.       «Почему?»       Вопрос повис в тишине остывшего обеда. Киёми перебирал в голове последние недели, пытаясь найти причину. То неудачное свидание в кафе? Может, Атсуму обиделся на критику? Но он сам просил сказать честно. Он настаивал.       «Ты бы сказал, если бы что-то было не так?» — вспомнил Киёми тот разговор за идеальным ужином. Тогда Атсуму спрашивал про еду, а потом… Киёми не помнил, чтобы Мия жаловался на что-то ещё. Он всегда выглядел довольным. Всегда улыбался — даже когда уставал, даже когда болела голова.       «Я сделал что-то не так? — мысль вспыхнула в мозге и застряла, словно заноза. — Я был недостаточно внимателен? Слишком холоден?»       Он знал, что он не самый лёгкий человек. Он знал про свои «ритуалы», про мизофобию, про то, что ему сложно проявлять чувства так, как это делают другие. Но Атсуму видел всё это с самого начала. Парень добивался его больше года. Зачем добиваться, чтобы потом бросить через сообщение? Киёми сжал телефон так, что побелели костяшки.       «Обстоятельства, — сказал он себе, ища спасительную соломинку. — Это просто обстоятельства, не зависящие от нас. Может, у него проблемы в семье? Или на работе? Или он заболел и решил, что я… что я…»       Он не знал, что Атсуму мог решить. Потому что Атсуму никогда не говорил ему, что его что-то не устраивает. Ни разу. Он всегда улыбался, всегда говорил: «всё хорошо», всегда просил: «не переживай».       Киёми почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и злое — не на Атсуму, а на эту дурацкую ситуацию. На свою беспомощность. На то, что он не понимает.       «Нужно ответить, — понял он. — Нельзя просто оставить это так».       Он открыл клавиатуру. Пальцы замерли. Что писать? «Почему?» — слишком требовательно. «Я не согласен» — глупо, с расставанием не спорят. «Ты мне нужен» — больно. Слишком больно, чтобы печатать.       Он написал:

«Можем встретиться и поговорить?»

      Отправил.       Замер.       Телефон молчал. Минуту. Две. Пять.       Экран погас. Киёми смотрел на чёрное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — растерянное, бледное, с неправильно застывшей улыбкой, которую он не заметил на губах.       Киёми положил телефон на стол экраном вниз. Суп окончательно остыл, покрывшись неаппетитной плёнкой. Он убрал контейнер в сумку — есть расхотелось совсем. Он сидел и смотрел на стену, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой холодный комок. И где-то глубоко, на самом дне этого комка, зарождалась мысль, которую он не хотел впускать:       «А что, если я никогда его на самом деле не понимал? Что, если я просто думал, что всё хорошо?»       Он прогнал эту мысль. Потому что если она правдива, то всё, что длилось на протяжении трех месяцев, — это не отношения. А иллюзия, которую он сам себе придумал. И это было слишком страшно признавать.       Сакуса заставил себя вернуться к работе. Или хотя бы сделать вид. Руки двигались по клавиатуре, открывали документы, закрывали их. Он набирал фразы и тут же стирал, потому что смысл стремительно ускользал. В голове крутилось одно и то же, как заевшая пластинка: «Расстаться. Нам нужно расстаться. Киёми, прости, но я так больше не могу».       Что значит «так»? Как — «так»? Он поднял глаза на монитор и понял, что смотрит на пустой экран уже несколько минут. Коллеги за соседними столами переговаривались, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. Обычный рабочий шум, который раньше его раздражал, а сейчас казался далёким и нереальным, будто он смотрел на мир через толстое стекло.       В шесть часов он закрыл ноутбук. До конца рабочего дня оставался ещё час, но смысла сидеть не было — он всё равно ничего не делал. Никто даже не обратил внимания, когда он вышел из офиса.       На улице было серо и ветрено. Октябрь вцепился в город мокрыми листьями и низким небом. Киёми не надел шарф — утром казалось, что достаточно тепло — и теперь ветер задувал за воротник, но парень почти не чувствовал холода.       Он шёл к автобусной остановке автоматически — ноги сами знали дорогу, что не требовало участия сознания. Телефон молчал в кармане. Сакуса не проверял его. Боялся.       В автобусе было полно людей. Киёми обычно ненавидел час пик — толкучку, чужие локти, дыхание в затылок. Сегодня он сел на свободное место у окна и уставился на мокрый асфальт. Кто-то рядом разговаривал по телефону слишком громко. Детский плач доносился с конца салона. Киёми слышал всё это, но звуки не задевали его — они ощущались как радио, включённое в соседней комнате. Он достал наушники, вставил в уши, но музыку включать не стал. Тишина в наушниках была громче любого шума, заглушила все фоновые звуки.       Киёми вышел из автобуса. Ноги несли его к дому — знакомый маршрут, сотни раз пройденный. Обычно он замечал по дороге детали: лужи, которые нужно обойти, грязные перила, которых лучше не касаться. Сейчас он не видел ничего. Или видел всё сразу, но картинка не складывалась в осмысленное целое. Подъезд, лифт, коридор. Чужие запахи, чужие звуки. Обычно здесь он начинал тревожиться — сколько рук касалось кнопки лифта, чистый ли коврик у двери. Но сейчас — ничего из этого.       Он достал ключи у самой двери. Рука дрожала. Он не понял, почему — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Ключ никак не попадал в замочную скважину. Пришлось остановиться, выдохнуть, вставить его медленно, целенаправленно.       Замок щёлкнул, и Киёми переступил порог.       Квартира встретила его тишиной. Обычно эта тишина была его убежищем — после работы, после людей, после постоянного напряжения он выдыхал именно здесь, на своей территории, где всё было вымыто, разложено по местам и находилось под прямым его контролем.       Сегодня тишина была другой. Тяжёлой. Пустой. Она не обнимала, а давила, как будто стены сдвинулись на несколько сантиметров ближе.       Киёми закрыл дверь, повесил ключи на крючок — как делал обычно. Снял обувь, поставил её на полку. Руки делали привычные вещи, пока мозг был занят чем-то другим — тем, что копилось внутри всю дорогу и наконец начало прорываться.       Он прошёл на кухню, поставил чайник. Включил. Выключил. Включил снова.       Чайник закипел. Киёми посмотрел на пар, поднимающийся над носиком, и вдруг понял, что не хочет чая. Не хочет ничего. Не хочет сидеть. Не хочет стоять. Не знает, что делать со своим телом, которое вдруг стало слишком тяжёлым и одновременно слишком хрупким. Он выключил чайник.       Прошёл в комнату. Остановился посередине, глядя на диван — тот самый, на котором они сидели неделю назад, когда Атсуму забежал «на час» между встречами. Атсуму сидел вот здесь. Его пальцы теребили край рукава — Киёми сейчас отчётливо это вспомнил.       Киёми опустился на диван. Сел ровно, положив руки на колени, как привык — контролируя позу, дыхание, всё, что можно контролировать. Но внутри, где-то в груди, начинало расти что-то инородное. Комок. Твёрдый, горячий, распирающий изнутри.       Он не плакал годами. Не помнил, когда в последний раз позволял себе слёзы — может, в детстве, когда обижали в школе. С тех пор он научился сжимать челюсть, проглатывать комок, улыбаться и говорить «всё нормально», даже когда внутри всё рушилось.       Но сегодня комок не проглатывался. Он рос, поднимался от груди к горлу, сжимал дыхательные пути. Киёми открывал рот, делая вдох, но воздуха не хватало. Или хватало, но организм отказывался его принимать.       — Это глупо, — сказал он вслух. Голос показался чужим: сиплым, ломким. — Всё… это просто… он просто…       Он не мог закончить.       Потому что это не было «просто». Это было то, чего он боялся всю жизнь — быть отвергнутым. Снова. Тем, кому он наконец позволил приблизиться. Тем, кто обещал (не словами, но всем своим существом), что никуда не уйдёт. Что он достаточно хорош. Что его «ритуалы» и страхи — не повод для бегства.       Атсуму не сбежал. Он ушёл сам. Киёми даже не знал причины. И это было хуже всего — пустота вместо объяснения, молчание вместо ответа. Комок в горле стал невыносимым. Киёми зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       Первая слеза упала на футболку. Он даже не понял, когда это произошло. Просто вдруг стало влажно на груди, и он поднял руку, коснулся щеки — она была мокрой.       Но слёзы уже лились. Киёми сидел на диване, выпрямив спину, сжимая кулаки, и плакал молча, без звука.       Потом — он не знал, через сколько времени — его тело перестало слушаться. Он согнулся, уронил голову в ладони, и плечи начали вздрагивать. Всхлипы вырывались из груди — грубые, некрасивые. Он плакал о том, что не понял. О том, что упустил. О том, что, возможно, делал всё неправильно — но не знал, как надо. О том, что его «я не лезу, потому что это лучшая поддержка» оказалось бесполезным. О том, что Атсуму смотрел на него в кафе уставшими глазами, а он подумал «просто устал».       Киёми не знал, сколько просидел так. В комнате стемнело, и только уличный фонарь за окном бросал жёлтый свет на пол.       Когда слёзы, наконец, закончились, Киёми почувствовал пустоту: выжженную, горькую, как после пожара, когда от всего, что было, остался только пепел. Он выпрямился, вытер лицо передней стороной футболки.       Телефон по-прежнему лежал в кармане. Киёми достал его. Открыл диалог. Сообщение Атсуму всё ещё было там — верхнее, непрочитанное (хотя он прочитал его уже сотню раз).       Он напечатал дрожащими пальцами: «Я не понимаю. Пожалуйста, объясни».       Отправил. Потом встал. Пошёл в ванную. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Снял одежду, аккуратно повесил — привычка, которую невозможно отключить даже сейчас.       «Я сделал всё, что мог, — сказал он себе в пустоту кафельной плитки. — Я был собой. Я не притворялся. Я не врал. Я… я просто не знал, что ему нужно. Он никогда не говорил».       И это, наверное, было самым больным. Не то, что он сделал что-то плохое. А то, что Атсуму не дал ему шанса это исправить. Не сказал. Не предупредил. Не крикнул «хватит» или «мне больно». Он просто молчал и улыбался. А потом написал сообщение.       Киёми закрыл кран, насухо вытерся полотенцем — два раза, потому что после первого всегда казалось, что осталась влага. Надел чистую футболку и штаны, лёг в постель, не ужиная.       В потолке не было ничего интересного. Только трещина, которую он всё собирался заделать, но никак не доходили руки. Сейчас он смотрел на эту трещину и думал, что она похожа на его отношения. Сверху кажется, что всё целое, а на самом деле сломано уже давно. Просто никто не замечал.              Сакуса закрыл глаза. Сон не шёл. В ушах всё ещё звучало: «Киёми, прости, но я так больше не могу».       А он так и не понял, что значит «так». И будет ли у него когда-нибудь шанс это узнать.