Награда

      Как легко покорить Сакусу Киёми? Всего лишь стоит носить с собой антисептик, который буквально можно назвать ключом к его чистому сердцу.       Конечно, эта одержимость чистотой казалась чем-то нездоровым, но ведь у каждого человека были свои заскоки. Вот Атсуму, например, не мог уйти из дома, не дотронувшись до фигурки красной лягушки на тумбе, хотя он и знал, что никакой удачи ему это не принесёт. Ну не бзик ли? А Киёми, в свою очередь, помешан на чистоте. Если посмотреть статистику помешательств людей, то обнаружится, что страх грязи — едва ли не самый безобидный из всех возможных. По крайней мере, так парню казалось тогда.       Атсуму выучил правила игры за год знакомства: просто имей при себе что-то антибактериальное и не забывай этим пользоваться. Нет, это не ради понтов или одобрения. Ради доверия. Чтобы Киёми мог расслабиться и почувствовать себя в безопасности от невидимых глазу бактерий. Мия отнёсся к этому серьёзно, когда стал замечать, во что превращался Киёми. Вернее, во что его превращала паника и потеря контроля — страх буквально проглатывал его. Атсуму думал, каково это — бояться того, чего не видишь, когда твоё воображение вместо того, чтобы защитить тебя, вырисовывает в красках самый жуткий кошмар. Киёми едва мог дышать, натирая руки, как обезумевший, и чуть ли не готов был пить антисептик, чтобы «очиститься».       После одного такого раза Атсуму перестал даже мельком улыбаться, замечая подобные ритуалы. Обсессивно-компульсивное расстройство не казалось чем-то смешным. От него веяло страхом — тем особенным, тихим страхом, возникающим, когда видишь, как человек страдает от собственного разума, и ничего не можешь с этим сделать, только лишь просто быть рядом.       Киёми был интересной личностью. Он читал много странных книг, о существовании которых, кажется, знал только он, редактор и сам автор. Он не часто делился своими мыслями на их счет, но Атсуму всячески давал понять. что ему это крайне интересно. Сам бы парень вряд ли когда-нибудь взялся за подобное чтиво, но в пересказах Киёми сюжеты приобретали особый интерес. Может, Киёми и говорил мало, но умел заинтересовать словом — да так сильно, что Атсуму начинал нервно грызть ногти в ожидании развязки. Так было с рассказом о том, что белого цвета на самом деле не существует. Или как модель Рива Стинкамп предсказала свою смерть — он вычитал это в книге про историю кровати. Атсуму всегда восторгался ходом мыслей Киёми, тем, как тот умел шутить, даже, кажется, не подозревая об этом. Ему достаточно было сказать нечто абсурдное с серьёзным лицом, чтобы заставить Атсуму смеяться до колик.       Вот таким он и запомнился в первую очередь. Не «человеком с мизофобией». А парнем, который может с абсолютно каменным лицом заявить, что «белый цвет — это ложь, и вообще его придумали производители молока». И Атсуму тогда подумал: «Боже, какой же он странный. И насколько же он… мой».       Хотя Атсуму и его окружение считали, что его сердце покорит некто с такой же открытой и весёлой душой, как он, всё произошло совершенно наоборот. Киёми, который сидел одиноко на семинаре и скучающе пил кофе, привлекал внимание больше, чем активно общающиеся между собой активисты.       — Как вам лекция? — спросил Атсуму, присев рядом с ним на диван.       Сакуса не повернул головы, а слегка покосился — будто с ним заговорила галлюцинация. Сделал глоток кофе, просмаковал и после паузы ответил:       — Скучное сборище любителей поговорить ни о чём.       Атсуму явно не ожидал такого ответа. Этот парень производил впечатление очень серьёзного и принципиального человека. В аккуратной накрахмаленной рубашке, в очках, с блокнотом на коленях. Атсуму не сдержался — хохотнул. Громко, заразительно, возможно, слишком громко для семинара. Несколько человек обернулись, но ему было всё равно.       Так и завязался разговор. Точнее, это Атсуму его скорее навязал — задавал вопросы, комментировал, подкалывал, пока Киёми не начал отвечать не односложно, а целыми абзацами.       Простые переписки стали перетекать во встречи, прогулки, походы на общие рабочие семинары, на которых они сидели вместе и старались негромко смеяться над темой лекций. Кто бы мог подумать, что Мия найдёт товарища в лице такого холодного, неприкосновенного и чистоплотного парня? А потом начнёт за ним ухаживать, потому что, о боже, он влюбился.       Атсуму никогда не умел сдерживать себя. Не только в эмоциях и высказываниях, но и в чувствах. И то, на что эти чувства его сподвигали, иногда пугало даже его самого. Когда блондину удалось найти-таки лазейку и попасть в сердце Киёми, он хотел сделать всё возможное, чтобы плотно там обосноваться. Конечно, он не был из тех, кто печётся о цифрах и датах. Однако, ему показалось, что человек, который столь щепетилен, оценит его старания, поэтому решил устроить свидание в честь месяца их отношений.       Разумеется, пригласить Сакусу к себе домой было рискованно. Пусть они и знакомы долгое время, и уже даже встречаются, это вовсе не означало, что мизофобия парня исчезла или хотя бы перестала распространяться на него — хотя Атсуму втайне надеялся на это.       Мия пытался поставить себя на место Киёми. Человек не может нормально выйти из дома, потому что всюду, куда бы он ни пошёл, его поджидает его страх. Да о чём вообще речь, если даже дома он вряд ли чувствовал себя спокойно. Атсуму был готов поспорить, что его парень вымывает всё до блеска каждые несколько дней в своей квартире. Сама мысль о непереносимости того, чего нельзя увидеть, приводила в ужас. Сложно представить, как твой разум активно твердит тебе о том, что это опасно, что это способно навредить тебе или даже убить. Скорее всего, Сакуса понимает, что этого не случится, но уже не способен жить по-другому.       Атсуму просто хотел, чтобы его дом прошёл проверку внутреннего критика Киёми и позволил тому хотя бы ненадолго расслабиться.       Он составил подробный план: • Генеральная уборка до уровня чистоты, которой обычно не бывает. • Вкусная еда, которая позволит подкрепить комфорт. • Ой, чуть не забыл о простых, но не менее важных вещах — отдельный свежий антисептик, салфетки, мыло и прочие штуки, которые ему продадут и не посмотрят как на психа, что убил кого-то и хочет это скрыть.       Тсуму практиковался во французской кухне каждый вечер. Покупал продукты, находил видео-рецепты, обучался пошагово. Он не тратил время понапрасну: выбрал несколько блюд, которые не были уж слишком сложными в приготовлении, но могли удивить Киёми, и оттачивал их до безупречности. Один соус он переделывал четыре раза, потому что в первый — пересолил, во второй — не доварил, в третий — положил не тот сорт лука. К четвёртому разу он мог готовить его с закрытыми глазами. За день до свидания он отпросился с работы. Потратил шесть часов на уборку. Оттирал плитку в ванной зубной щёткой, потому что обычная губка не пролезала в углы. Протёр каждый плинтус. Вымыл окна до прозрачности. Даже люстру, хотя до неё никто никогда и не дотрагивался. Он знал, что, возможно, Киёми не заметит этих деталей. Но если заметит — Атсуму хотел, чтобы его стерильность не вызывала вопросов.       Он нервничал. Потому что знал, как нервничает Киёми. Он внимательно отслеживал его реакцию, желая уловить в моменте, если что-то идёт не так.       Конечно, уверенность в себе, которой у парня было с избытком, не оставляла сомнений в том, что он выполнил всё безупречно. Однако то, что очевидно для него, не является тем же самым для Киёми. Он ожидал, что Сакуса отметит его старания — если не словом, то хотя бы жестом.       Мимолётной улыбкой? Слабым кивком головы? Киёми никак не показал даже намёка на одобрение. Он переступил порог, огляделся — и его лицо не изменилось. Совсем. Атсуму почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не то чтобы он ждал оваций. Но хотя бы лёгкое расслабление плеч? Выдох? Какой-то знак, что «здесь безопасно»?       «Возможно, в голове Киёми фантазия продолжает выдумывать грязь, которой нет», — подумал Атсуму. — «Но вот еда — это то, что можно попробовать, прокатить на языке, понюхать. Это должно сработать стопроцентно».       Мясо, овощи, десерт. Если бы кто-то сделал нечто подобное для Атсуму, он бы бросился этому человеку на шею. Но самому Мие скромного комплимента стряпне было бы достаточно. Или, может, поцелуй тоже сгодился бы, он не привередливый.       Киёми долго обводил взглядом блюда, будто сканировал их. Атсуму не собирался ничего говорить, но язык оказался быстрее:       — Ты говорил, что хотел бы попробовать французскую кухню. — парень осматривал еду, напоминая себе о том, что это должно быть вкусно. — Я… не знаю, насколько удачно вышло. Может, стоило заказать из ресторана.       — Выглядит потрясающе, — произнёс Киёми, берясь, наконец, за приборы.       «Ну вот», — успокоил себя Атсуму. — «Всё, как я и думал. Еда никого не оставит равнодушным».       Он наблюдал со стороны, надеясь разглядеть хоть тень эмоции, намёк на наслаждение. Он рассчитывал на мясо — в комментариях к рецепту кто-то писал, что, съев это блюдо, девушка согласилась выйти замуж. Ставки были высоки.       Но всё, что Мия заметил — это то, как неторопливо Киёми прожёвывал каждый кусок, сохраняя молчание. Не выдавая никаких подсказок мимикой. Ни «вау», ни «нормально», ни даже «съедобно». Просто жевал. С тем же выражением лица, с каким, наверное, читал свои странные книги.       Атсуму вдруг утратил весь свой былой аппетит. Еда, к которой он готовился неделю, вдруг стала казаться картонной.       Вряд ли Киёми скажет ему, если что-то не так. Он слишком воспитанный, к тому же, наверняка не хочет обидеть его. Атсуму незаметно подносил ко рту кусок мяса и принюхивался. Он пробовал всё перед подачей — это должно быть вкусно.       — Это вкусно, — внезапно сказал Киёми.       Атсуму облегчённо — даже почти болезненно — выдохнул. Грудную клетку будто сдавило, а потом резко отпустило.       — Правда? Не врёшь?       Чёрт. Это прозвучало жалко и неуверенно. Он хотел возненавидеть себя за этот тон. Атсуму поспешил переформулировать свои мысли, стараясь придать голосу обычную браваду:       — Ты бы сказал, если что-то не так?       — Ну, было бы не очень — сказал бы.       Киёми не знал, что Атсуму сейчас не чувствует своих пальцев от напряжения. Что накануне он потратил шесть часов на оттирание плитки зубной щёткой, потому что боялся, что Киёми заметит одно-единственное пятно. Что он забыл поесть сам, потому что доведение соуса до идеала заняло всё время. Что его «скромность» была ненастоящей — на самом деле это был страх. Страх, что одно неверное слово, один недостаточно чистый угол или недостаточно вкусный ужин разрушат всё, чего он так долго добивался.       Сам Атсуму, конечно, не признавался себе в этом.       Он набросился на свою еду — только чтобы скрыть разочарование, которое настигло его так неожиданно. Быть уверенным, что у тебя получилось отлично, идти с этим девизом по жизни — и вдруг дать себе засомневаться сейчас? Это было непохоже на него.       Он жестикулировал, рассказывал какие-то истории, смеялся — как обычно, как всегда, как будто ничего не случилось. Но внутри, куда-то под рёбра, заползала холодная мысль: «Ему всё равно. Или недостаточно хорошо. Или он просто не умеет показывать, что ему хорошо. И ты никогда не узнаешь наверняка».       Он посмотрел на Киёми, который аккуратно отрезал очередной кусок мяса, и подумал: «Что мне сделать, чтобы ты улыбнулся? Что мне сделать, чтобы ты сказал «спасибо, я чувствую себя здесь в безопасности»? Что мне сделать, чтобы ты просто… коснулся моей руки?»       Но Киёми не улыбался. Не благодарил. Не касался.       Атсуму улыбнулся сам — ярко, широко, как умел только он. И продолжил говорить о чём-то весёлом, чтобы заполнить тишину. Потому что тишина была хуже всего. В тишине он слышал собственные мысли. А они шептали: «Ты старался зря. Ты никогда не сделаешь достаточно».       Парень отогнал эти мысли, как отгоняют назойливых насекомых. И сосредоточился на том, чтобы вечер прошёл «идеально». Даже если внутри всё кипело. Даже если хотелось встать и уйти, потому что быть рядом с человеком, который не даёт обратной связи, — это как играть в театре, где зрительный зал в темноте и ты не знаешь, смотрят на тебя или уже ушли.       Атсуму остался. Потому что обещал самому себе, что будет рядом. А он держал свои обещания. Даже когда это стоило ему кусочка самого себя.

Месяц спустя.

      Чувство, когда любимый человек первым тянется к тебе, делает шаги навстречу, — приятно будоражит нутро. Атсуму очень хотелось бы это ощутить.       Он привык отдавать. Отдавать внимание, заботу, время, кусочки себя, которые никто не просил, но которые он вкладывал в этот странный, тихий, замкнутый мир Киёми. И ему это не было в тягость — по крайней мере, поначалу. Но иногда, в тихие вечера, когда он оставался один, в нём просыпалось что-то похожее на голод. Мие хотелось, чтобы Киёми сам сделал что-то для него. Не в ответ на его старания, а просто так. Потому что хочет. Потому что думает о нём. Потому что ему не всё равно. Обычное желание, которое Атсуму превратил для себя в повод для угрызений совести.       Он метался от мысли «это нормальное здоровое желание» до «ты меркантильный, ты просишь больше, чем тебе могут дать». И этот внутренний спор изматывал его сильнее, чем любая уборка или готовка.       В конце концов, он примирился с собой. Или сделал вид, что примирился. Парень решил попытаться. Не требовать, не настаивать, не выпрашивать. Просто создать условия, чтобы помочь Киёми сделать, наконец, что-нибудь самому. Например, взять его за руку.       «Это ведь просто, — думал Атсуму, когда они шли по бульвару. — Киёми знает меня достаточно. Он знает, что я не грязный. Он видел мою квартиру, видел, как я протираю стол салфетками. Он доверяет мне».       Киёми в тот день выглядел почти расслабленным, насколько это вообще было возможно для него. Он не оглядывался по сторонам с тревогой, не проверял каждую поверхность взглядом. Он просто шёл рядом и слушал.       И Атсуму подумал: «Сейчас. Сейчас или никогда».       Он начал издалека. Нарочно шёл ближе обычного — так, что их плечи почти касались. Киёми не отстранялся. Атсуму почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. «Хороший знак». Блондин принялся болтать: о работе, о какой-то глупой статье, о том, что сегодня видел кошку, которая сидела на дереве и смотрела на прохожих с таким видом, будто она королева, а все они — её подданные. Он говорил, не умолкая, потому что тишина сейчас была опасна. В тишине он начинал думать.       И ждал.       Он как бы невзначай дотрагивался до ладони Киёми. Лёгкое касание мизинцем, когда они синхронно делали шаг. Потом чуть дольше — тыльной стороной ладони, случайно, будто его руку качнуло. Киёми свою не отдёргивал. Но и чужую не перехватывал. Не сжимал. Не отвечал.       «Зачем я все усложняю? Мне не трудно взять его сейчас за руку, — начинал Тсуму торг внутри себя. — Это ведь такая мелочь. Нет, черт, не мелочь. Это важно. Не в масштабах вселенной, но для меня важно».       Но Киёми молчал. Шагал рядом, смотрел на Атсуму, иногда на закат — и не предпринимал ничего.       Узел в груди становился все более тугим, почти болезненным. Атсуму начал говорить ещё быстрее, перескакивая с темы на тему, не давая себе ни секунды на паузу. Одновременно с этим он снова стал оправдывать Киёми. Тот ведь стеснительный, ему просто нужно больше времени.       Но где-то глубоко, в том самом месте, где зарождаются самые честные мысли, Атсуму знал: дело не во времени. Дело в том, что Киёми просто не хочет его касаться. Или боится. Или не считает нужным. Или не замечает. А это, наверное, больнее всего.       Когда они, наконец, дошли до конца бульвара, Атсуму понял, что чуда не случится.       — Хорошо погуляли, правда?       Киёми кивнул. Улыбнулся краешком губ — той своей полуулыбкой, которую Атсуму когда-то находил очаровательной, а теперь начинал бояться. Потому что не мог понять, что она значит.       — Да, — сказал Киёми. — Мне понравилось.       Атсуму сжал руки в карманах, чтобы не чувствовать, как они хотят дотронуться до того, кто не хочет ему отвечать. Голос внутри, который он так старался заглушить, уже начал менять тональность: «Он не хочет тебя. Ты просто удобный для него. А не любимый».       Атсуму не поверил этому голосу. Не сейчас. Но он заметил, что уверенность, которая была его броней, его щитом, его двигателем, стала чуть тоньше. Чуть уязвимее. Как лёд под ногами, который начинает трескаться, но пока ещё держится.

Два с половиной месяца спустя.

      Разговор зашёл сам собой. Атсуму очень хотелось поделиться своим счастьем, рассказать кому-то о Киёми. Показать его фотографию, услышать: «Вау, Тсуму, тебе повезло», или «Красивый», или хотя бы «Ну, он выглядит прилично».       Но вместо этого:       — Мне кажется, он какой-то скучный, — сказал Котаро, рассматривая экран телефона с фотографией Киёми.       Атсуму почувствовал, как что-то кольнуло в груди. «Скучный? Он не скучный. Он просто не показывает эмоций на первом слое. Их нужно добывать, как сокровища. Но они того стоят».       — Серьёзный очень, — прокомментировал Куроо, заглядывая через плечо друга. — У него есть фотка, где он улыбается?       — В жизни он улыбается, — ответил Атсуму, забирая телефон. Слишком быстро, слишком резко. Как будто боялся, что они сотрут улыбку Киёми своими комментариями.       — Что-то я сомневаюсь, — усмехнулся Куроо, и эта усмешка царапнула блондина где-то внутри.       Атсуму ожидали другой реакции. Друзья даже не сказали ничего про его безупречный стиль. Про милые кудри, которые так и хочется взлохматить. Про острые скулы, которые делают его лицо почти античным. Про то, как парень смотрит — исподлобья, но тепло, если ты этот взгляд заслужил.       — Не все обязаны ходить с вечной улыбкой до ушей, как клоуны, — отрезал Атсуму.       — Да не кипятись ты так, — Куроо поднял руки в примирительном жесте. — Мы просто сказали, что думаем.       — Возможно, Тсуму прав, — встрял Бокуто, и Атсуму мысленно выдохнул. Наконец-то. — Если мы с ним познакомимся лично, то, я уверен, узнаем его лучше и не будем больше судить только по обложке.       — Отличная идея, Ко! — воскликнул Атсуму, может быть, даже слишком радостно.              Он схватился за эту спасительную соломинку. Личная встреча всё исправит. Они увидят, какой Киёми на самом деле. Умный, остроумный, с абсурдным чувством юмора. И перестанут считать его скучным.       Он согласился на эту затею, даже не подумав.       Киёми, конечно, — верх тактичности и скромности. А вот о друзьях Мии такого сказать нельзя. Они громкие, экспрессивные, с глупыми шутками, с привычкой перебивать друг друга и смеяться так, что стёкла дрожат.       Собственно, как и сам Атсуму.       Но Атсуму умеет сдерживаться. Нет, не подавлять себя, нет. Просто быть чуточку менее собой, чтобы не утомлять других. Например, Киёми.       Друзья не были впечатлены его парнем. И попросить их быть при Киёми не такими сумасшедшими было бы не по-дружески. «Пожалуйста, не будьте собой» — это не то, что говорят людям, которые поддерживали тебя в трудные времена. Поэтому Атсуму решил подойти к делу с другой стороны: рассказать Киёми об их неудобных сторонах, чтобы на встрече это не стало сюрпризом.       Он знал, что втроём они составляют собой достаточно гремучую смесь, которую можно использовать в качестве оружия для выселения неугодных из города. Чтобы хоть как-то уравновесить компанию, Атсуму решил помалкивать. Не говорить того, что могло увести разговор в сторону от приятной беседы. Не шутить слишком громко. Не смеяться слишком заразительно.       Контролировать себя было сложно. Он привык говорить легко и непринуждённо, смеяться от души, не заботясь о чужом мнении. Сейчас же он чувствовал себя неумелым шпионом под прицелом, который должен отслеживать каждую мелочь: не слишком ли громко? Не слишком ли глупо? Не слишком ли по-моему?       Он сидел на диване, держа спину прямой, и ловил каждый взгляд Киёми. Что он там видит? Что думает? Ему комфортно? Или он уже хочет уйти?       Киёми был вежлив. Слишком вежлив. Он улыбался, кивал, отвечал на вопросы — но эта улыбка не доходила до глаз. И Атсуму читал в этой улыбке: «Я терплю, потому что ты мой парень, но мне здесь не нравится».       Весь вечер ощущался бомбой замедленного действия. Атсуму не знал, в какой момент взорвётся он сам или его друзья, а Киёми встанет и объявит, что это для него слишком.       И это произошло.       Бомба взорвалась. И имя ей было Бокуто.       Котаро рассказывал что-то про волейбол — кажется, как учил кого-то бить. Атсуму уже не слушал. Он следил за руками Бокуто, которые взмахивали всё шире. Он видел край скатерти, которую Котаро задел локтем. Он чувствовал, как время замедляется, когда бокалы начинают крениться.       «Нет, нет, нет, только не это».       Напитки разлились по столу. Куроо засмеялся. Котаро смущённо замер. Скатерть промокла, пятна расползались всё больше. Атсуму почувствовал, как кровь прилила к лицу. Жар, а за ним — холод. Стыд. Огромный, липкий, как смола.       Он не помнил, как вскочил. Не помнил, как закричал. Помнил только слова, которые вырвались сами:       — Неужели нельзя быть более спокойным и не размахивать руками за столом?!       Голос был чужим. Грубым. Злым. Он никогда так не разговаривал с друзьями. Куроо перестал смеяться, а Котаро съёжился. Повисла тишина — та, которую Атсуму боялся весь вечер. Только сейчас она была не просто неловкой. Она была убийственной.       — Прости, — пробормотал Котаро. — Я просто хотел наглядно…       — Мы и так всё поняли, — отрезал Атсуму, хватая салфетки.       Он начал промакивать лужицы. Руки дрожали. Салфетки рвались от слишком резких движений. Он чувствовал, что делает что-то не то, но не мог остановиться.       Голос Куроо звучал примирительно, мягко. Обычно это помогало. Обычно Атсуму выдыхал и присоединялся к шутке. Но не сегодня.       Атсуму продолжал вытирать стол. Пятна не исчезали. Они расплывались, становились только больше. Как и его стыд.       Он стыдился своих друзей. Своих громких, неуклюжих, искренних друзей, которые просто были собой. Впервые в жизни он смотрел на Котаро и Куроо и думал: «Почему вы не можете быть тише? Почему вы не можете быть другими? Ради него. Ради меня».       Но это было нечестно. И он это знал.       Мия стыдился себя. За то, что хотел, чтобы они перестали быть теми, кем были всегда.       А потом Атсуму услышал это. Те самые слова, которых он боялся весь вечер и особенно в последние минуты.       — Может, мы пойдём?       Голос Киёми. Спокойный, ровный, без намёка на осуждение, но Атсуму услышал в нём приговор. Он не справился. Вся комната, эти разговоры, хохот, взгляды — это душило его. И Киёми это видел и спросил не «ты как?», не «всё нормально?», не «давай помогу». Просто «может, мы пойдём?».       — Да, — сдаваясь, произнёс он. — Пожалуй, уже поздно.       Отвратительное чувство стало разливаться по всему телу, словно мазут — вязко, тяжело, невыносимо. Оно прилипало к внутренностям, к рёбрам, к позвоночнику. Парень чувствовал себя грязным. Не в том смысле, в котором боялся грязи Киёми. В другом. В том, от которого не спасал антисептик.       Уже на улице, когда они вышли из подъезда и холодный воздух ударил в лицо, Атсуму вдруг понял: он не злится на друзей. Он злится на себя. За то, что не смог быть собой. За то, что попытался стать кем-то другим — идеальным, сдержанным, правильным. И провалился.

Три месяца спустя.

      Атсуму чувствовал себя паршиво. Это видели его друзья, коллеги, и он сам в отражении зеркала: серые круги под глазами, потухший взгляд, натянутая улыбка, которая держалась только на мышечной памяти.       Все, но не Киёми.       Потому что Киёми даже не подозревал, что Атсуму больше не Атсуму. Что тот, кто сидит напротив него за столом, улыбается и говорит «всё хорошо» — это фантом. Слепок. Маска, которая приросла к лицу так плотно, что под ней уже не осталось живого места.       Он притворялся тем, кем не был. Слепил кого-то другого: уродливого и бездушного, но удобного. Полностью соответствующего всем стандартам Киёми. Эта версия Атсуму Мии заслуживала его. Она была терпеливой, внимательной, понимающей. Она не считала Киёми холодным или удушливо требовательным. Она верила, что Киёми её любит.       Настоящий Атсуму сомневался в этом. И ненавидел себя за эти сомнения.       О чëм думало его сердце, когда выбрало любить Киёми? Они ведь совсем несовместимы.       Блондин был готов это признать. Они с ним совершенно разные. И даже будучи толерантным и открытым к переменам, Атсуму не думал, что в процессе отношений ему придётся полностью отказаться от самого себя. Это была слишком высокая цена. И ради чего? Ради того, чтобы не получить ничего взамен.       Ни приглашения на свидание. Ни комплимента. Ни первого поцелуя. Ни протянутой руки.       Киёми словно нравилось мучить его. Стирать в пыль, делать угодливым и тихим. И Атсуму утопал в этом состоянии изо дня в день, начиная потихоньку презирать Киёми. Его чистоплюйство. Его гордость. Его мнимую неприступность, за которой, как оказалось, не было ничего, кроме страха.       Сакуса не мог ничего сказать или сделать сам. Или не хотел. Или не считал, что Атсуму достоин тёплого и заботливого отношения.       Но где-то глубоко, на самом дне, всё ещё теплилась крошечная, почти угасшая искра. И она напомнила блондину: «Но он ведь тебе нравился. До всего этого. Вам было хорошо. Вы дружили, вам было комфортно друг с другом». Она просила дать парню ещё один шанс. Вернуться в то время, когда они беззаботно проводили время, когда не было ещё этой грязи. Не было пятен, салфеток, антисептика и вечного «а вдруг он заметит, что я недостаточно чист?».       Атсуму тяжело вздохнул и решил попытаться. Ещё раз. Ради них из прошлого.       Поход в кафе казался спасательным лучом света, ожидание которого заставило Атсуму снова ожить. Он прикладывал усилия, рассказывая об этом месте, тайно надеясь заранее запрограммировать идею на удачу. Звонил, уточнял про пирог. Выбирал столик подальше от входа — чтобы меньше сквозняков и меньше людей. Он старался.       Но, стоило только туда войти, Атсуму уже почувствовал: что-то не так.       Взгляд Киёми стал другим: напряжённым, сканирующим. Атсуму заставлял себя не замечать этого. Он не хотел предугадывать, что не так. Пусть брюнет скажет вслух. Пусть хоть раз скажет вслух, не заставляя его читать между строк.       Они сели за столик. Атсуму улыбался. «Если думать, что всё хорошо, то так оно и будет», — пытался уверить он сам себя. Здесь было уютно, светло. Почти как в те самые дни, когда они были ещё просто друзьями. Почти как тогда, когда Атсуму ещё не знал, что любить Киёми — это работа без выходных.       — Я что-то проголодался, — сказал Атсуму, глядя на соседний столик, где парочке принесли аппетитный салат. — Не хочешь попробовать их фирменный ланч?       Ответом была тишина. Атсуму повернул голову. Киёми смотрел не на него. Взгляд был прикован к столешнице — туда, где темнело крошечное, почти незаметное пятно. Внутри что-то оборвалось. Не больно — глухо, словно что-то упало в мягкую трясину. Он вдруг почувствовал странную, почти физическую тяжесть во всём теле. Будто кто-то накинул на него мокрое одеяло и приказал: «Сиди и улыбайся».       — Извините, можно протереть столик? — вежливо попросил он пробегающего мимо официанта. — Вот здесь.       Официант провёл тряпкой — раз, другой. Пятно исчезло. Но Атсуму видел, как Киёми продолжает смотреть на это место. Как нервно сглатывает.       «Тише, — приказал себе Атсуму. — Всё в порядке. Это фигня. Я сотру это пятно сам. Мы сделаем заказ, вкусно поедим и поговорим».       Он достал салфетки и антисептик. Протёр весь стол — не только то место. Чтобы наверняка. Слишком сильно, слишком яростно. Салфетка порвалась под нажимом.       Когда он закончил, Киёми выдохнул — чуть свободнее, чуть легче. Это должно было порадовать Атсуму. Но не порадовало, а наоборот — вызвало глухое, подленькое раздражение.       — Простите, у меня пунктик, — сказал он официанту. Голос прозвучал язвительнее, чем планировалось. Мия посмотрел на Киёми в упор. — Думаю, теперь норм.       — Спасибо, — ответил Киёми.       Сухо. Вежливо. Так говорят на официальных встречах, а не со своим парнем.       Атсуму отвернулся. «Всё, — решил он. — Я больше не буду расшифровывать твои взгляды, подёргивания рук, сжатие губ, эти бесконечные сигналы, что тебе неуютно. Ты взрослый человек, Киёми. Если что-то не так — скажи честно».       Он поймал себя на мысли, что если сейчас Сакуса встанет и уйдёт, то он будет этому только рад. Сможет заказать себе половину меню и заесть свою горечь. Наконец не придется проводить всё через фильтр «А не грязно ли здесь? А не слишком ли громко? А не слишком ли я?».       Но Киёми не уходил. Он терпел. Атсуму это видел, как бы ни хотелось не замечать. Видел каждое его усилие, каждый застывший взгляд, каждое напряжение в плечах. Но ничего не предпринимал. Ему просто надоело.       — Что ты хочешь? — спросил Атсуму. Голос прозвучал ровно, но внутри всё кипело. Будто он говорил не о еде, а в общем, об их отношениях.       — Десерт. Что-нибудь… готовое. В коробочке.       «Ну, разумеется, — ядовито подметил Атсуму про себя. — Здесь тоже недостаточно хорошо для тебя. Но до тех пор, пока ты не скажешь, будешь сидеть и мучиться. И почему-то ждать, что я сам догадаюсь».       Он больше не сдерживал себя. Заговорил громче, чем обычно. Начал жестикулировать. Рассказывал глупости, смеялся — почти как раньше, почти как настоящий Атсуму. Только теперь в этом смехе сквозила нотка злорадства. Ему хотелось, чтобы Киёми заметил эту перемену. Чтобы спросил: «Что с тобой?». Чтобы хоть что-то сказал.       Когда принесли кофе, Атсуму сделал глоток и притворно зажмурился:       — М-м-м. Вот это кофе. Попробуй.       Он наблюдал за тем, как Киёми едва заметно передёрнуло. Тот взял чашку, поднёс к губам. Весь его вид выражал несчастность — панику, которую пытаются удержать внутри. Глаза бегали по сторонам, зажмуриваясь каждый раз, когда бармен трогал своё лицо или когда официант проходил мимо чужого столика.       И тогда Атсуму уколола совесть. Холодно и остро, прямо в грудь. «Это уже слишком. Так нельзя. Я ведь его… люблю его?».       Следующие тридцать минут Киёми стойко держался. Почти никак не выдавал своей тревожности — только иногда бросал взгляды на дверь, будто прикидывая путь к отступлению. Он говорил, пил кофе мелкими глотками, отламывал торт маленькими кусочками — и делал всё это так, будто каждое движение могло стать последним.       Атсуму боролся с собой. С совестью, которая не хотела получать удовольствие от чужих страданий. И с той тёмной, липкой частью, которая шептала: «Поделом ему. Пусть почувствует хоть часть того, что чувствую я».       Когда беседа себя исчерпала, а еда закончилась, они оплатили счёт и вышли на улицу.       Киёми глубоко вдохнул свежий воздух — и вся его нервозность начала таять, как утренний туман. Плечи опустились. Лицо разгладилось. Он снова стал тем Киёми, которого Атсуму знал в спокойные моменты.       И это было хуже всего. Потому что Атсуму вдруг понял: он ненавидит этого Киёми. Того, кто расслабляется только тогда, когда рядом нет его друзей, его выбора, его стараний. Того, кто чувствует себя хорошо только в стерильной пустоте собственного мира.       Но Мия подавил эту мысль. И спросил, постаравшись, чтобы голос прозвучал ровно: — Ну, как тебе кафе?       На какой ответ он надеялся? Он и сам не знал. Киёми только что провёл час в аду, сканируя каждый сантиметр чужого пространства. Но, может быть, хотя бы сейчас он скажет правду. Не «хорошо», а: «Я боялся, что умру от заражения, но кофе был вкусный». Или: «Спасибо, что протёр стол». Или: «Прости, что я такой».       — Хорошо, — ответил Киёми.       Конечно, ложь. Конечно, ложь. И это снова надавило на больную точку Атсуму. Он снова почувствовал, как возвращаются злость и отвращение.       — Киёми. — Атсуму остановился. Посмотрел на него в упор, не моргая. — Скажи честно. Что-то не так?       «Скажи. Скажи мне правду. Что у меня отвратительный характер. Что я эгоцентричный клоун. Что я слишком шумный, слишком болтливый, слишком… просто слишком. Что я всё ещё грязный для тебя, даже спустя почти полгода отношений. Что ты мне не доверяешь. Не любишь. Что я зря старался. Скажи же!»       — Не очень, — признался Киёми. Его голос чуть подрагивал. — Там было… немного грязновато.       Атсуму слушал. Он слушал, как Киёми перечисляет — про пятно, про крошки, про бармена, про тряпку. Каждое слово падало в пустоту внутри, не находя отклика. Только холодный, сосущий ужас расползался по венам.       Мия думал о том, как уже столько времени носил в кармане салфетки и антисептик для человека, который сначала сказал ему «спасибо», а потом перечислил все недостатки места, которое Атсуму выбрал с такой любовью.       Он думал о том, как вчера потратил час на поиски рецепта пирога, который Киёми заказывал в прошлый раз, — только чтобы сегодня услышать: «Я возьму десерт в коробочке, потому что здесь недостаточно чисто».       Он думал о том, что его никогда не будет достаточно.       «Я устал, — впервые признался себе Атсуму. Чётко, холодно, окончательно. — Я очень устал быть тем, кем я не являюсь. Но если я перестану — он уйдёт. А если не перестану — я умру. Медленно, по кусочкам, внутри самого себя».       Блондин шёл рядом с Киёми, смотрел на его спокойное, благодарное лицо и чувствовал, как между ними разверзается пропасть. Но Киёми не замечал её. И, наверное, никогда не заметит.       Все последующие дни Атсуму пытался понять, что ему делать дальше. Он собирал по крупицам счастливые воспоминания, связанные с Сакусой, но видел их теперь только через призму усталости и глухой, тягучей обиды.       Каждый раз, когда парень прокручивал в голове их разговоры, он замечал всё новые трещины. Киёми ни разу не сказал ему главных слов. Что он важен. Что ему нравится то, что предлагает Атсуму. Что он любит его — даже если ему нелегко это принять. Он ни разу не сказал: «Спасибо за ужин, он был замечательный». «Я вижу и ценю твои старания». «Наши свидания романтичны». «Я хочу тебя поцеловать». «Я хочу тебя обнять». «Я хочу тебя».       Любого. Шумного и тихого. Сварливого и ласкового. Упрямого и послушного. Доброго и злого. Чистого и грязного.       Но Киёми хотел только чистого. Только удобного. Только того, кто никогда не будет шуметь, никогда не будет смеяться слишком громко.       Досада пекла в груди, распространяя всё новые очаги. Было больно. Чёртовски больно от того, что тебя не любят так, как любишь ты. Атсуму надеялся, что такой человек, как Киёми — не понаслышке знающий, как трудно быть отвергнутым, — проявит понимание. Уступчивость. Готовность меняться.       Но Киёми, как жил в своём маленьком мирке, так и продолжал. Он смотрел на Атсуму сквозь стекло, лишь поддерживая иллюзию того, что они вместе. Что им хорошо. А Атсуму разбивался об это стекло каждый день.       Он избегал сообщений и встреч. Боялся признать, что это конец. Что его сердце разбито; не красиво, не кинематографично, а грязно, тяжело, с внутренним нарывом, который уже не залечить простым разговором.       Усталость и апатия не оставляли сил ни на что. Остатки гордости — той самой, которую он столько месяцев прятал за «я просто хочу быть хорошим для него», — потребовали поставить точку. Ради себя. Ради того Мии Атсуму, от которого ещё хоть что-то оставалось. Парень дотянулся до телефона. Открыл диалог с Киёми. Несколько секунд смотрел на их переписку: короткие сообщения, эмодзи. Он набрал текст, сжал телефон так, что побелели костяшки, но всё же отправил.       Возможно, следовало поступить правильно. Назначить встречу, посмотреть в глаза, сказать лично. Но Атсуму не чувствовал себя готовым к тому, чтобы увидеть в чужих глазах разочарование. Или, что ещё хуже, облегчение.       Он не хотел больше ничего объяснять. Не хотел снова удобно преподносить всё на блюдечке. У Киёми своя голова на плечах. Пусть воспользуется ей. Пусть, чёрт возьми, хотя бы раз задаст себе вопрос: «А что я сделал не так?».       Атсуму отложил телефон. Экран погас.       Он смотрел на чёрное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — уставшее, с глазами, которые слишком долго улыбались впустую.       Он поступил правильно. Так почему же тогда внутри было настолько пусто? Не больно. Не облегчённо. А именно пусто. Как в квартире, из которой вынесли всю мебель.       Тсуму закрыл глаза и ждал. Что останется от него самого, когда эта последняя нить оборвется окончательно?