Награда

      Вначале было больно. Обоим.       От банального, глупого, унизительного «почему?».       Почему, когда ты вкладываешь всего себя в отношения, стараешься ради любимого человека, заботишься о нём, беспокоишься об его комфорте, он просто пользуется этим и не даёт ничего взамен?       Почему, когда ты, наконец, находишь силы поставить точку в односторонней игре, то получаешь от того самого в ответ сообщение:       «Я не понимаю. Пожалуйста, объясни».       Неужели Киёми настолько чёрств и слеп, что действительно не осознаёт, что делал? А вернее — не делал? Атсуму хотелось выбросить телефон в окно. Или разбить его об стену. Или просто удалить контакт этого человека, который не видел ничего, кроме собственных страхов, собственного дискомфорта, собственной безупречной чистоты.       Он открыл настройки, нашёл контакт «Сакуса Киёми», задержал палец над кнопкой «Удалить». Выплывшее окошко спросило: «Вы уверены?». Атсуму глядел на этот вопрос пять секунд. Десять. Потом отбросил телефон на диван и ушёл с головой в работу. Потому что отвечать на этот вопрос он был не готов. Ни «да», ни «нет».       Вечером, уставший и вымотанный, Атсуму думал, что ему следует расписать все свои претензии и недовольства в огромное письмо. Как любит Сакуса: дотошно и в деталях. Список. Пункты. Подпункты. Может, даже диаграмму приложить? «Причина первая: ты ни разу не взял меня за руку. Причина вторая: ты ни разу не сказал спасибо ни за ужин, ни за свидание, ни за заботу». Стоя в пробке, парень открыл их переписку, намереваясь выплеснуть всё это в слова. Но текст не шёл. Пальцы зависли над клавиатурой, раз за разом стирая написанное.       «Ты никогда…», «Я для тебя…», «Мне надоело…».       Всё не то.       Мия перебирал в голове воспоминания, пытаясь найти тот самый момент, когда что-то сломалось. Но его не было. Всё ломалось медленно, каждый день, по чуть-чуть. Как трещина в стене, которую не замечаешь, пока однажды не увидишь, а стена уже готова рухнуть.       В лифте Атсуму сгорбился под натиском невидимого груза, который не мог никак выразить. Нажал кнопку своего этажа, облокотился на стену и наблюдал за тем, как медленно закрываются двери.       «Это ведь так просто, — устало рассуждал он, глядя на своё мутное отражение в зеркальных панелях. — У меня нет правил. Нет заморочек. Даже чертовой аллергии, чтобы помнить об этом постоянно. Мне не нужны ни салфетки, ни зонт, ни лекарства, ни язык жестов. Так почему, Киёми? Почему ты не мог сделать самых простых вещей? Или не хотел с самого начала?»       Лифт остановился.       Двери открылись, и Атсуму с трудом отскрёб себя от стенки, когда увидел его.       Сакуса Киёми стоял у его квартиры.       Вот же… На встречу с ним Атсуму не рассчитывал ни в одном из своих сценариев. Чтобы Киёми — тот, кто планирует каждое свое действие за неделю, кто не терпит сюрпризов и спонтанности, — нагло заявился к нему домой без предупреждения?       Но это был он. Стоял в тёмном пальто, с небрежно висящим на шее шарфом, с волосами, которые от влажности завились ещё сильнее. Под глазами залегли тени, черты лица заострились. Маски не было. И даже будучи изнурённым, даже стоя под тусклым освещением в чужом подъезде, он выглядел привлекательно.       Когда Киёми заметил Атсуму, то уставился на него, не моргая, словно вор, которого застали на месте преступления.       Атсуму медлил. Он не знал, как себя вести. Часть его хотела развернуться и уехать обратно. Другая часть — та, которую он пытался задушить последние дни, — предательски потеплела при виде этого человека.       Если бы не закрывающиеся двери лифта, который собирался уехать к следующему жильцу, Атсуму, наверное, продолжал бы там стоять, как персонаж игры на респауне, лихорадочно выбирая дальнейшую стратегию.       Он сделал шаг, второй. Приближался к квартире медленно, сильнее сжимая в руке ключи.       — Атсуму, — тихо позвал Киёми. Голос его сел и звучал хрипловато. — Можно с тобой поговорить?       Атсуму не ответил. Он смотрел на брюнета, на эти тени под глазами, на этот непривычно мягкий, просящий взгляд, и не знал, готов ли сейчас к сложному, выматывающему разговору. У парня в голове была настоящая каша. Ему нужно постирать вещи. Приготовить обед на завтра. Выспаться, наконец, потому что последние ночи он спал по четыре часа…       — Пожалуйста, — произнёс Киёми. И это слово прозвучало чересчур умоляюще.       Атсуму впервые видел на этом лице такие яркие эмоции. Впервые за долгое время Киёми разрешил себе показать уязвимость, печаль, страх. Не тот панический страх перед бактериями, который Атсуму научился распознавать с полувзгляда. Иной. Личный. Страх потерять нечто важное.       Атсуму прошёл мимо него, сунул ключи в скважину, отворил дверь. И замер на пороге.       Вот сейчас он мог просто закрыться у себя дома. Киёми не стал бы настаивать. Он не из тех, кто барабанит в дверь, назойливо названивает, и, уж тем более, преследует. Он явно едва отважился на то, чтобы прийти сюда. Если Атсуму сейчас войдёт и закроет дверь, Киёми отступит. Исчезнет навсегда.       Атсуму вошёл в квартиру. Положил ключи на тумбу. Расстегнул куртку.       Дверь осталась открытой.       Сакуса переступил порог следом, чувствуя, как дрожат руки. Квартира Атсуму, ранее знакомая, сейчас казалась чужой. Как будто воздух здесь стал другим. Или это он сам стал другим?       Киёми думал лишь об одном: если ему дадут шанс, он всё исправит. Он будет честным и открытым. Расскажет Атсуму о своих чувствах — тех, которые всегда держал при себе. Объяснит, что, хоть ему и сложно понимать и считывать чужие эмоции, он будет учиться. Боже, со стороны это наверняка выглядело бы унизительно и убого, но ему сейчас было плевать. То, каким сломанным, неправильным он будет выглядеть сейчас. Если это поможет показать то, что он чувствует к Атсуму, как сильно это заставляет его переживать, то пусть так.       Киёми впервые доверился кому-то настолько, что был готов бороться за другого человека. За право остаться вместе с Атсуму.       Парня потряхивало от волнения. Он впервые не следовал своей инструкции. Атсуму ему не отвечал, что, очевидно, означало его нежелание говорить и объясняться самому. В любом другом подобном случае он посчитал бы, что не стоит лезть под кожу и докучать, а потому ушел бы в сторону.       Последние два дня он прокручивал в голове все их свидания и прогулки, все сообщения и звонки. И понял: он приходил и брал. Брал, брал, брал всё, что давал ему Атсуму. Жадно и ненасытно. Даже не подозревая, что вычерпывает чужую любовь досуха.              Они прошли в гостиную. Мия сел в кресло — не на диван, как раньше, когда прижимался плечом к чужому плечу. Сел напротив, положив руки на подлокотники. Киёми опустился на край дивана. Он заставил себя расслабить плечи, перестать контролировать каждое свое движение и слово. «Говори от души, — приказал он себе, глядя на Атсуму. — Он заслуживает искренности».       — Атсуму, — начал парень, и голос немного дрогнул. — Я очень хочу понять, что произошло, почему ты решил так резко все закончить. Я думал, что у нас все хорошо, — послышалось фырканье, короткое и едкое, но Киёми уверенно продолжил. — Но, очевидно, если бы это было правдой, ты бы не стал бросать меня по смс. Расскажи мне.       Атсуму смотрел на него незнакомо: сердито и обидчиво. Киёми захотелось отвести взгляд, но он не позволил себе этого. «Смотри! Он так тщательно и долго скрывал это, так что сейчас ты должен смотреть внимательно».       — Всё хорошо… — повторил Атсуму. Ему хотелось рассмеяться Сакусе в лицо. Или заплакать. Или и то, и другое одновременно. — Возможно, так и было вначале, до начала отношений. Но после…       Гнев пылко зажегся в нем в одно мгновение, при взгляде на это неподдельно недоумевающее лицо с родинками. Он не собирался кричать, ругаться, но…       — Я старался для тебя, — голос Атсуму сорвался на хрип. Мия не ожидал, что слова вырвутся так грубо, но остановиться уже не мог. — Ты хоть представляешь, сколько усилий я вкладывал в то, чтобы угодить тебе? Тебе же не нравилось ничего! Ни рестораны, ни кафе, ни мои друзья, ни моя квартира, ни я сам, наверное!       — Это не так, — Киёми подался вперёд. — Мне нравилось! Я просто…       — Ты просто что? — перебил Атсуму. — Молчал? Терпел? Просто смотрел на меня с этим своим лицом, по которому ничего не поймёшь?       Слова ударили прямо под дых. Киёми физически ощутил, как они врезаются в грудь, выбивают из него воздух. Он слышал о том, что у него «маска вместо лица», ещё с детства. И с каждым таким комментарием она обычно становилась всё твёрже, превращаясь в броню. Но слова Атсуму сейчас, словно стрела, раскололи её на мелкие осколки. Больно. Остро. И неожиданно — потому что Киёми даже не знал, что туда можно попасть.       — У меня всегда такое лицо! — возразил Киёми, защищаясь. — Я не умею так ярко показывать свои эмоции, но это не значит, что мне ничего не нравилось! Мне очень нравилось все, что происходило между нами.       — Да, но как я должен был это понять? — Атсуму встал, не выдерживая больше просто сидеть. — Разгадывая шифры, смотря, на сколько сантиметров поднялся уголок твоих губ? Ты не говорил мне, а я не мог считать это по твоему лицу…       — Почему ты просто не спрашивал? — перебил Киёми, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на отчаяние.       На секунду лицо Атсуму потеряло всю агрессию, стало растерянным, почти детским. Он отвёл взгляд, дёрнул плечом.       — Это выглядело бы так, будто я выпрашиваю твое одобрение, — стушевался Атсуму. — Я спрашивал тебя насчет кафе, а ты тогда выкатил мне целую докладную на то заведение.       — Что же ты хотел услышать?       Признание, что Атсуму всё ещё ему нравится. Что между ними есть нечто большее. Любовь. Он хотел услышать, что его любят.       Атсуму не ответил сразу. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел куда-то в сторону: на книжную полку, на окно, куда угодно, но только не на Киёми. По его горлу ходил кадык.       — Что я старался не зря! — выкрикнул вместо этого Атсуму. Голос надломился, как сухая ветка. — Что тебе было уютно, приятно!       — Но мне не было…       — Я знаю! Знаю! — вскрикнул Атсуму. Блондин провёл руками по лицу, с силой растёр свои щёки, будто пытаясь стереть с себя эту уязвимость.       Потому что чувствовал, что его загоняют в угол, что, на самом деле, он тоже не старался. Что он мог бы просто задать вопрос, и Киёми бы ответил. Сейчас его застигло врасплох то, что он не один страдал от незнания. Он, Атсуму Мия, который мог часами болтать о любой ерунде, не мог спросить напрямую о чужих чувствах.       — Пойми, — Киёми заговорил первым, и голос его был тихим, осторожным, будто парень шёл по тонкому льду. — Я не могу просто отключить эти мысли, хотя очень хотел бы, — признался Киёми. — Мне не нравится замечать каждую мелочь, невымытую ложку или грязь на столе. Думаешь, я шарахаюсь от людей, потому что сам этого хочу? Мне казалось, за год ты, увидев все это, сумел принять эту мою сторону. Когда мы начали встречаться, когда ты стал носить с собой антисептик, ограждать меня в толпе людей, беспокоиться о чистоте, я… — Его руки сжались на коленях в замок. — Я счëл, что для тебя это тоже было важно. Что нашёлся, наконец, человек, который не тычет в меня пальцем, называя фриком.       Больше всего Киёми боялся узнать, что причиной расставания стало то, что Атсуму надоело с ним нянчиться. Что он устал выносить его чудные привычки, терпеть запах чистящих средств от него. Это оказалось бы предательством, от которого Киёми вряд ли смог бы оправиться и когда-нибудь снова кому-то довериться так же сильно, как Атсуму.       — Мне важен твой комфорт, потому что если тебе не хорошо, то и я не могу радоваться чему-то. Но я не могу постоянно только об этом и думать! Я тоже человек, я хочу, чтобы о моих желаниях тоже думали. Киёми, отношения — это игра не в одни ворота.       — Да, и именно поэтому я сейчас здесь! Мне жаль, что я не замечал этого раньше, но, если не поздно все исправить, я готов.       Киёми поднял голову, встретив чужой взгляд. В его глазах блестело что-то влажное, но он пытался это прятать, хотя очень хотелось.       — Почему ты в тот раз не взял меня за руку? — Атсуму спросил то, о чем думал чертовски давно, и голос его вдруг стал тише. — Я специально шёл близко, касался тебя. Ждал. Но ты не брал ни разу. За три месяца — ни разу.       — Я не знал, что тебе это нужно, — тихо ответил Киёми.       Страшно было признаться, что он помешан на контроле. Что даже такое простое действие, как взять за руку, было не по его инструкции. Не по правилам, которых он придерживался годами ранее.       — А должно было быть не нужно?! — крикнул Атсуму, сам испугавшись своего собственного крика. — Это нормально, когда человек хочет, чтобы его парень взял его за руку! Это не какая-то особенная привилегия!       — Я не умею… — Киёми запнулся, сглотнул. В его голосе впервые не оказалось привычной ровности. Он ломался. — Я не умею, понимаешь? Я не чувствую этих моментов. Мне нужно, чтобы мне об этом говорили.       Атсуму замер.       — Я не могу читать твои намёки, — продолжал Киёми, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вынимал их из себя пинцетом. — А когда меня, бывает, посещает чувство, что, может быть, сейчас хороший момент для чего-то… я боюсь ошибиться.       Он разжал сцепленные пальцы, посмотрел на свои ладони — пустые, дрожащие.       — Не знаю даже, как объяснить. Это каждый раз как предсказание, лотерея: если я возьму его за руку, а он этого не хочет, то всё тут же может разрушиться. Я думал много раз о том, что хотел бы быть ближе к тебе. Но меня пугало, что всё может выйти из-под контроля. Это как прыгнуть с парашютом без инструктажа. Чувства, которые я к тебе испытываю… Я никогда таких не знал. Они сильные, до ужаса сильные. И я не знаю, что с ними делать.       Сакуса поднял глаза. На его лице выступили красные пятна — на скулах, на шее. Глаза блестели, но слёзы все ещё удавалось сдерживать.       — Для меня многие вещи не так очевидны, как для других. Ты для меня загадка, Атсуму! Я каждый раз гадаю, что ты чувствуешь, чего ты хочешь. Ты улыбаешься, и я думаю, что всё хорошо. А сейчас оказывается, что всё было совсем не так. Тебе было неприятно, обидно, ты злился и расстраивался. И я не понимаю, почему? Ты же улыбался!       — Потому что если я перестану улыбаться, ты подумаешь, что я злой, или уставший от тебя, или вообще… я не знаю. — Плечи Мии опустились, будто с них сняли тяжёлый груз, но вместе с тем он как будто бы сжался, стал меньше. — Я боялся, что, если покажу, как мне тяжело, ты просто уйдёшь.       — Почему ты так решил?       — Потому что ты ни разу не спросил, как я себя чувствую! — отрезал Атсуму, и в этой фразе было столько боли, что Киёми вздрогнул. — Ты спрашивал, чисто ли в кафе, но ни разу о том, как я. Устал ли я. Хорошо ли мне. Ты видел только грязь, Киёми. Только пятна и бактерии. А меня — не видел. Совсем.       Тишина повисла в комнате, тяжёлая, почти осязаемая. Киёми сидел, сжавшись, смотрел в пол и ненавидел себя за невозможность найти правильные слова. Атсуму стоял у окна, глядя в темноту на улице, и чувствовал, как сердце колотится уже где-то в горле.       — Я переживал за тебя. Не лез с вопросами, потому что думал, что если бы ты хотел, то поделился бы. Я боялся лезть к тебе в душу, я боялся, что ты оттолкнешь меня. Я никогда ни с кем не был так близок, поэтому не знал, что и как делать. Это мои первые отношения и ты мне так нравился, что я не знал, как будет лучше. Я боялся, что, если переступлю какую-то черту, ты исчезнешь.       Атсуму не догадывался об этом. Услышать это сейчас казалось странным. Он улавливал отголоски собственных мыслей: он тоже хотел сделать все идеально, потому что Киёми был таковым и заслуживал лучшего.       — Я думал, ты всё сам знаешь, — произнёс Киёми, глядя на свои руки. — Ты всегда такой уверенный. Такой смелый. Ты первый написал, первый пригласил гулять, первый… поцеловал, в конце концов. Я думал, что с тобой не нужно гадать. Что ты всегда скажешь, если что-то не так. Ты же сам спрашивал: «Ты бы сказал, если что-то не так?». И я отвечал: «Сказал бы». И ждал, что ты мне тоже скажешь. Я опирался на свои ощущения, ставил себя на твое место. Теперь я понимаю, что это не правильно, но тогда мне казалось, что мы очень похожи. Что тебе тоже лучше, когда не лезут на рожон, когда не пытаются разбередить свежую рану. Я просто не знал.       — А теперь знаешь, — устало ответил Атсуму, не оборачиваясь. — И что изменится?       — Я хочу попробовать, — честно признал Киёми. — Хочу стать лучше, научиться понимать тебя.       Атсуму посмотрел на него: на этого человека, который сидел на краю дивана, бледный, потерянный, с глазами, которые никогда ещё не были такими открытыми.       — Я могу научиться. Если ты скажешь мне, как. Если ты будешь говорить мне, что тебе нужно, а не ждать, что я догадаюсь.       — Я не просил, потому что не хотел давить на тебя. — Голос Атсуму дрогнул, стал тоньше, почти детским. — Я терпеливо ждал, но ты не давал мне ничего. Я не хочу просить, хочу, чтобы ты сам хотел.       — И я хочу! — почти выкрикнул Киёми, и в его голосе впервые прозвучало что-то отчаянное, живое, неотфильтрованное. Он беспомощно теребил пальцы, заламывал их, не зная, куда деть появившееся напряжение. — Просто не знаю, как это показать. Скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю это прямо сейчас.       Атсуму вдруг почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Не боль. Не злость. Нечто другое: горячее, колючее, от чего защипало в глазах.       — Я не знаю, Киёми. Я так устал. Я не могу больше ждать и гадать, нравлюсь я тебе или нет, удобный я или нет, достаточно ли я чистый. Я просто… больше не могу. А я не умею ждать. И не умею просить. И не умею быть идеальным, понял? — голос Атсуму сорвался. — Я клоун, Киёми. Я шучу, когда больно. Я громко смеюсь, когда страшно. Я такой, какой есть. И я устал быть кем-то другим. А рядом с тобой я становлюсь кем-то другим, тем, кто должен тебе нравится. Я лезу из кожи вон, словно возможность получить хоть каплю твоей любви — это награда, которую нужно постараться заслужить.              Мия задыхался от того, как быстро говорил. Словно боялся передумать и так и не сказать это. Но ему сильно хотелось, чтобы Киёми услышал и понял его.       — И, несмотря на все старания, я будто всё ещё не достоин тебя. Я так боялся, что ты меня не примешь, что сам забыл, какой я есть на самом деле. Я не знаю, смогу ли быть с тобой, не теряя себя. Я чувствую себя уродливым. Грязным.       — Ты не уродливый, — сказал брюнет, поднимаясь с дивана, медленно, неуверенно, как человек, который учится ходить заново. — Ты красивый. Когда смеёшься. Когда руками машешь. Когда рассказываешь про галактики. Ты красивый, когда злишься. Даже когда плачешь — хотя я не видел, но знаю, что тоже красивый.       Киёми замолчал, не зная, стоит ли озвучивать следующую свою мысль. Стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, борясь с собой. «Будь честным» — напомнил он себе.       — Я люблю тебя, — тихо сказал Киёми, и Атсуму замер. — Я никогда не говорил этого вслух, но я люблю тебя. Не за чистоту. Не за удобство. Я тебя таким и люблю: шутником, громким и неудобным.       Дыхание сперло от переизбытка чувств. Их было слишком много, и они затапливали парня безвозвратно.       — Ну прости, что я такой странный, — Сакуса обвел себя руками. Его голос звучал сухо и надтреснуто, будто парень долго кричал. — Что не такой, как все…       — А я и не хочу такого, как все, — выдохнул Атсуму. — Как ты не поймешь, Киёми! Я хочу тебя. Странного. С антисептиком. С этими твоими ритуалами. Я хочу просто быть рядом, без этих дурацких правил и проверок. Я не знал, что тебя так пугает потеря контроля со мной. Мне казалось, что за всё это время ты должен был понять: я не буду тебя за это осуждать, — блондин провёл рукой по волосам; взъерошил их, как делал всегда, когда нервничал. — Хотя, если честно, один раз я осудил тебя: за то, что ты не касаешься меня. Но потом понял, что ты просто… другой. И что я не могу требовать от тебя того же, что от других. Но мне было обидно, Киёми. Обидно и больно. Потому что я хотел, чтобы ты меня хотел. По-настоящему.       Киёми сделал еще несколько шагов к Атсуму и протянул руку. Медленно, неуверенно, как слепой, который ищет опору. Ладонь вверх, пальцы чуть дрожат.       — Атсуму, ты важен для меня, — произнёс Киёми, и от тона его голоса внутри Мии всё резко сжалось. — Мне непросто, но ради тебя я хочу постараться. Если ты, конечно, ещё раз хочешь попытаться.       Атсуму посмотрел на эту руку. На эти пальцы — тонкие, бледные. На линию жизни, которую он когда-то хотел изучить вдоль и поперёк. На мокрые дорожки на щеках, которые Киёми даже не пытался скрыть. На эту открытую, незащищённую уязвимость, которую парень прежде никогда не видел.       Он смотрел на Киёми и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Болезненно, медленно, но оттаивает.       — Вот оно, — сказал он просто. Голос сел, превратился в шёпот. Он сделал болезненный выдох как после долгой задержки дыхания. — То, что я хотел услышать хоть раз.       Он не взял руку Киёми, а просто смял брюнета в объятиях. Не нежно, не плавно — крепко, почти до боли. Как утопающий хватается за спасательный круг.       Киёми растерялся, но всего на секунду. Тело напряглось по привычке, готовое отшатнуться, но внутри — там, где обычно включалась тревога, — вдруг стало тихо.       Он медленно и неуверенно поднял руки. Обхватил Атсуму в ответ. Сначала кончиками пальцев — будто осторожно пробуя воду, готовясь окунуться с головой. Потом сильнее, прижимаясь ближе, чувствуя, как бьётся чужое сердце где-то у его груди. Часто-часто, как загнанный зверёк.       Он потерял контроль. Впервые за долгие годы позволил себе не думать, не сканировать, не проверять. И мир не взорвался. Сакуса не умер, не рассыпался на куски. Просто стоял, обнимал своего человека и чувствовал, как внутри что-то трескается. Это было похоже на то, как если бы он всю жизнь просидел в душной комнате с заклеенными окнами и наконец распахнул их настежь. Воздух ударил в лёгкие — холодный, резкий, непривычный. Но он был настоящим.       Железный занавес, за которым он прятал свою уязвимость с самого детства, Атсуму ломал не грубо, не нарочно — всего лишь тем, что находился рядом. Тем, что плакал. Тем, что сказал: «Я устал». Киёми был не против. Он не хотел снова воздвигать эту стену. Потому что вот она — жизнь, которая скрывалась по ту сторону: живая, некрасивая, пугающая. И там, за этой стеной, больше не было одиночества — там был его Атсуму. Взъерошенный, мокрый от слёз, с красными глазами и дрожащими губами. Такой потерянный. Такой родной.       Идеальные отношения не трескаются. А настоящие — трескаются, в них и ссорятся, и плачут, и расходятся по разным углам. А потом, если повезёт, возвращаются друг к другу. И учатся дышать заново.       Киёми не знал, будет ли у них завтра. Не знал, хватит ли сил. Но сейчас, сжимая в объятиях человека, который пах домом, а не дезинфекцией, он чувствовал, что это того стоит.       Стоит того, чтобы попробовать ещё раз. Не для того, чтобы быть идеальными друг для друга. А для того, чтобы быть вместе. Со всеми пятнами, ссорами, слезами и неуклюжими попытками взяться за руку.