Something Sinister This Way Comes

— Чанбин, — выдохнул рядом с ним Хёнджин. — Чанбин, борись с этим! Чанбин боролся. Каждой клеточкой своего существа он сопротивлялся власти приказа своего создателя, но этого было недостаточно. Он знал — недостаточно. Его новая жизнь началась со звука голоса создателя, со вкуса его крови и ласки его руки. Ослушаться его приказа было невозможно. — Помни, — выдавил он из себя, отчаянно, лихорадочно пытаясь поймать взгляд Хёнджина, прежде чем алый цвет затопил его зрение. — Хёнджин! — раздался голос Чана. — Отойди! Хёнджин подчинился — столь же связанный голосом своего создателя, как и Чанбин. Чанбин почувствовал это: последние крупицы разума ускользнули из его сознания в тот самый миг, когда ладонь Хёнджина покинула его грудь. И тогда не осталось слов — все мысли и чувства уступили место инстинкту. Защити меня! — голос Сонхвы эхом прозвучал у него в голове. Защити нас! Он защитит. Он всегда это делал. Это было его сущностью. Он был защитником. Жуткое, звериное рычание вырвалось из его горла, когда взгляд остановился на чёрной крови, капающей с горла его создателя. Он рванулся вперёд, пытаясь добраться до него, но прежде, чем успел, в него врезались. Треск отозвался в его черепе, раскатился по коже, когда он рухнул на землю. Удар оглушил его, но не помешал перехватить кулак Сынмина, летевший ему в лицо. Он попытался сбросить Сынмина, резко вскинув бёдра, но тот даже не сдвинулся. На его лице почти сияло ликование, когда он наклонился ниже, впиваясь рукой в грудь Чанбина — туда, где билось сердце. Он выглядел более чем готовым вырвать его и оставить в теле Чанбина зияющую дыру, как это случилось с Чонином. — Для меня этого достаточно, птенец. Чанбин зарычал на него. Болезненный крик создателя заставил его с удвоенной силой пытаться сбросить Сынмина. Повернув голову, он увидел Чана и Сонхву — они сражались, превратившись в размытые, яростные силуэты. Почти казалось, будто они танцуют, разрывая друг друга в клочья. В отчаянной попытке добраться до создателя Чанбин перестал пытаться столкнуть Сынмина и вместо этого резко притянул его к себе. Из груди Сынмина вырвался болезненный вскрик, когда Чанбин обхватил его за талию и сжал изо всех сил, сжимал и сжимал, пока не почувствовал, как трещат рёбра. Вампир обмяк сверху, и Чанбин воспользовался мгновенной слабостью, чтобы наконец сбросить его с себя. Он даже не посмотрел, куда тот упал, вскакивая на ноги, чтобы добраться до создателя. С помощью Минхо Чан прижал Сонхву к земле. Сонхва пытался подняться, несмотря на колено Чана, вдавленное ему в спину, несмотря на руку, которую Чан заламывал за спину всё сильнее и сильнее, пока плечо не начало трещать — а по коже не поползли чёрные трещины. Сонхва закричал — и Чанбин сорвался с места. Он чувствовал ярость своего создателя, панику и ту глубинную, въевшуюся в кости скорбь, что была с ним всегда, сколько Чанбин себя помнил. Чанбин никогда не спрашивал о ней, а Сонхва никогда не позволял ему ощутить её полностью — не так, как Чанбин был готов, лишь бы хоть немного облегчить ношу своего создателя. Он почти добрался до него, когда что-то тяжёлое обрушилось ему на спину, а когти впились в плечо. — Попался, — прорычал ему на ухо Чонин. И Чанбин полетел. Полетел — прежде чем с грохотом рухнуть на землю всего в метре от ворот. — Хён! — кто-то закричал, и этот звук прорезал туман в его голове, хотя звал его не создатель. Сонхва тоже кричал. Кричал его имя снова и снова, пока Чанбин пытался перевернуться на спину. Он закашлялся, и изо рта хлынула чёрная кровь. Потолок расплывался перед глазами, как бы часто он ни моргал. Вокруг было столько шума, столько ярости и печали — в его груди, в самом воздухе. И он почти почувствовал благодарность, когда над ним легла тень. Их становилось всё больше и больше, пока они полностью не скрыли его. Первый из них опустился рядом, у самой его головы. Рука, унизанная кольцами, коснулась его щеки, поворачивая лицо так, чтобы их взгляды встретились. Там, где Сонхва кричал, наступила тишина — и в ушах Чанбина, и в его груди. — Милое дитя, — произнёс вампир голосом, источавшим такое спокойствие, что Чанбин ощутил его глубоко внутри себя, хотя никогда прежде не видел этого незнакомца. — Очень больно, правда? — Чанбин! Золотая нить вокруг его сердца натянулась, зовя его. В этом была тревога, но не было боли. Не было скользкой, вязкой скорби. Чувство в его груди было золотым. Оно ощущалось как поцелуй на рассвете, как яркие краски на щеках, как лежание на жёстком деревянном полу и внезапное открытие чего-то, что значило для него больше, чем кровь. Был кто-то, кого он любил. Кто-то, с кем он был связан по собственной воле, а не насилием. Тени расступились, и он снова оказался на виду. А в следующее мгновение его уже обнимали чьи-то руки. Он зарычал, моргая сквозь алую дымку, не дававшую видеть ясно. Он не знал, бороться ему или сдаться. Он попытался дотянуться до создателя, зовя его по имени. Сонхва не ответил. Он стал невероятно тихим, несмотря на то, что Чанбин видел: тот жив, стоит на коленях между Минхо и Чонином, пока Чан сражается с тенями лицом к лицу. И от этого Чанбин чувствовал себя опустошённым, потерянным. Он вырвался из объятий, пытаясь подняться на ноги. Но через секунду руки снова сомкнулись вокруг него, и теперь он уже не смог освободиться. — Чанбин. Кто-то, кого он любил. Кто-то, кого он любил, держал его. Не имело значения, что Чанбин сопротивлялся, что изо всех сил пытался вырваться. Он впивался когтями в руки, обхватившие его грудь, оставляя глубокие, глубокие следы, но эти руки не разжимались. Не разжимались, потому что его любили. /// Его время вышло. Чан понял это в тот миг, когда Сонхва перестал сопротивляться ему — перестал вырываться и из хватки Минхо с Чонином. Он просто замер, опустив взгляд к воротам и больше не отводя его. Чану даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто пришёл. Какими бы медленными и размеренными ни были их шаги, он тоже двинулся. Выпрямившись во весь рост, он повернулся. Первым делом его взгляд метнулся в угол, где, крепко сцепив руки, жались друг к другу Джисон и Феликс. Чонин должен был защищать их, но Чан знал — тот не уйдёт, пока Сынмин не поднимется. Сейчас он ничего не мог с этим поделать. Он черпал силы в том, как Феликс смотрел на него — столько огня в глазах, столько доверия. Феликс даже не дрогнул, когда пришедшие прошли мимо него. Казалось, его лишь раздражало, что они заслоняют ему обзор на брата, которого сейчас удерживал в объятиях Хёнджин. Ради него Чан доведёт всё до хорошего конца. Он заставил себя отвести взгляд от Феликса и посмотреть на приближающегося Хонджуна. Как и Чан, тот пришёл не один. По одну сторону от него шли Юнхо и Минги, по другую — Сан и Уён. Чану стало немного спокойнее, когда он почувствовал ладонь Сынмина у себя на спине — тот вернулся в строй. Чонин тихо заскулил, когда Сынмин занял место рядом с ним. Сынмин лишь улыбнулся и притянул его к себе. Дышал он тяжело, но Чан знал: Сынмин не позволит боли остановить себя, пока всё не закончится. В этом он, возможно, был сильнейшим из его потомков — потому что не боялся терпеть всё необходимое, пока был нужен своему клану. Не колеблясь, Чан отступил чуть в сторону и назад, встав позади Сонхвы и небрежно обхватив рукой его горло. Всегда лучше держать свои козыри при себе. Юнхо, Минги, Сан и Уён благоразумно остановились в нескольких метрах от него. Хонджун — нет. Хонджун едва удостоил Чана лёгким изгибом губ, прежде чем опуститься на колени прямо перед Сонхвой. Чана это не обмануло. Всё внимание, которого Хонджун якобы ему не уделял, уделяли его потомки. Минхо тихо зашипел себе под нос, а Сынмин стал настолько неподвижным и тихим, что Чан понял — он просчитывает, кто и как может напасть. Чан опустил взгляд, когда унизанная кольцами рука Хонджуна коснулась его собственной. Хонджун не пытался убрать ладонь Чана с горла своего потомка. Всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы убрать волосы с глаз Сонхвы и приподнять его голову так, чтобы тот не смог избежать его взгляда. Сонхва жалобно всхлипнул, когда их глаза встретились. — Джун. Хонджун улыбнулся, осторожно стирая грязь с щёк своего потомка. — И что же за беспорядок ты устроил, мой дорогой. Сонхва замотал головой, пытаясь вырваться из удерживающих его рук, чтобы податься вперёд. — Я сделал это, Джун. Я нашёл его и обратил. Ты увидишь — он идеален. Он сильный, и он выжил! Он выжил, Джун! Хонджун кивнул, и только потому, что Чан знал его веками, он смог разглядеть боль, скрытую в его глазах. — То, что случилось с Минджэ, было не твоей виной, Хва. — Было! Он был у меня. Был, а потом просто ускользнул. Мой мальчик… мой хороший мальчик… Если Хонджун умел держать лицо, то его клан — нет. Уён вздрогнул от резкого вскрика Сонхвы и прижался к боку Сана. Минги заметно побледнел. Даже Юнхо — такой же крепкий духом, как и телом, — выглядел так, будто готов был рухнуть рядом с Сонхвой и скорбеть вместе с ним. Чан не пропустил тёмный блеск в глазах Хонджуна, когда тот поднял взгляд. — Отпусти его, Чан. — Нет. Чан понял — Хонджун не ожидал такого ответа. Но, несмотря на всё сочувствие к старому другу, он не собирался отпускать Сонхву, пока не получит желаемое. — Сонхва должен отпустить своего потомка. Чанбин — брат моего человека, и его обратили против его воли. Сонхва не имеет на него права. Хонджун нахмурился, глядя туда, где Чанбин дёргался и рычал в хватке Хёнджина. — Джун, — тихо заскулил Сонхва. — Джун, посмотри на него! Он ведь идеален, правда? Этого достаточно, чтобы ты простил меня, да? Плечи Хонджуна напряглись, когда он снова повернулся к нему, но всё же сумел заставить себя улыбнуться, легко касаясь лбом Сонхвы. — Тебя никогда не за что было прощать, Хва. — Хонджун, — начал Чан, но уже понял, что поздно. У Хонджуна не было выбора — так же, как и у него самого. Лишь недавно Чан понял, что значит быть связанным с кем-то кровью и душой, когда солнце восходит и заходит вместе с дыханием другого человека. Но Хонджун нашёл свою пару почти тысячу лет назад. И ничто не могло разорвать эту связь. Ни безумие. Ни самые страшные преступления. Даже потеря ребёнка. Не имело значения, что сделал Сонхва. Хонджун будет сражаться за него до последнего вздоха — точно так же, как Чан был готов сражаться за Феликса. Когда Хонджун поднял глаза, любви в его взгляде уже не осталось. — Отпусти моего истинного сейчас же, Чан. — Сначала он должен отпустить Чанбина. Хонджун медленно обнажил клыки. Медленно поднялся на ноги. Медленно склонил голову набок. Между ними повисло несколько долгих, напряжённых секунд тишины. А потом всё перестало быть медленным. Чан не понял, кто двинулся первым. Вонзив когти глубоко в шею Сонхвы, Чан рванул его назад, когда Хонджун бросился вперёд. Сынмин попытался встать у него на пути, но Хонджун смёл его одним ударом — словно тот весил не больше пера. Сан и Уён набросились на Сынмина прежде, чем тот успел подняться, хотя вскоре Уён сам оказался сорван с него и отброшен в ближайшую груду металлолома. — Руки прочь от моего создателя, — прорычал Чонин, бросаясь уже на Сана. Пока половина странников ринулась вперёд, Минги, наоборот, отступил назад и сорвался к воротам. Сперва Чан решил, что тот направляется к Чанбину. Но ужас охватил его, когда он понял — нет, не туда. К счастью, Минхо оказался быстрее. Он перехватил Минги прежде, чем тот успел приблизиться к Джисону и Феликсу. Минхо встал у него на пути, словно стена. Минги врезался в него на полной скорости, и вокруг взметнулась пыль, когда они покатились по полу. Юнхо тут же вступил в драку, вырывая Минги из рук Минхо прежде, чем тот успел бы откусить ему руку по самое плечо. Минхо мгновенно вскочил на ноги, улыбаясь Минги и Юнхо окровавленными зубами, а затем поманил их согнутыми пальцами. И Юнхо, и Минги зарычали, прежде чем одновременно броситься на него. Минхо отпрыгнул в сторону, нарочно уводя их подальше от угла, где прятались Феликс и Джисон. — Чанбин! — голос Сонхвы прорезал хаос прежде, чем Чан успел его остановить. — Делай, что я приказал! Защити нас! Чан увидел, как приказ Сонхвы ударил по Чанбину, словно молот. Тот весь сжался, а затем с новой яростью начал вырываться из хватки Хёнджина. Чан бы помог — если бы не был занят тем, что удерживал Сонхву и одновременно уклонялся от атак Хонджуна. Всё изменил крик. Внезапно ему стало плевать на когти, летящие ему в лицо. Он почувствовал этот голос — грудь сдавило так сильно, а волна боли накрыла его с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Его хватка на Сонхве ослабла, и Хонджун почти вырвал его из его рук. Но это мало помогло. Потому что Сонхва всё равно сорвался на истошный крик. /// Всё должно было пойти наперекосяк. Феликс знал это ещё до того, как это случилось. Он едва мог разобрать слова, которыми обменивались вампиры, но читать язык их тел было несложно, как и ощущать напряжение, разлившееся в воздухе. Он слишком долго имел дело с вампирами, чтобы не понимать: их способы решать конфликты редко ограничивались разговорами. Чья-то ладонь крепче сжала его руку, и Феликс повернул голову. Джисон улыбнулся ему, пусть улыбка и вышла слегка дрожащей. — Всё будет хорошо, Ликс. Они защитят нас. Феликс кивнул. Здесь был весь его клан, и поэтому за себя он не переживал. По правде говоря, он перестал бояться за себя в тот момент, когда снова увидел Чана, почувствовал, как ожила их кровная связь, как кожа помнит прикосновение его рук. Не имело значения, что пришли странники или что вот-вот начнётся драка. Чан был самым могущественным существом из всех, кого Феликс когда-либо знал, и он доверял ему. Да, ему было страшно — притворяться обратным было бессмысленно, — но Чану он доверял больше, чем собственному страху. Он знал: Чан сумеет всё закончить хорошо. Но вот за кого он действительно боялся — так это за Чанбина. Сердце болезненно сжималось, стоило взглянуть на брата, извивающегося в руках Хёнджина. Чанбин боролся, отчаянно боролся за контроль над собой — Феликс видел это. И всё же понимал: этого недостаточно. Из груди Чанбина вырвался измученный всхлип, когда он попытался выполнить приказ своего создателя и не смог. Феликс заметил, как Хёнджин сильнее сжал его. Хёнджин был старше, а значит — сильнее, но бойцом он не был, и Феликс видел, как тяжело ему даётся удерживать Чанбина. Всё не закончится, пока Сонхва не отпустит его. Это осознание было горьким. Феликс так долго боролся. Месяцами он прочёсывал весь город, рисковал жизнью, делал всё, что только мог придумать, чтобы вернуть брата. И вот теперь Чанбин стоял прямо перед ним — и всё же его здесь не было. Не по-настоящему. Он больше не был самим собой, а значит, не был и братом Феликса. Не до тех пор, пока Сонхва не разорвёт их связь. Если этого не случится — Чанбина снова у него отнимут. Но Чан этого не допустит, — сказал себе Феликс. Он цеплялся за эту мысль даже тогда, когда вампиры начали драться. Они двигались так быстро, что уследить за происходящим было почти невозможно. Джисон ахнул, когда Минги ринулся к ним, едва не раздавив Феликсу руку своей хваткой. Минхо появился как раз вовремя, принимая на себя и Юнхо, и Минги одновременно, чтобы защитить их. — Только не делай глупостей, Минхо, — прошептал Джисон, неважно, слышал тот его или нет. Теперь уже Феликс сжал его ладонь. — Он победит. Джисон посмотрел на него с сомнением. — Их двое против одного. — Это неважно. Феликс улыбнулся, стирая грязь с его щеки. — Минхо никогда не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Джисон кивнул. Это было непреложной истиной его жизни, и он мог черпать в ней силы — именно на это Феликс и надеялся. Он перевёл взгляд туда, где силуэт Чана превратился в размытое пятно, отступающее назад в попытке уклониться от Хонджуна. От этого зрелища Феликс невольно прикусил губу. Он знал, насколько Чан силён, но сейчас ему приходилось одновременно удерживать Сонхву и отбиваться от Хонджуна — такого же древнего, как он сам. Шансы были не на стороне Чана, а Феликс не знал, как помочь ему. Он был всего лишь человеком. В схватке с вампирами — не более чем обуза. Он сомневался, что даже серебро на его шее смогло бы хоть как-то помочь Чану. И это открывало перед ним другую разновидность отчаяния — понимание, что Чан сражается ради него, а Феликсу нечего дать взамен. Он вздрогнул от голоса Сонхвы — хриплого, булькающего из-за когтей Чана, впившихся ему в шею, — но приказ всё равно прозвучал ясно. — Чанбин! Делай, что я велел! Защити нас! Чанбин издал звериный звук, каждая мышца в его теле напряглась под руками Хёнджина, а белки глаз начали медленно заливаться красным. — Хён… — беспомощно прошептал Феликс. Чанбин содрогнулся. Его грудь тяжело вздымалась, мышцы вздулись от напряжения, прежде чем из него вырвался жалобный, почти звериный всхлип. Зрачки сузились до тонких точек. И с ужасом Феликс увидел, что Хёнджин впился зубами в плечо его брата. Чанбин дёрнулся, пытаясь вырваться из укуса, но затем… всего на миг обмяк. Всего на мгновение борьба покинула его тело, и он перестал сопротивляться. На его лице появилась почти умиротворённая улыбка. Феликс прочёл имя Хёнджина по его губам — беззвучное, но всё равно услышанное, — прежде чем Чанбин прошептал: — Помоги мне. Хёнджин вытащил клыки из его плеча. Кровь, стекающая с его подбородка, смешивалась со слезами на щеках. — Я снова буду тебя ждать, — пообещал он. Феликс понял не сразу. Лишь когда услышал последовавший треск. Лишь когда увидел, как тело его брата обмякло в руках Хёнджина. Ладони Хёнджина поднялись выше, обхватывая челюсть Чанбина. Феликс не успел закрыть глаза. Между хрустом позвоночника брата и последним щелчком сломанной шеи он закричал. Этот крик привлёк внимание, но Феликсу было всё равно. Не тогда, когда он смотрел, как жизнь — вторая жизнь, которую получил его брат, — покидает его тело. — Не переживай, — сказал ему Чанбин, когда умерла их мать. — У тебя всё ещё есть отец и я. — Не переживай, — сказал ему Чанбин, когда умер их отец. — У тебя всё ещё есть я. — Но я больше не сын. — Может быть. Но я всё ещё твой брат, а ты — мой. А теперь у Феликса никого не осталось. Лёгкие болезненно сжались, и даже кулак Джисона, ударивший его по спине, не помог ему снова вдохнуть. Хёнджин не позволил Чанбину упасть. Он медленно опустился вместе с ним на пол, гладя его по волосам и прижимая безжизненное тело к груди. Их падение сопровождал ужасный, пронзительный вопль. Он принадлежал Сонхве, которого уже держал не Чан, а Хонджун. Казалось, самому Сонхве это было безразлично — он царапал собственное лицо, а слоги, срывавшиеся с его губ, никак не складывались в имя Чанбина. Впрочем, это уже не имело значения. Ответа всё равно не последовало бы. Горе в его голосе могло сравниться лишь с горем самого Феликса. Он понимал, что звать брата уже слишком поздно, но не мог остановиться. Как он мог — после того как оказался так близко? И всё же теперь его брат навсегда останется вне досягаемости. /// Джисон был трусом. Всегда им был. Всё его детство прошло в страхе — он слишком боялся подходить к людям, слишком боялся отказа, чтобы хоть раз попытаться завести друзей. Пережив школьные годы, он оказался слишком труслив, чтобы признаться родителям, что не хочет поступать на инженерный, и потому снова страдал, пытаясь быть храбрым среди моря таких же перепуганных первокурсников, отчаянно желающих добиться успеха. Даже встретив Минхо — своего прекрасного, яростного Минхо, который показал ему, каково это — любить кого-то так сильно, что ради этого готов истекать кровью, — он оказался слишком труслив, чтобы рассказать родителям о своём парне-вампире и о планах на жизнь после выпуска. Вся жизнь Джисона определялась его неспособностью открыть рот тогда, когда это действительно было важно, и он дорого за это платил. И раньше его это устраивало. Всю свою жизнь — устраивало. Но больше нет. Он не мог позволить себе и дальше оставаться тихим, робким мальчиком в углу, пока его клан в опасности. Потому что они проигрывали. Джисон видел это. Он знал, что Сынмин старше и Уёна, и Сана, но тот был слишком занят, защищая себя и Чонина, чтобы сражаться в полную силу. Чонин выглядел более диким, чем Джисон когда-либо видел его прежде, но он всё ещё был ранен и не мог двигаться так же плавно, как Сан и Уён. На другом конце зала Минхо держался против Минги и Юнхо одновременно, но вечно это продолжаться не могло. И всякий раз, когда ему удавалось повалить одного из них, второй тут же оттаскивал его от соклановца. Чан и Хонджун превратились в размытое пятно клыков и когтей, круживших вокруг обезумевшего Сонхвы. Джисон был слишком труслив даже для того, чтобы пытаться понять, кто из них берёт верх. Но хуже всего был Феликс. Он выл и выл, цепляясь за безжизненное тело брата. Джисон не мог даже представить, каково это — месяцами искать любимого человека, подобраться так близко… лишь затем, чтобы увидеть его смерть собственными глазами. В голосе Феликса было столько горя, что у Джисона защипало глаза от сочувственных слёз. Хёнджин пытался его успокоить. Покачивая тело Чанбина из стороны в сторону, он говорил Феликсу, что Чанбин вернётся, что его кости срастутся, что он не останется мёртвым, потому что ничто, кроме солнца, не может уничтожить их навсегда. Но Феликс явно его не слышал. Он видел только одно — своего брата, погибшего у него на руках. Джисон не мог его винить. Он знал, что Чанбин — единственная семья, которая осталась у Феликса. — Но всё нормально, — всегда говорил Феликс с самой яркой улыбкой. — У меня есть брат, а у него — я! Сейчас Феликс, должно быть, думал, что ни то, ни другое больше не правда. Чанбин мёртв, а он подвёл его. Глядя на искалеченное тело Чанбина, Джисон и сам не мог поверить, что тот когда-нибудь снова очнётся. Почувствовав, как решимость тяжестью оседает в животе, он поднялся на ноги. Хёнджин оттащил себя и тело Чанбина ближе, чтобы защищать всех троих — и Джисона тоже, — но Джисон знал: Хёнджин не оставит Чанбина. Джисон был рядом, когда Хёнджин признался Чану, что любит Чанбина. Он видел тот взгляд в его глазах, когда он говорил о нём. И он знал этот взгляд. Вечные существа любят вечной любовью. Именно это он тогда увидел в глазах Хёнджина. И Джисон собирался этим воспользоваться. Сказать, что он чувствовал себя готовым, было бы ложью, но сейчас Джисон был почти благодарен себе за то, что по дороге сюда заставил Чонина рассказать всё, что Минхо скрывал от него — о Чанбине и его обезумевшем создателе. Чонин даже рассказал ему о странниках, хотя ни один из них тогда не понимал, насколько это окажется важным. Джисон не был храбрым. Но он был умным. А ещё — готовым попытаться. Он подкрался к Феликсу со спины и резким движением сорвал серебряную цепочку с его шеи. Феликс даже не отреагировал. Джисону хотелось бы утешить его, но он знал — сейчас ничто не поможет. Для Феликса всё было кончено. Всё останется конченым, пока брат не вернётся к нему. И Джисон всей душой надеялся, что это случится. Он отвернулся от Феликса, Хёнджина и Чанбина и двинулся вдоль стены, покрытой копотью. Атлетом он никогда не был, но зато всегда быстро бегал. Достаточно быстро, чтобы удирать от школьных хулиганов, и теперь — возможно, достаточно быстро, чтобы проскочить мимо кучки крайне злых вампиров. Каков бы ни был исход, он должен был попытаться. Он уже видел план перед глазами. Если добраться до другого конца зала, там будет шаткая железная винтовая лестница. Она вела к галерее с наполовину отсутствующими перилами, но Джисон убеждал себя, что сможет перебороть страх высоты. Неважно, насколько ему страшно, если он сумеет дойти до середины галереи — туда, где сходились все канаты, удерживающие брезент над дырами в крыше. Рассвет уже начинался. И если он доберётся туда и отвяжет канаты, крыша откроется. Тусклого утреннего света будет недостаточно, чтобы сжечь врагов дотла, но он заставит всех прятаться в тени — возможно, это разорвёт драку или хотя бы даст преимущество его клану. Джисон понимал, что в его плане наверняка полно дыр, но это не мешало ему пытаться. Он обязан был сделать хоть что-то, иначе оставалось только присоединиться к Феликсу и выть от бессилия перед тем, что невозможно изменить. Он осторожно крался вдоль стен, прячась за каждым подходящим куском металлолома. Стараясь не споткнуться, он всё равно не сводил глаз с вампиров. Конечно же, больше всего он искал Минхо. Его разрывало между желанием смотреть, чтобы убедиться, что тот побеждает, и желанием не смотреть вовсе — лишь бы не видеть, как Минхо ранят. Он был только рад, что Минхо так занят Юнхо и Минги, что, похоже, даже не заметил исчезновения Джисона из их угла. Джисон знал: даже секундное отвлечение опасно, а если бы Минхо понял, что его человека нет там, где он должен быть, это наверняка привело бы его в ужас. Джисон невольно улыбнулся, добравшись до основания лестницы. Он и представить не мог, насколько всепоглощающей бывает любовь, пока не встретил Минхо. Он помнил всё в мельчайших деталях — ту ночь, когда вместо того, чтобы снова прятаться в комнате и наблюдать, как Минхо смотрит на его окно, он вышел к нему сам. — Если ты выберешь меня, — сказал тогда Минхо, — я буду твоим до конца времён. Ты никогда ни в чём не будешь нуждаться. Если согласишься стать моим, я отдам тебе всё — и себя тоже. Тогда Джисон рассмеялся — удивлённый и, если честно, немного очарованный этим странно старомодным признанием. — Ты что, принц из дорамы? — спросил он, даже не подозревая, насколько оказался близок к правде. Минхо не дрогнул. Просто стоял там — до невозможности красивый, пахнущий блюдом, которое они готовили на занятии тем вечером, — и ждал ответа. Джисон был уверен: если бы он отказался отвечать, Минхо простоял бы там всю ночь. — Можем как-нибудь сходить за кофе. Лишь вернувшись в комнату, Джисон осознал, насколько глупо было предлагать кофе вампиру. Но Минхо пришёл. Когда Джисон растерялся перед баристой и не смог ничего заказать, Минхо сделал это за него. А потом, сидя за столиком, смотрел на Джисона так, будто тот был лучшим, что случалось с миром после нарезанного хлеба. Или тромбоцитов. Неважно. Они говорили о кулинарных курсах, о том, как Минхо не умеет варить рис, и Джисон смеялся. Смеялся так много, потому что при всей своей невозмутимости Минхо был невероятно смешным — сам того не желая. — Я бы готовил для тебя тоже, — сказал Минхо под конец их свидания. — Каждый день, если бы ты был моим. Джисон боялся спросить: — Почему именно я? — Потому что рядом с тобой мне кажется, будто я смотрю на солнце. Джисон тогда не знал, что на это ответить, и потому не сказал ничего. Просто допил кофе и позволил Минхо отвезти себя домой. А потом ещё месяц держал его вдали от своего солнца, пока наконец не решился. Джисон был трусом, поэтому даже тогда ему понадобилось время, чтобы набраться смелости сказать: — Проводишь меня домой? Всё равно ведь идёшь за мной, так что можем хотя бы идти вместе. Минхо не выглядел смущённым от того, что его поймали на сталкинге. Потому что ему и не было стыдно. И это Джисону в нём нравилось. При всех его странностях и намеренно плохом поведении Минхо никогда не притворялся кем-то другим. — Если ты скажешь да— — Да. — Что? Вампира трудно поразить, но в тот момент Минхо застыл на месте. Вид его крутого, страшного вампира, превратившегося в красноглазую статую недоверия, заставил Джисона рассмеяться. — Это мой ответ, — сказал он, подходя так близко, что знал: Минхо больше никогда не сможет его отпустить. — Да. Джисон думал об их первом поцелуе, поднимаясь по винтовой лестнице. В тот момент он не чувствовал тревоги. Наоборот — когда губы Минхо коснулись его губ, всё внутри вдруг успокоилось. Всё то, что всю жизнь было спутанным и не находило своего места, наконец встало на свои места. Были он и Минхо. И внезапно вечности показалось недостаточно, чтобы любить его и быть любимым им в ответ. Ради него и ради их клана Джисон нашёл в себе смелость не смотреть вниз, ступив на решётчатую площадку. Галерея жалобно заскрипела под его весом, и Джисону показалось, что она сейчас рухнет целиком, но, когда он осторожно сделал ещё шаг, ничего не произошло. Он сглотнул и шагнул снова. Он зашёл уже слишком далеко. Он должен довести это до конца. Держась одной рукой за стену и не отрывая от неё взгляда, Джисон медленно продвигался к середине галереи. Он прошёл уже половину пути, когда скрип металла подсказал ему, что он здесь не один. Возможно, и не был один с самого начала. Заставив себя поднять взгляд, он встретился с алыми глазами и оскаленными клыками. Джисон не смог сдержать жалобного всхлипа. Раз это был не кто-то из своих, значит, вампир принадлежал клану Хонджуна. Джисон не помнил, какое из имён, названных Чонином, ещё не было приписано Феликсом кому-то из вампиров внизу, но вряд ли это имело значение. Как бы его ни звали, убить Джисона он мог одинаково легко. — П-привет. Он понятия не имел, почему вампир прячется здесь, но спрашивать не собирался. — Назад, — прошипел вампир и, не боясь шаткости галереи, сделал ещё один угрожающий шаг к нему. Никогда ещё Джисону так сильно не хотелось подчиниться приказу. Но он не отступил. Сжав серебряный крест в кулаке, он поднял руки. — Я очень не хочу с тобой драться… но буду! Алый цвет затопил белки глаз вампира, когда Джисон шагнул ближе. — Назад! — Сам отойди! Он мог быть храбрым. Он был так близко. Рычаг, удерживающий все канаты, находился прямо у плеча вампира. — Поверь мне, человек, ты не хочешь со мной драться. И Джисон не мог не согласиться. Но и отступить не мог тоже. Он сделал ещё шаг вперёд. — Я был бы очень признателен, если бы ты меня не убивал. В ответ — лишь очередное шипение. Тело вампира напряглось, как пружина. Прежде чем тот успел напасть, Джисон рванул вперёд. Ему удалось увернуться от руки, метнувшейся к нему, и сомкнуть пальцы на рычаге. Но прежде чем он успел дёрнуть его, под ногами раздался жуткий треск. В панике Джисон метнулся в сторону, когда пол начал проваливаться под ним. Он едва успел выдернуть ногу, прежде чем та ушла в проржавевшую дыру в решётке. Последнее, что он почувствовал, — резкая боль в спине, когда он ударился о перила, и внезапная пустота в тот миг, когда они обрушились вслед за ним. Бледная рука метнулась к нему, но когти лишь распороли ткань рубашки, не сумев удержать. И Джисон не смог сдержать вырвавшийся у него смех, пока падал вниз. Может быть, всё всегда должно было закончиться именно так. Он падал.