Концентрат

       Достигнув перекрёстка, колонна из машин раскалывается, и каждый броневик скрывается в тени дорог, что приведёт его к отмеченной на карте точке. На этих точках здания, живые люди, полные желания сопротивляться всякому кто сунется за красную черту. Но брата твоего это похоже вовсе не тревожит. Вы с ним в колонне завершающие. Как хвост змеи, что без конца юлит, когда змее необходимо выбраться из неудобной ситуации. Брат резко тормозит, выкручивает руль, тушит прицелы фар и устремляется в тупик, внезапно заглушив мотор. Пару минут вы с ним сидите в тишине. Густое напряжение окутывает неприглядностью. Ты постоянно думаешь: «Чего он ждёт!?», а он сидит и хмурится. Молчит. Затем чуть поворачивает голову к тебе и медленно проходится рукой по волосам. Твоим засаленным, запутанным на кончиках, отросшим волосам. Отодвигает пару из прядей в сторону, касается тебя, твоего уха, мочки, где у тебя серьга, и тихо говорит: — Милая вещица, — хмыкает. Красиво так,  — Она принадлежала нашей матери. — Да, — соглашаешься. — Я помню это, — говорит. Голос при этом каменный. Ты весь сжимаешься от этого прикосновения, трясёшься весь, но ты сидишь, как вкопанный, когда он теплыми своими пальцами касается тебя совсем чуть-чуть, едва притрагиваясь с нежностью, вызвав в тебе волну стыдливой, небывалой похоти. Ты был готов сейчас простить ему всё что угодно, брат. Лишь бы он дальше продолжал тебя ласкать. Лишь бы вот так… Он разве так умеет? Быть нежным, чутким, ласковым? Вроде бы да. И как же у него так получается? В этой кромешной темноте, в этом кошмаре и грязи он как-то умудряется внутри тебя заставить зазвучать сонеты Скрябина. Симфонии Рахманинова. Будто находит выход и указывает направлением руки, где дверь. Было бы здорово. Подумай, Ствол, как было бы прекрасно, закончись это всё сегодня чем-нибудь хорошим. Да? Ну, а пока Ствол думает, ты, Дюйм, послушай славную историю. О тех далёких временах, когда на улицах творился Ад. Стреляли громко, безответственно. Вас вырвали из рук отца, буквально с силой вытолкнув за дверь, защёлкнув на его руках браслеты. Отцу впечатали в лицо распоряжение о расторжении его законных прав. На дом, на вас, иную собственность, всё было конфисковано и попрано. Вас с братом увезли по направлению к сиротскому приюту, с собой было позволено взять только всё самое необходимое: зубная щетка, документы, несколько монет. И только эта вот серьга, которую ты спрятал в кулаке и вставил в ухо сразу же, как только вас с братишкой заперли в полнейшей темноте. Ты не забудешь никогда, как в том подвале, в сырости, в этой кромешной темноте, ты силился дырявить ухо кончиком серьги, размазывая кровь и слёзы по щекам. Твой брат тогда шептал тебе: «Всё будет хорошо. Я никогда тебя не брошу, брат». Шептал, размазывая кровь и спрашивая самого себя, что может так настырно липнуть к его пальцам... А после, выползши на свет, он был шокирован, увидев столько красного... Столько красного… Как стяги проигравших, брошенные наземь и смешанные с грязью. Тогда ты видимо, в последний раз так сильно восхитил его. «Смотри, как он в себе уверен, брат», — шепчет тебе твой Ад, когда братишка твой, закончив наконец тебя наглаживать, вылез из броневика и устремился в тень, походкой контролирующего органа, — «Ни он ли твой недостижимый Рубикон, твоё заточенное лезвие, твой край обрыва, линия, черта?…» Ты жмуришься, отмахиваешь бубенцы рукой и с дрожью в выдохе, пытаешься прийти в себя. Твой брат, пока ты жмурился, нашёл необходимый схрон и вот уже идёт назад, откидывая по пути шинель. Дьявол хихикает, а брат уверенно снимает форму бригадира внутренней полиции, чтобы переодеться в работягу. Ты не отводишь взгляд. Ты смотришь так, будто впервые видишь эти удивительные, невероятно правильные линии. Всю эту мощь. Крепкие мышцы плеч, которых хочешь касаться. Только его внушительные очертания. Он будто изваяние, сошедшее для ослепления тебя. Белая кожа, как мрамор, но главное, всё это — камень, ты знаешь, лишь прикоснись, ты почувствуешь там только камень. Но, как же хочется. Просто дотронуться, пальцами, кожей. Чтобы мурашки от лёгкого прикосновения. А после яркой лавиной и холодом, от ощущения близости. Брызгами. Облаком. Чтобы вас убаюкало нежно. Чтобы вы оба уснули в объятьях друг друга, пока вас какой-нибудь шум не встревожит… Знаешь, приятель, в этих руках засыпать так прекрасно. Представил? Ну, а теперь взбудоражь себя парой пощёчин! «Что ты себе позволяешь?», — смеётся твой Дьявол, — «Ты всего лишь душа, ты не личность! Тебе не положено чувствовать! Похоть, желание, страсть, это всё от меня, от лукавого. А я не давал тебе права! Так что размажь свои грёзы, смирись! Расскажи себе пару ужасных историй, чтобы вернуться в кошмары и заглуши все сонеты Рахманинова, а лучше… Лучше забудь себя, Ствол, отключи!»… Ты вздыхаешь, ты смотришь на брата устало, а он улыбается…боже! Он улыбается! — Засмотрелся? — смеётся твой брат, заправляя рубашку под брюки и подмигнув тебе лихо. Откуда он знает? Заметил? Да Бог с ним, пусть знает!... Он заправил рубашку, оделся, он полностью скрылся под слоем одежды, а ты, чёрт возьми, не успел насмотреться. Не успел! Не насытился… Ты не коснулся всех его линий, не дотянулся до контуров. Пусть только в мыслях, в молитвах, в фантазиях, на расстоянии, скрытно. Всех его мощных покровов, его неповторимости, мужества… Не надышался его запахом, не пропитался спокойствием. Его голосом, его бархатом не наслушался. Ты ни разу не слышал, как он постанывает. «Наверняка потрясающе», — снова представил. И раскраснелся. Раскаялся. «Как же!», — смеётся твой Дьявол. Скомкав в кармане бланк-заключение о медицинском диагнозе, ты думаешь, взвешиваешь, стоит ли сдаться? Признать поражение. Как только признаешь, то вот он твой Дьявол. Сидит, ухмыляется. Тыкает в красный кружочек в твоём календарике. Помнишь? Сколько тебе там денёчков осталось? Месяца три, может чуть больше, но это неважно, ты унтерменш, тебе не положена медицина лечебная, только диагностическая. Да ты и не против, делов-то! Сказать ему? Нет! Не глупи! Расскажи лучше, как представлял его, как фантазировал влажно меняя перед глазами, как слайды, его голые плечи и руки, когда твой товарищ…  Брат улыбается. Он улыбается. Он берёт в руки рации для связи с «гестаповцами» и улыбается.  Но почему? Ему весело? Вы вбегаете с братом в тёмное здание и поднимаетесь вверх, под самую крышу, где кажется, жили лишь мухи. Он открывает массивную дверь, лампа еле заметная, на окнах завеса из досок. Стены обклеены конусами. Несколько тысяч, не меньше! Это его тайный штаб, его вотчина, думаешь. Пара стульев и стол, а на стене карта города. Синие, красные метки, флажочки и кнопочки. Братишка сажает тебя на обшарпанный стул, и с хрипотцой произносит: — Надо предупредить их, Ствол. Сейчас. Ты вместе с плечами киваешь. Ломает так, что челюсти не размыкаются, но если убрать в себе химию тела, то уйдёт и любовь. А это самое невыносимое. Теряется смысл существования. Уж лучше так. Ты киваешь, выуживаешь телефон и наговариваешь сообщение: — Друзья, на связи Понедельник. Среда убит. Зверски замучен. Сейчас, ровно в три часа две минуты по направлению к нашим складам движется враг. Будьте наготове. У них длинностволы, гранаты и вообще, всё что есть. Сражайтесь до последнего! Да здравствует сопротивление! Надеюсь, свидимся, братья и сёстры. Ты отправляешь сообщение, а брат похлопывает тебя по плечу и шёпотом нахваливает до мурашек по коже: — Молодец.  Рации брата то и дело трещат, «гестаповцы» переговариваются. Шот периодически выходит с ними на связь, подбадривает, услышав звуки первого боя и курит не переставая, посматривая в щель на окне между досок. — Сообщи своим, что мои отправляют подкрепление в точку четыре, пусть тоже туда кого-нибудь бросят. Ты киваешь. — Скажи, что в точке семь мои отступают. Пусть переходят в наступление и направляются к зданию администрации, а я пока затребую вертушки. — Хорошо, — соглашаешься. Твой брат сейчас настоящий. Сейчас вы с ним в четыре руки играете Реквием. Скользите, стучите по клавишам звонко, наполняя экспрессией город. Ненавидя это звучание, но и используя. Надеясь, что завтра вы сможете так же сыграть и Бетховена. Пусть даже Реквием, но тише, скорбя и оплакивая. Но не сегодня. Сегодня всю ночь будет громко. Сегодня зарево поднимется раньше. С раскатом и грохотом. В соседней комнате задребезжало радио. По взломанному каналу передавали голос, твой голос, Ствол, записанный когда-то тобой же и отправленный через четырнадцать рук взломщику сети. Твой голос без дрожи вещающий, что время пришло. Пора подниматься. Ты просто парень, самый обычный, но и ты отчаянно борешься. Ведь если тебе есть за что побороться, то там и дух поднимется и стяги расправятся. А Дьявол хохочет. Он издевается.   — Сообщи своим, чтобы направили дальнобои на сектор четыре. Пару вертушек надо бы снять, чтобы сравнять наши шансы. — Понял, — киваешь.  — Ждём подкрепление в сектор двенадцать! — кричит твой братишка хриплым голосом в рации, — Вертушки в четвёртый! Надо ребят вытаскивать, бл…! Вы там уснули, что ли!??? У нас тут война настоящая! Я на связи! Застрял на подходе! Вы играете. Теперь у вас целый оркестр: литавры, тромбоны, гобои и скрипки. Твои любимые виолончели, его любимые контрабасы. И даже маленькие колокольчики, что искрами светятся в воздухе до звона в ушах, и порою до писка. Что-то ударило в голову. Доски на окнах разносятся в щепки. Тебя отбросило в противоположный от удара угол, но ты всё ещё слышишь… Звон. Колокола.  Звон, что разлетается исками, как осколки снежинок на солнце. И тонкие скрипки, поющие под небом, окрашенным в красное. Алые стяги поднялись из грязи. Кто куда наступает — неясно. Но чем-то новым повеяло в воздухе. Чем-то неведомым ранее. Событием громким, что позже окажется в песнях, и вознесёт своих новых героев со всей их отвагой и жертвами в царство небесное, где всё так же искрится и тает, искрится и тает… Звон колоколен с окраин, — сопротивление распространяется. Твой брат хватает тебя под руку и быстро уводит куда-то сквозь пыль. Сквозь колючую пыль, от которой лишь кашель. Дьявол отстал, он позвякивает где-то неслышно, но тает, под рёв канонады и звона, — и на него есть управа. Ты еле двигаешься, буквально скатываешься по лестнице на несгибаемых стеблях, но твой брат хватает тебя под руку и уводит.  Нельзя отключаться! Но ты уже вырубился. * * * Стоп. Нужна передышка. Антракт. Медленно выдохни. Тебе это нужно, и мне это нужно. Так надо. Всё? Продышались? Ну, а теперь поехали дальше. * * * Я открываю сонные глаза. Чуть пожелтевшая побелка потолка и движущийся кубик света от проезжающей мимо машины. Быстро сам для себя беззвучно проговариваю: — Нельзя впускать реальность окружающего до того, как предыдущая не закрепилась до конца. И вспоминаю. Ты. Стекаешь по стене. Сейчас вот свалишься от ломки в обморок. — Марк… — задыхаешься, — Мне нужно кое-что сказать тебе. Кое-что важное. Комкаешь какой-то листочек в руке, но я его тебе назад запихиваю. Прямо в карман, нам сейчас не до этого. — Помолчи ради бога, — отвечаю тревожно, — Ты ранен? — осматриваю досконально, — Ты весь горишь! — трогаю лоб, щёки, ощупываю пальцами лимфоузлы у гортани. — Ломает, — отвечаешь и ежишься, — Не могу отключить. Не выходит. Я пару секунд соображаю, а после хватаю тебя на руки и уношу. Хорошо, что ты мелкий и тощий. — Нужно добраться до безопасного места. Тебя бы в тепло. А я, дурак, забыл таблетки прихватить. Вылетело, чёрт! — ругаю себя, — Давай вот сюда, — заношу тебя в холл очередного многоквартирного дома, доношу до крайней двери, срываю печать ареста на имущество, и открываю дверь с ноги. Кидаю тебя на кровать, — Ложись. Но ты уже вырубился. Я быстро стягиваю твои ботинки, укутываю тебя в одеяло и ещё долго смотрю на тебя, около часа, прежде чем осторожно и аккуратно прилечь рядом с тобой на кровать. Всё так отчётливо, ярко. Как с этим справиться здесь? Я оглядываюсь. Четыре двухъярусных шконки, на каждой похрапывающий сокамерник. Встаю, смотрю на верхнюю шконку  —  там ты. Лежишь, спокойно спишь, а у меня сразу в паху заиграло, задёргалось. Такой ты тут здоровский. Жопушка мелкая, ножки короткие. Ты хоть и тощий, но мне так приятнее. Помню, какой я дурак был, когда не настаивал там в подворотнях. А надо было. Ставить тебя на коленки, чтобы не шибко выёживался. Тихо-тихо… Я здешний не очень. Сразу заметно. Мыслишки какие-то слишком уж злостные. Надо тебя разбудить. Ты ещё в общем — не ты. Надо сперва разбудить. Тихо кладу свою руку тебе на лицо и чуть трясу тебя быстро за щёку. Знаю, что в этом парнишке ты и очнёшься. Плечики вздрогнули, глазки расширились, смотришь так странно. Не помнишь? Вот бл… Мне что опять всё по-новой? Ты, я, две души… — Шот? Фух, выдыхаю. Пойдёт. Помнишь всё-таки. Круто. — Спускайся ко мне, — шепчу я. Ты смотришь, пугаешься. — Что? — удивляешься. — Спускайся ко мне, говорю. Стоять мне вломы. Ты быстро сдвигаешься к стенке, одеялко своё подтягиваешь, будто бы сиси прикрыть им пытаешься. Но сись-то ведь нет. — Чего выёживаешься? Трах…ть не буду, так пообщаемся чуть. Ты не ссы. У тебя уже явно там что-то встревожилось, губёшки затряслись, пищишь что-то из серии: — Не-не… — с кровати спрыгиваешь и убегаешь к окну. Так. Я не понял. Сам подхожу, встаю очень близко, чтоб плечико твоё мне в грудь упёрлось, а жопушка прям под ладошку нырнула. А, я здесь здоровый, мне так прикольно. Ты весь трясёшься. Опять? Снова ломка? Да, не. Ты тут вроде не мажешься. — Мы что всегда так будем просыпаться? — ты шепчешь, а я тебя уже наглаживаю сзади, — Рядом друг с другом? — Угу, — мычу, лапой своей к тебе под трусики твои заныриваю. Ты трепыхаешься. Такой весь перепуганный. Мне даже хочется опять тебя на руки подхватить и снова в койку уволочь. Но думаю: нельзя, ребят разбужу. — Не надо. — Да ладно ты. Дай чуточку пообжимать. — Может, поговорим сперва? — Не ерепенься, — за мочку уха тебя покусываю, ты даже не вырываешься, тоже по ходу кайфуешь. — А если я не хочу? Дыхание ускорилось. Я тебя глажу сам, а тыльной стороной ладони чувствую, как ты дрожишь. Сердечко бахает, пальчики трусятся. — Ты вперворазочка, знаю, буду всё аккуратненько делать, не бойся… — Я… Я не хочу, — пытаешься освободиться. — Врунишка, — ухо тебе уже насасываю. Помню, как сильно хотел тебя там, когда сидел в броневике и ушко твоё разглядывал. Но там нельзя, ты там мне брат, — Ты просто ссыклявенький. Но ты не бойся, я аккуратненько… — Ну, не при всех же? — отнекиваешься. — А мы сейчас одеяла над шконкой моей натянем, и будет приват. Но ты упорно и настырно отстраняешься. Сразу же начинаешь шептать мне о том, что там было вчера. Что мы за души такие и почему, мол, мы движемся вместе, а у меня полыхает, что я еле-как сдерживаюсь. — Короче, вот есть дорога, траектория, она кружочком идёт. Ты и я по этой дорожке движемся. Летим такие, и ничего нам не страшно. Меняем тела, в которые готовы вселиться и которые тоже готовы принять. На самом вершочке первая точка, с которой всё начинается… — Хорош там балаболить! — Еб…ник завалил, Вован! Вован поёрзал у себя там на шконке и снова умолк, а я продолжаю: — Потом мы разлетаемся по сторонам и дальше летим, где снова встречаемся в самом низочке. Вкурил? А потом снова наверх, и так пока не состыкуемся опять в самом вершочке. — А мы сейчас в низочке? — глазками лупаешь, губёшку погрызываешь, сладенько так, аж до мурашек. — Не знаю, — спокойно говорю. Глазами тебя обсматриваю, хочется мне тебя голенького увидеть. Я уже видел, не раз, но то же тело видело, не «Я», а теперь «Я» хочу. — Как это не знаешь? — интересуешься. С видом таким ещё, ну, вызывающим. Что это я мол идиот какой. — Не знаю и всё. Я что всё знать должен, э? — А Рубикон? Нам тут что надо бунт теперь устраивать? — Зачем? — Ну, там же вон вообще устроили войну! Всё это шёпотом, но пацаны попросыпались. Кроватями скрипят, еб…ть, я тебя за ручку твою хватаю и в дальний угол увожу. — Давай тогда думать, что нашим оболочкам надо. Я бы и там лучше бы предпочёл войнушку не устраивать, но там без неё никуда. Сам понимаешь… — Не понимаю! — Короче…  — уже бешусь. — Ты там брательник мой, так? Только ты унтерменш, а я еб…ть целый начальник внутренней полиции. И как это так? Всё просто, документики свои я подделал. Тебе подделывать не стал, ты слишком слабый, сдал бы меня. — Так уверен? Вот блин. Опять так смотришь на меня, будто я тупень. И бесишь, аж до тряски. — Короче, пришлось мне там бросить тебя, ну… — мнусь чутка, — …так было надо. — Кому? Бля-я-я-я… Сил уже нет. — Ты хорош так тупить-то. Сам подумай, как я быстро так до начальника отдела вознёсся? Я всё это подполье сам же и организовал. Прыгал из тела в тело, и всё организовывал… — Ты!? — Да, я, — скромно поёживаюсь, — Дело-то верное. Я всех этих мразей ненавижу. За отца, ну за мамку там… Суки короче они, вот я им и мщу. У тебя уже личико твоё милашное перекосило, глазки забегали, извилинки затрепыхали в мозгу,  — соображать начал видно. А я возьми и снова тебя мацать по-взрослому. Ну не могу, ну хочу тебя сильно. — Вот я и начал на два фронта работать, тебя припахал. Чтоб под присмотром был, а то мало ли… — Под присмотром? Руки мои отпихиваешь, вперворазочка херова… — Да, под присмотром. Весь этот хмурый твой. Делишки с торгашами и поварами-фармацевтами. Здесь бы тебе за такое не четыре, а все восемь впаяли. — Так я-то думал ты возвысился, потому что я тебе этих самых торгашей и поваров сдавал! — Ну, не без этого… — А ты ещё и подполье устроил? Ручная аппозиция? Круто, — с презрением, — Сам же врага и придумал, сам же и победил. Я тебя в грудь-то толкаю, бесишь уже. Дерзкий такой. Ты чего такой дерзкий? Давно в еб…ничек не получал? — Думаешь, это было легко? Свои же склады находить и арестовывать. А это чтобы не догадались и в звании повысили. Чтобы контроля побольше. — А в голову Среде ты тоже нелегко стрелял? Жалел наверное, что убивать приходиться? — Слышь, ты, — пихаю в плечо, — Осуждать меня вздумал? — Прикинь. — Них… нах… нух.... Прижимаю тебя к стене: грудью, коленями, членом в тебя упираюсь. Ты весь напрягся, в струночку вытянулся, лопаточками своими острыми в стеночку упираешься. А я тебя нюхаю и дышу тебе в ухо. Начнёшь, не начнёшь ты брыкаться? Дышу. — Отпусти. — Пошли ко мне в койку. — Не пойду. — Пошли, говорю. — Нет. Тогда я и сам отпихтваюсь, в кровать ухожу и в одеяло закручиваюсь. Нахер не нужен мне. Вперворазочка херова. * * * Пол дня мы потом с тобой ходим вокруг да около. Пацаны с нашей камеры что-то там заподозрили, уже поглядывают на тебя, на меня, перешёптываются.  После обеда подходишь ко мне, и высокомерно так: — А почему мы движемся вместе? По траектории? Почему ты и я? Я на тебя смотрю, а самому хочется врезать тебе. Ну, не сильно, просто чтобы с ебальни…ка-то с твоего эту высокомерочку вытереть. Наглеешь ты, вот что я думаю. Вчера ещё боты мои начищал, а сегодня весь такой, куда бы бл..дь деться. Хочу чтобы мордашка у тебя только и делала что выражала покорность, ну и это ещё… послушание бл... — Потому что, — отвечаю презрительно. Я умею. Табло-то презрительным делать. — Ты обижаешься что ли?  Сука такая. Нет бы присесть рядышком и тихо, как школьница, слушать. Нет же, стоишь ерепенишься, ручки на пузике скрючил. Зараза. — Сам не догадываешься? — отвечаю надменно. Тоже умею. — Не догадываюсь. Ты прям по ходу добить меня тут вознамерился. Бесишь капец. Думаю, сука, прямо сейчас потащу в душевую. — Потому что любовь у нас, — отвечаю и убегаю по-быстрому в камеру. Стыдно капец. Да и прозвучало как-то по-глупому. Стрёмно. * * * Под вечер у тебя свиданка была. Приходил к тебе х…й твой. Олег этот, мать его. Деятель. Я у конвоиров-то спрашиваю, о чем вы там с ним треплетесь, но они мне толком ничего не сказали. Я завтра в него перепрыгну, или ещё в кого, чтобы всё выяснить. Только я так близко к тебе, как здесь уже быть уже не смогу. А так хочется. У нас в конце коридора в третей с конца камере есть Максимка, так можно к нему, если что, но я тебя хочу. И не просто, а сильно.  Подыхаю, как сильно хочу. Не поверишь. Весь кулак уже стёр. Тебя-ж когда к нам привели, я чуть с кровати не рухнул. Ты своей жопушкой крутишь, а у меня глаз аж за веку задёргивается. Сука такая. Люблю тебя. Вот что я думаю. Перед отбоем я выкупил время, ну чтоб конвоиры где надо глазёнки прикрыли, и за тобой в душевую. Ты весь разделся уже, попку намыливаешь, те доходяги что рядом с тобой мылись меня-то увидели, я им киваю, свалили мол быстро. Они быстро и сваливают. Я к тебе подлетаю, сам уже труханы свои скинул, за попу тебя хватаю мыльную и к стеночке тебя. Ты трепыхаешься, «нет» говоришь, выскальзываешь. Всё тельце мыльное, скользкое. Я хватаю, лапами своими тебя намациваю, чуть ли не в ушко тебе вдуваю, какой ты чудесный и прочее. А ты такой: — Нет, не хочу! Сука! — Чё ты? Давай. Или ты только деятелю своему будешь давать, когда выйдешь? — Ничего никому не буду давать! — Да, не ори ты, никто не придёт, — языком своим в ухо тебе запихиваюсь, жопку твою наглаживаю, дырочку щупаю — классная! Ты вырываешься, пока бежишь поскальзываешься, на кафель бахаешься и башкой об него. Бум! И отрубаешься. Во блин, думаю. Капец ты не вовремя. * * * Я открываю сонные глаза. Внутри такая пустота, что тут же хочется снова уснуть, не позволяя этой вариации в меня погрузиться. За окнами крапает дождь, небо заволокло отчаянно белым, как чистым холстом, на который никогда и ничего не будет выплеснуто. Гул машин и шипение шин, все куда-то торопяться. И куда? Просыпаться здесь сложно. Здесь очень больно вспоминать тебя вчерашнего, цепляясь за прошлое. Поднявшись с кровати, я иду на кухню. Вот уже год, как я самостоятельно снимаю квартиру, родители поддерживают, а я просто готовлюсь, готовлюсь к тому, что буду жить не один. Я на это надеюсь. Я уповаю на это. В университете всё, как обычно. Павел Сергеевич подготовил для тебя материалы для обучения дистанционно, он тоже уповает, тоже надеется. Вчера он поинтересовался у меня после занятия, когда я к тебе собираюсь? Я грустно взглянул на пустое место рядом с собой и ответил: — Не знаю. Егор запретил мне его навещать. Сказал, что я его компрометирую. Но это я сказал вчера. Сегодня мне уже плевать. Я был в твоём теле, я знаю, что тебе нужно. Не смейся, это намного глубже, чем, если бы я поимел тебя тогда в той душевой. Намного глубже, приятель. Поверь мне. Сегодня я уже не жалею тебя. Тем более себя. Поначалу нам было непросто, я не мог тебе толком помочь. Когда я просыпался в теле судьи, то ты просыпался в теле её мужа, и нам приходилось решать НАШИ проблемы, а не какого-то там пацана, что сел по глупости за непредумышленное... Просыпался в теле охранника, но вместо того, чтобы защищать тебя, я решал СВОИ проблемы на работе, в семье, с любовницей. Так это работает, брат, ничего с этим не сделаешь. Но нам по итогу всё-таки удалось скостить твой срок. Всего четыре года, Дюйм. Всего четыре, вытерпим.   Приехав в колонию, я молча жду тебя в холодной комнате свиданий, вспоминая, как сегодня на меня смотрели твои конвоиры. Сегодня они чувствуют, что я не просто парнишка-студент, каким я приходил ещё вчера. Сегодня я пахну бригадиром внутренней полиции, что без проблем стреляет в головы, и они это чувствуют. Тебя привели быстро, не заставили меня долго ждать. Хиленький, ты выглядишь сегодня ещё худее, чем обычно: костяшки кулаков ободраны, болячка на губе, ты снова дрался. Синяки под глазами такие же синие, как и в той вариации, где я люблю тебя больше жизни. Так безгранично, что дух перехватывает. Порой мне кажется, что это чувство едино, мы просто делим его на два тела, как пирог, и там, именно ТАМ, оно разделено идеально. Я протягиваю пачку сигарет, и ты берёшь её, успев коснуться меня пальцами. Касание очень приятное, быстрое, но от него по телу моему побежали мурашки. Ты тоже чувствуешь это? — Я же просил тебя не приходить, — ты говоришь, подкуривая сигарету, — Меня за такие знакомства порвут. Ты упрямо смотришь в глаза, в колонии иначе нельзя, ты научился этому быстро. Глотая слюну и втягивая сигаретный дым, ты смотришь на меня так пристально, что вчерашний Олег не выдержал бы и опустил глаза, но Я сегодняшний сильнее. Намного сильнее, братишка. — Я не мог не прийти, ты же знаешь, — отвечаю устало, — Мы собираем подписи. Законопроект уже выставлен на рассмотрение. Нужна «твоя история» для формирования общественного мнения… — Хах. Я не хочу в этом участвовать. Ты откидываешься на спинку стула, затягиваешься. Снова облизываешь губу вместе с этой болячкой, — так сексуально. Так приятно смотреть на тебя такого нахального. Мне не жалко тебя, повторяю себе же раз в сотый. Завтра я специально проснусь в теле твоего сокамерника, чтобы снова попробовать взять тебя силой. Ты будешь отбиваться, я знаю, но ты слишком мелкий и тощий, ты сдашься. Я получу удовольствие, тело будет довольно, мышцы получат опыт, мозг получит желанные импульсы, а что до меня, то Я уже готов на всё. На всё, что угодно. Понимаешь меня? — Не вздумай меня навестить здесь «по-нашему». Иначе мне придётся задержаться здесь за новое непредумышленное. Чего не хотелось бы. Ты говоришь неслышно, откидывая в сторону легенды тел и говоря уже со мной. Со мной. Здесь, в этой комнате везде микрофоны, нужно умело фильтровать разговоры, чтобы не навести конвоиров на лишние мысли. Я хмыкаю. Эта игра зашла уже в такие дебри, что и не знаю, где же здесь выход. Где выход!? Мыслями вскакиваю на ноги и начинаю тарабанить кулаками по стенам. Невыносимо. Ты не один здесь, я сижу по другую сторону, понимаешь!? Я не могу тебя коснуться! Не могу прошептать тебе тихо: «Люблю»... Не могу!… А ты лишь ухмыляешься. Тебе осталось только нацепить на голову шапку, на кончиках которой бубенцы, и вот, ты уже — Дьявол. Мой. Личный. Хохочущий. Страшный. Лукавый. — Не буду, — отвечаю устало. — Зачем пришёл на самом деле, Шот? — Поговорить. Ты вздыхаешь. Серьёзно? Устал? — Перестань обвинять меня в том, что ты сделал. — Но это же ты спровоцировал. — Я только хотел, чтобы ты перестал НАС бояться. Перестал ускользать, убегать. — Знаешь что? — говоришь, выдыхая горстями, — Лучше знаешь, что мне скажи. В то утро, Там, куда ты делся, брат? Я проснулся, а ты куда-то исчез, — кривишь губы, — Бросил меня, как всегда. Испугался? Серьёзно? …Не называй меня братом, если не хочешь. Мы ведь не братья там. Не настоящие. Так что можно не прятаться больше. Мамой мы называли воспитательницу в приюте, а отцом любимого преподавателя по музыке. Так мы условились с самого начала, так было проще смириться с сиротством. Приют был маленький, на окраине, всего двадцать голов, не больше, и все — наши братья и сёстры. Они сидели с нами в том самом подвале, когда «отца» арестовали, а после расстреляли, пока ты «маминой» серёжкой дырявил себе своё ухо. ...Позднее, когда мы чуть подросли с нашими братьями-сёстрами, когда сбежали из приютов для унтерменш, нашли друг друга, раскиданных по городу, то собрались все вместе, как бусины на нитку и поселились в нелепой квартирке на окраине города, как раньше, как в детстве. Мы развешивали бельё друг друга на веревках, воровали на рынках продукты, одежду, и готовили лучшую брагу на свете, ты готовил, чтобы по вечерам горланить свои любимые дворовые песни. Ты стал отличным поваром, Ствол. Просто прекрасным. Ты никогда не пытался признаться мне в чувствах. Было разок, после нескольких полных стаканов, но это было так неуклюже, что я перевёл это в шутку и с тех самых пор ты зарёкся пытаться. В этот год я подал документы для поступления в академию и съехал из нашей квартиры, так быстро, что ты даже не успел оглянуться. Опомниться! А я уже прошёл медкомиссию и принял присягу перед властями мне ненавистной аккупациии. Наша постель, где мы спали до этого вместе, крепко обнявшись зимними стужами, оказалась слишком для тебя одного непригодной. Слишком просторной и слишком холодной. Ты постоянно скучал по теплу моего тела и кутался в шерсть, выясняя время от времени, как я там в той академии, а потом…Как я там в том отделении полиции. Сам же ты съехал от братьев и сестёр, чуть позже, когда необходимо было чуточку расширить производство. Но ты не прятался, Ствол, ты нарывался на полицаев специально. Чтобы тебя притаскивали и закрывали на сутки до выяснения. И где ты мог бы украдкой, хоть иногда, но повидаться со мной. Переглянуться. Да, брат, пока я из салаги вырастал в сотрудника, ты из воришки вырос в Фармацевта, в «варщика». Забыл сонеты Скрябина и стал настоящим Маэстро. Мои облавы на окраинах, твои концентраты на ложке… Ты наблюдал за моим стремительным взлётом, как за пуском ракеты. Узнавал через десять знакомых, как я успешно заполучаю уважение. А сам опускался всё ниже, назло вступив в сопротивление. Назло мне. Как иронично, братишка. Назло мне когда-то ты и вылетел на скутере, где сбил того сомнительного вида человека… Но сейчас не об этом. Так я и действовал. Подделал себе документы, проснувшись в теле работника отдела выдачи свидетельств о рождении. Проснувшись в резервных складах, где можно поживиться разного рода оружием, проснувшись в теле нового сторонника и предотвратить облаву, которую устраивали мне мои же конкуренты из другого отделения полиции. Сопротивление росло, как на дрожжах, потому что для многих это стало главной целью их жизни, их сокровенным, сакральным, единственно важным. Так это работает, брат. Единая цель, что сплачивает, заставляя действовать слаженно, цепляя одно за другое. Нет никакого предводителя сопротивления, есть только я и мой сторонник многочисленный, готовый взять бразды правления в любой удобный для меня момент. Даже межконтинентальные не возносились так стремительно, как я в той вариации. Мы не родные там, это так. Не родные по крови. Так же, как и все остальные наши братья и сёстры, с которыми мы выросли. С которыми жили все вместе на окраине города ещё до того, как нас двоих раскидало по разные стороны. По разные ли? Сестра Анна смотрела за младшими, брат Фёдор играл на баяне по праздникам, брат Костя веселил нас рассказами, а Марк, я — Марк, обнимал тебя, когда тебе было холодно. Иногда я тебя обнимал чуть сильнее, чем нужно, а ты это чувствовал. Ты это чувствовал, всем своим телом ко мне прижимаясь, передавая мне через матрас сердцебиение. Но ни разу мы оба с тобой не переступили за эту черту, я не смог бы, а ты не нашёл в себе смелости. Никто бы из наших братьев и сестёр нас не осудил бы за это, но мы всё-равно не решились. Анна погибла спустя полчаса после начала того нашего главного боя — пуля пробила ей голову. Брат Костя взорвался на гранате, брат Фёдор, уронил свой стяг, когда его расстреливали в спину…Они мертвы…Все до единого, Ствол. Все до единого. Ты сглатываешь. Сигарета в твоих пальцах начинает подрагивать, но ты упрямо затягиваешься и делаешь вид, что тебе безразлично. Но я-то знаю, брат. Я знаю, я был в твоём теле, я знаю. — Так, куда ты исчез? — спрашиваешь ты и нервно дрыгаешь коленкой, — То есть…Куда исчез Марк? Даня проснулся, а Марка нет... Даже вспоминать это страшно. Когда ты проснулся после того, как первый бой ненадолго утих, а брата твоего нет рядом, ты испытал такую боль, что ломка от наркотиков покажется детской каруселькой. Ведь ты успел шепнуть ему, прежде чем отключился. «Я умираю, брат», шепнул ты ему, «Я по-настоящему болен». — Хочешь это услышать? — придвигаю ступню под столом, чтобы коснуться тебя, но ты отстраняешься. — Хочу. Я вздыхаю, — усталость невыносимая. — Марк вернётся за рациями, когда Даня уснёт, услышит, что Польша, Венгрия и Чехословакия тоже подняли восстание, обрадуется этому. — А дальше? — А дальше его арестуют. Нагрянут его же ребята и очень сильно разозлятся, когда поймут, что их любимый бригадир всё это время был предателем. На следующий же день его расстреляют. Вот и вся история, Дюйм. Хорошего конца там не будет. Ты закрываешь глаза. Я вижу, как ты дрожишь на выдохе, подрагиваешь бледными губами, чёрными ресницами. Сигарета дотлела. Ты её мнёшь в пепельнице и подкуриваешь следующую. Рак лёгких тебя не страшит, ты вообще уже ничего не боишься. — Нам незачем возвращаться туда, — сообщаю устало, — Перестань пытаться туда вернуться и что-то исправить, Егор. Я пытался, не раз, но вместо этого лишь всё усугублял. Невозможно исправить худшее место на свете. — Это не худшее место, — не соглашаешься ты, — Я слишком сильно там люблю тебя, Марк, чтобы оно было худшим. — Не называй меня Марком. — А ты… — так же упрямо смотришь в глаза, затягиваясь сигаретой, — Ты не указывай мне, где мне искать тебя и находить самый лучший из твоих вариантов. Мы две искры, две ярких батарейки, что кружатся в цикле по кругу, соединяясь лишь раз, в одной единственной и главной точке нашего пересечения. Все остальные вариации уносят нас друг от друга всё дальше и дальше. — Встретимся «завтра», — кидаешь ты мне напоследок, и быстро уходишь, забрав с собой мою же пачку сигарет. Отвечаю: «До завтра», а сам нещадно жмурюсь, даже не зная, куда ты нас завтра засунешь. И почему решаешь ты? Да ничего подобного. Решаешь не ты, и даже не я, решает траектория, а мы всего лишь лампочки, которым, в общем-то, даже не дали выбора.