Something Sinister This Way Comes

Когда-то давно Сынмин влюбился в мальчика. Он влюбился в мальчика, который спал снаружи их шатра, чтобы быть ближе к звёздам, и Сынмину тогда казалось: если Чонин способен так сильно любить ночное небо, то сможет полюбить и его тоже. В конце концов, Сынмин принадлежал ночи так же, как принадлежали ей звёзды. У него так и не появился шанс спросить Чонина об этом. Он был слишком занят страхом перед тем, кем является сам, и совсем забыл задуматься о том, кем был Чонин. А Чонин был человеком, а люди — хрупкие. Их так легко раздавить в объятиях, так легко сломать им шею, так легко сбросить с высоты одного этажа в пустом фабричном зале и смотреть, как они разбиваются, словно фарфоровые куклы. Сынмин перестал сражаться в тот миг, когда запах крови ударил в воздух — одновременно со странниками. Голова Уёна резко дёрнулась в сторону, ноздри затрепетали. Он был ещё молод, вспомнил Сынмин, всего несколько лет от роду. И даже вернув себе контроль, ни один новообращённый не смог бы остаться равнодушным к такому количеству крови. Уён рванулся к запаху крови, к сломанному телу на другом конце зала. Но не успел сделать и пары шагов, как его схватили за шею, словно котёнка. Уён яростно забился, пытаясь вырваться, но Сан был сильнее. Он обхватил его сзади обеими руками и вместе с ним рухнул на пол. Уён шипел, вырывался, извивался, но из объятий Сана выбраться не мог. Поверх головы новообращённого Сан посмотрел на Сынмина, и в его глазах была лишь жалость. Иди. Так, казалось, говорил этот взгляд. Сынмин ненавидел жалость. Почти так же сильно, как и то ужасное, невыносимое чувство утраты, которое растекалось по всему его телу. Инстинктивно он потянулся к Чонину, прижимая его к своей груди. Почти столетие прошло с тех пор, как он в последний раз позволял себе подобное, но сейчас — впервые за очень, очень долгое время — он позволил себе сделать не то, что было необходимо, а то, чего ему хотелось. И потому он просто обнял Чонина. Всего на мгновение позволил себе крепко держать его, уткнуться лицом ему в плечо и убедиться, что это не Чонин. Не Чонин. Он сможет продолжать жить дальше, потому что это не Чонин. — Хён… — прошептал Чонин, и Сынмин услышал ужас в его голосе. И в тот же миг слабость Сынмина закончилась. Он отпустил своего потомка, игнорируя протестующий скулёж Чонина. Утешить его можно будет позже. Сначала Сынмину нужно было сделать кое-что другое. Его клан нуждался в нём сильнее. Минхо нуждался в нём сильнее. Чонин был жив. А мальчик Минхо — нет. /// Солнце погасло. Он провёл без него столетия — жил во тьме, питался во тьме и отчаянно пытался найти хоть что-то, что смогло бы вернуть ему хотя бы крошечную частицу тепла. И он нашёл это снова. Он нашёл это в столкновении тёплого человеческого тела со своим, в поспешном, запинающемся извинении, в нервическом подрагивании улыбки. — Ой, простите! Я не хотел врезаться в вас! Вы же не ушиблись? О… о, нет. Вы же… вы — Минхо тогда улыбнулся этому красивому человеческому мальчику своей самой чудовищной улыбкой. — Тебя это пугает? — Нет. Это была ложь. Страх Джисона был таким всепоглощающим, таким густым и тяжёлым, что становился почти соблазнительным. Наверное, именно поэтому Минхо пошёл за ним — сначала в аудиторию, где проходили их кулинарные занятия, а потом и повсюду после. Возможно, он понял всё уже тогда, даже если самому Минхо понадобились бесконечные поддразнивания Чонина, чтобы осознать собственные чувства. Не было никакого столкновения нейтронных звёзд, которое вернуло бы солнце. Не было взрыва в небесах. Его возвращение оказалось медленным. Минхо следовал за этим теплом, за этим светом — шаг за шагом, пока солнце снова не стало принадлежать ему. Он родился, чтобы защищать целое государство, — и потерпел неудачу. А потом он встретил Джисона и поклялся защищать его так, как не сумел защитить никого в те времена, когда был человеком. Он больше не был хрупким маленьким принцем. Создатель сделал его чем-то куда более сильным. Но ему стоило бы знать лучше. Ему никогда не позволяли сохранить то, что он любил. Солнце погасло. И Минхо — тоже. /// Чан захлебнулся той всепоглощающей, уничтожающей волной горя, что хлынула через связь клана. Ему и без того едва удавалось отгородиться от отчаяния Феликса, рвущего его через кровную связь, но почувствовать боль Минхо было совсем другим. Будто в груди пробили дыру. Будто что-то резко дёрнуло — и исчезло, вырвав из его сознания само место, где прежде был Джисон. Чан пошатнулся так, словно из него физически выдрали кусок плоти. Нет. Этого не могло произойти. Инстинктивно он начал искать взглядом Минхо. И нашёл его — стоящим на коленях в крови. В таком количестве крови, что её запах ударил по обонянию Чана, как молот. Он знал этот запах. Он заботился о нём, принял его в свой клан, воспитал, сделал лучше, чем тот был прежде. Эта кровь принадлежала ему. Принадлежала ему так же, как принадлежали все члены его клана. И теперь она исчезала. Быстро исчезала, пока лужа вокруг Минхо всё разрасталась. Всё тело Чана содрогнулось от этого чувства. Его взгляд метнулся к Хонджуну — напоминая, что они всё ещё посреди боя, — но Хонджун уже перестал обращать на него внимание. Пользуясь тем, что Чан отвлёкся, он опустился на колени перед Сонхвой, пытаясь заставить своего спутника взглянуть на него. Но Сонхва не смотрел. Его глаза были прикованы к искалеченному телу Чанбина, пока он выл, вновь сходя с ума от ощущения утраты своего потомка. Смешиваясь с рыданиями Феликса, этот звук превращался в какофонию, которую Чан больше никогда в жизни не хотел слышать снова. Он бросился к Минхо. Минхо беспомощно зачерпывал руками кровь вокруг тела Джисона, словно пытался вернуть её обратно. Чан рухнул рядом с ним на колени. — Минхо… Минхо покачал головой, продолжая бессмысленно разгребать кровь, будто хотел остановить её распространение. — Минхо, мне так жаль— Чан резко повернул голову, когда над ними легла тень, и инстинктивно оскалил клыки. Юнхо и Минги тут же сделали шаг назад, подняв руки. — Мне жаль, — сказал Юнхо. В его глазах была настоящая, неподдельная скорбь, когда он смотрел на Джисона. В другой момент Чана бы это тронуло. Но сейчас внутри него не осталось ничего, кроме жестокости. — Убирайтесь, — прорычал он. Юнхо и Минги оказались достаточно умны, чтобы послушаться. Старший из них склонил голову и потащил Минги обратно к своему создателю. Сан и Уён уже стояли рядом с Сонхвой, по обе стороны от него. Хонджун всё ещё стоял перед ним на коленях, и наконец вой прекратился — хотя горе никуда не исчезло. Минхо издал звук, не похожий ни на человеческий, ни на звериный. Он был древним. Всё живое должно умереть. Но не они. Вампиры не умирают — и потому некоторые из них забывают об этом. Минхо не забывал никогда. Неспособность забыть, насколько хрупка человеческая жизнь, мучила его столетиями. И всё же этого оказалось недостаточно. Он не смог предотвратить это. Никто из них не смог. — Минхо. Чан попытался коснуться его, но руки соскользнули с плеча Минхо, когда тот резко вскочил на ноги. Его рёв боли и ярости заглушил все остальные звуки. Он вскинул руку, указывая прямо на Чонхо, стоящего у края галереи наверху. Прежде чем Чан успел схватить его, Минхо уже сорвался с места. Чан бросился следом — вверх по винтовой лестнице. — Это был несчастный случай! — крикнул Чонхо, и в его голосе смешались оправдание и предупреждение, когда Минхо и Чан добрались до площадки. И Чан сразу понял причину. В самом конце галереи, как можно дальше от опасности, сидел он. Чонхо стоял между ними и человеком — неподвижный, как стена. Минхо снова взревел и, не сбавляя скорости, кинулся прямо на него. Он снёс Чонхо с галереи, разрывая когтями уже в падении. Чан заставил себя не прыгать следом. Вместо этого он медленно подошёл вперёд. Широко распахнутые, усталые, испуганные глаза следили за каждым его движением. Разглядывая человека перед собой, Чан чуть склонил голову набок. — Любопытно… мой друг умен. Возможно, самый умный человек после меня самого. И всё же именно своего сильнейшего бойца он поставил сюда. С тобой. Он задумчиво улыбнулся. — Значит, ты особенный, не так ли? Ёсан ещё сильнее вжался в грязную кирпичную стену за своей спиной. Было видно — он слишком слаб, чтобы подняться самостоятельно, но всё же попытался защититься хотя бы словами. — Пожалуйста… не убивай меня. Чан тихо рассмеялся. Самые тёмные части его сущности хотели именно этого. Хотели утонуть в боли и ярости, причинить кому-то такую же боль только потому, что ему самому было больно. Но он не позволил себе поддаться этому. Быть вечным означало вечно пытаться стать лучше того чудовища, которым тебя делала собственная природа. — Почему? — спросил он, подходя ближе и опускаясь перед Ёсаном на корточки. — Почему я не должен тебя убивать? Твой защитник убил человека, который был мне дорог. Разве не справедливо будет ответить тем же? Печаль наполнила глаза Ёсана. Его взгляд на мгновение скользнул вниз, туда, где внизу всё ещё бушевал хаос. — Это был несчастный случай. Чонхо пытался удержать его, но он уже падал. Так не должно было случиться. — Итог от этого не меняется. — Если ты убьёшь меня, ничего не получится, — выражение Ёсана стало почти умоляющим. — План Джуни… В смысле, Хонджуна. Он всё продумал. Всё шло правильно, пока Хва не забрал твоего человека. Если ты убьёшь меня сейчас, всё окончательно разрушится. Чан глубоко вдохнул, стараясь пережить ту боль, что пронзала его даже от одного упоминания имени Феликса. Он не мог позволить себе поддаться жажде насилия. Он должен был заключить мир — ради безопасности Феликса тоже. Хонджун уже однажды послал за ним Минги и Юнхо, а теперь Минхо был слишком сломлен, чтобы остановить их снова. Поэтому Чан кивнул, коротко изучая человека перед собой. Ёсан не лгал. И не боялся. Он умирал — и Чан понимал это. Сейчас ему вообще всё казалось предельно ясным. Он раскрыл руки, подзывая его к себе. — Иди сюда. Ёсан колебался лишь секунду, прежде чем обнять Чана за шею. Подняв его на руки, Чан невольно отметил, каким лёгким тот был — даже для человека. Он очень надеялся, что Хонджун действительно всё продумал. — Держись крепче. Спустимся коротким путём. Ёсан кивнул и зажмурился. Чан не позволил бы ему упасть. С человеком на руках он шагнул с галереи вниз, мягко приземляясь в клубах пыли. Он ожидал, что придётся уклоняться от когтей и клыков, пока он будет идти через зал, но оказалось, что Сынмин и Чонин сделали то, чего не смог он сам. Они удерживали Минхо. Минхо рычал и вырывался, пока они вдвоём сдерживали его. Через связь клана в Чана хлынули чувства Минхо — ярость, предательство, отчаяние. Его затошнило физически, но Чан знал: Сынмин не поддастся этому. В такие моменты способность Сынмина отрезать внутри себя любые эмоции и инстинкты была бесценна. Он всегда выберет разум. Даже если Минхо возненавидит его за это. Даже если сам Сынмин в глубине души тоже хотел бы позволить Минхо сорваться. Чан видел это в его глазах. Но всё равно Сынмин держал крепко, пока Минхо ревел: — Отпусти меня! Я имею право убить его! Он убил — он убил— Чан не посмотрел на тело Джисона, проходя мимо. Не смог. Чан не сводил глаз с Чонина, который опустился на колени позади Минхо, обхватив его руками — удерживая не только тело, но и пытаясь не дать ему рассыпаться изнутри. Больше всего на свете Чану хотелось подойти, забрать у Минхо эту боль, хоть как-то помочь ему, но сперва он должен был исправить то, что ещё можно было исправить. Короткий взгляд в сторону показал Чонхо: тот стоял на коленях, удерживаемый Юнхо и Минги точно так же, как Минхо удерживали Чонин и Сынмин. По его лицу тянулись глубокие следы когтей, одна рука безвольно висела вдоль тела, но он был жив — а значит, Чонхо ещё мог считать себя счастливчиком. — Надеюсь, это сработает, — сказал Чан Ёсану, и тот лишь крепче обвил руками его шею. — Сработает. Я подготовился. Чан хотел сказать ему, что к собственной смерти подготовиться невозможно, но они уже подошли к остальным. Стоило Чану приблизиться с Ёсаном на руках, как Уёну рванулся вперёд, но тут же застыл, когда Хонджун поднял руку. Хонджун слишком хорошо знал своего потомка, потому что, заметив, как Уёну готов ослушаться приказа ради Ёсана, холодно произнёс: — Оставайся на месте, Уёну. Тот стиснул челюсти, заметно борясь с властью голоса своего создателя, но приказ всё равно удержал его. Чан перехватил Ёсана поудобнее и встретился взглядом с Хонджуном. — Кажется, я нашёл то, что ты потерял. Хочешь вернуть? — Не трогай его, — предупредил Хонджун. Чан и не собирался, но это не помешало ему вскинуть бровь. — Почему? Один из моих уже мёртв. Разве не будет справедливо, если я убью одного из твоих? — Чан. Улыбка Чана была пропитана яростью. — Ты поставил слишком многое на жизнь этого человека. А теперь один из моего клана мёртв, и я, возможно, потеряю ещё одного из-за этого. Почему я должен оставить твоего человека в живых? Может, мне стоит убить его… и не останавливаться на этом. Он медленно перевёл взгляд по остальным членам клана Хонджуна, будто выбирая. И как только его глаза остановились на Сане, тот поднялся со своего места рядом с Сонхва. Чану пришлось признать — для этого нужна была смелость: вот так выйти прямо перед ним. — Можешь убить меня, если вернёшь нам Ёсана. Сан говорил серьёзно. Чан видел это. Но всё же ответил: — Мне не нужна твоя жизнь. Сан молча смотрел на него. Отступил он лишь тогда, когда Хонджун положил ладонь ему на плечо. Сан колебался, но, похоже, нашёл в глазах своего создателя что-то успокаивающее и снова опустился рядом с Сонхва. Хонджун посмотрел на Чана, и Чан выдержал его взгляд. Первым отвёл глаза именно Хонджун. Его взгляд скользнул куда-то за плечо Чана, и в нём появилась неподдельная печаль. — Мне жаль этого мальчика. Так не должно было случиться. Я не предвидел этого. — Джисон был частью моего клана, — Чан заставил себя произнести его имя, хотя каждое слово застревало в горле. — И он был человеком Минхо. Эта боль… — Я знаю. И Чан увидел отражение собственной боли в глазах Хонджуна. Да, он действительно знал. Хонджун слишком хорошо понимал, каково это — потерять человека, которого любил, на которого надеялся. Именно поэтому они все сейчас были здесь. Хонджун опустил взгляд и снял с пальцев два из множества золотых колец. Подняв одно из них, он сказал: — Я прикажу Сонхва отпустить новообращённого. Если ты вернёшь мне Ёсана, я дам тебе пиратскую клятву, что так и будет. — Этого недостаточно, чтобы мы были в расчёте. Хонджун лишь кивнул. Чан не сводил с него глаз, пока опускал Ёсана на землю рядом с собой. И в ту же секунду, как его пальцы сомкнулись на кольце, которое протягивал Хонджун, рядом оказался Уёну — он тут же подхватил Ёсана и унёс его прочь из досягаемости Чана. Усадил рядом с Сонхва — в самый центр того круга, который они все защищали. Чан не двинулся следом. И Хонджун тоже. — Ёсан сказал, у тебя есть план. — Есть. Чан бросил взгляд на Сонхва. Тот сидел, свернувшись в себя, что-то бессвязно шепча и не отрывая глаз от тела Чанбина. Если бы они всё ещё были друзьями, Чан, наверное, почувствовал бы к нему жалость. Он уже видел вампиров, сведённых с ума. У Сонхва ещё не было той бессмысленной жажды разрушения, но до неё оставался всего шаг. — Даже если твой план сработает, он может не вернуться к тебе полностью. — Чан надел золотое кольцо на палец и постучал по виску. — Не весь. Хонджун даже не моргнул. — Это не имеет значения. Он мой истинный. У меня впереди вечность, чтобы напомнить ему, кто он такой. Вот так и рождаются чудовища, умеющие любить. Чан слишком хорошо знал это чувство. Именно поэтому он стоял здесь, а не разрывал потомков Хонджуна одного за другим, оставив самого создателя напоследок. Тень улыбки скользнула по его губам. — Помнишь, почему мы с тобой внесли в Закон запрет убивать вампиров из других кланов? — Потому что этому не будет конца. Чан кивнул. — Этому никогда не бывает конца. И потому что он тоже был чудовищем, способным любить, ему пришлось искать иной выход. Он опустил взгляд на второе кольцо в ладони Хонджуна. — У тебя всё ещё осталось ещё одно кольцо. Хонджун поднял его точно так же, как первое, но ничего не сказал. Чан покачал головой. — Пустое обещание — это не обещание вовсе. — Я не могу вернуть человека к жизни. Я уже отказался от всего, чем был готов пожертвовать, хотя Сонхва возненавидит меня за это. Хотя я чувствую его — как потомка своего потомка. У меня больше ничего не осталось. Только пустая клятва. — А если бы я захотел посмотреть, как Минхо разорвёт Чонхо на части? Хонджун медленно оскалил клыки. Внутри Чана снова поднялось это желание — поддаться ярости и горю, дать боли вырваться наружу, ударить в ответ… Но прежде чем он успел сорваться, голос прорезал шум и вокруг, и в его собственной голове. — Чан! Чан застыл от голоса Феликса, захлебнувшись новой волной паники, хлынувшей по их кровной связи. — Отзови своих псов, пока Минхо не убил всех троих! — прошипел он Хонджуну и резко обернулся. Его собственная паника захлестнула его, когда он увидел, что Феликс больше не сидит в углу рядом с Хёнджином и Чанбином. Ноги двинулись раньше, чем мысль успела оформиться. Феликс стоял на коленях рядом с Джисоном, вцепившись пальцами в ткань его рубашки на груди. Чан оказался рядом в следующую секунду — касаясь его лица, спины, рук. Запах крови был таким густым, что он едва мог понять, принадлежит ли хоть часть этой крови Феликсу. — Феликс. Когда их взгляды встретились, в глазах Феликса не было боли. Паника — да. Но ещё и проблеск чего-то ослепительно светлого. Феликс схватил его за руки и прижал их к груди Джисона — туда, где сам только что отчаянно пытался что-то найти. — Чан, — прошептал он, и в его голосе звучали одновременно ужас и чудо. Чан покачал головой. — Этого не может быть… — выдохнул он, желая утешить скорее себя, чем Феликса. Но в тот же миг он почувствовал это. Раньше он не слышал — всё заглушали крики, горе, боль вокруг. Но теперь почувствовал. Одного слабого толчка было достаточно. — Джисон… — прошептал он и тут же склонился над ним. — О, Джисон. Джисон не ответил. И уже никогда бы не ответил, если бы они потеряли ещё хоть немного времени. Но это не имело значения. Слабое биение сердца — уже было достаточно. Времени не оставалось. Отпустив грудь Джисона, Чан перехватил его за запястье. Кость была сломана, но это тоже не имело значения. Чан позволил себе один медленный вдох, пытаясь успокоиться. Он делал это уже столько раз. Значит, сможет снова. Ради Минхо. Ради своего клана. Ради самого себя. Он уже собирался вонзить клыки, когда Феликс резко прижал ладонь к его рту. — Нет! Лишь кровная связь удержала Чана от того, чтобы инстинктивно не укусить его в ответ. Он ошеломлённо посмотрел на Феликса. — Это должен быть Минхо! — не убирая ладони со рта Чана, Феликс посмотрел в сторону Минхо. — Если Джисона будут обращать, он хотел, чтобы это сделал именно ты, Минхо. Минхо сидел так, будто уже был готов встретить солнце. Сынмин и Чонин скорее поддерживали его, чем удерживали на месте. Он медленно покачал головой. — О чём ты говоришь?.. — Почувствуй сам! — потребовал Феликс, подзывая его ближе. Феликс не имел власти над Минхо. Но, конечно же, Минхо не смог ему отказать. Джисон слишком сильно любил Феликса, а потому Минхо защищал бы его до самого конца. Хотя бы ради того, чтобы хоть кого-то суметь уберечь. Минхо преодолел эти несколько метров на коленях, словно больше не имел права подниматься на ноги теперь, когда Джисон уже не мог. — Почувствуй сам, — повторил Феликс, когда Минхо оказался рядом, и взял его руки, прижимая их к груди Джисона. Минхо продолжал качать головой — пока вдруг его глаза не распахнулись. В следующее мгновение он уже судорожно вцепился в Джисона, будто готов был разорвать ему грудную клетку, лишь бы убедиться, что сердце действительно всё ещё бьётся. Если бы их не связывала кровная связь и если бы Чан сам не почувствовал это мгновение назад, он бы убил Феликса за такую жестокую надежду. — Джисон хотел, чтобы его обратил ты, Минхо. Он собирался попросить тебя после выпуска, но, думаю, очевидно, что до этого он уже не доживёт. Это ничего не меняет. Он хотел, чтобы это сделал именно ты. Он хотел стать вампиром — и только твоим. Минхо снова покачал головой. Чан заметил, что он всё ещё не может заставить себя посмотреть Джисону в лицо. — Он никогда этого не говорил. Он отдал мне всё… но свою душу не обещал. Феликс фыркнул сквозь слёзы. — Это же Джисон, Минхо. Он просто боялся тебе сказать, но он любит… любил тебя так сильно. Ты должен обратить его! Это то, чего он хотел! Наконец Минхо посмотрел вниз, на Джисона. И за бескрайним горем Чан увидел в его глазах жажду. Она исчезла почти сразу, уступив место отчаянию. — Я не могу… Я не знаю как… Беспомощность в его голосе напомнила Чану того испуганного юного принца, которого он когда-то нашёл — такого жадного до жизни и одновременно неспособного вынести ещё хоть немного её ужасов. Тогда Минхо нуждался в его помощи. И сейчас тоже. И как и тогда, Чан не колебался. Он мягко взял Минхо за лицо, заставляя посмотреть на себя. — Ты справишься, Минхо. Ты видел, как это делаю я, достаточно раз. — А если я провалюсь? Я не могу… теперь, когда у него появился шанс, он должен выжить. Я не выдержу этого снова, хён, если он… — Ты не провалишься. Ты сделаешь это ради него. Я рядом. Я никуда не уйду. Я проведу тебя через всё — так же, как был рядом с Сынмином, когда он обращал Чонина. — И я выжил! — широко улыбнулся Чонин. Через связь клана Чан чувствовал: радости в нём сейчас почти нет. Но, как и все остальные, Чонин готов был стать кем угодно и сделать что угодно, лишь бы помочь Минхо выдержать это. — Джисон не хотел бы, чтобы это сделал кто-то другой, — тихо сказал Феликс. — Его кровь в тебе, твоя кровь в нём — вот чего он хотел. Он говорил, что тогда вы действительно будете единым целым навсегда. Минхо долго смотрел на Феликса, а потом снова опустил взгляд на Джисона. Через мгновение он наклонился, осторожно убирая волосы с лица Джисона. Руки Минхо были покрыты кровью, но Чан никогда не видел жеста нежнее. Звук, вырвавшийся из его горла, был почти беззвучным, но настолько болезненным, словно раздирал его изнутри. Последний миг слабости. Потом мышцы Минхо напряглись, и почти все эмоции исчезли с его лица. Он поднял взгляд на Чана — и в нём снова мелькнуло отчаяние. — Не оставляй меня, — прошептал он. — Не дай мне его потерять. Чан положил ладонь ему на грудь. — Никогда. Минхо кивнул. Взяв Джисона за руку, он благоговейно коснулся губами его костяшек пальцев, прежде чем повернуть запястье. — Пока не останется всего один глоток, — тихо велел Чан, внимательно наблюдая, как Минхо впивается клыками. У Минхо вырвался всхлип, когда кровь коснулась языка. Его глаза тут же метнулись к Чану — огромные, полные паники. Чан вложил в их связь всё спокойствие и поддержку, на какие был способен. Он удерживал взгляд Минхо, одной рукой прижимая ладонь к груди Джисона, другой накрывая руку самого Минхо, молча побуждая продолжать. Минхо подчинился. Он пил кровь из запястья Джисона, пока та почти не иссякла, потом переместился к ноге, к талии… и наконец к шее. — Осторожнее, — предупредил Чан. Сердце Джисона с самого начала билось слишком слабо, а крови в его теле почти не осталось. Чан чувствовал, как жизнь ускользает всё быстрее. Они не могли этого допустить. Тогда всё было бы кончено. Минхо больше не дрожал. В его глазах горела лишь яростная решимость, когда он мягко поцеловал Джисона в губы. — Тебя так сильно любят, — прошептал он. — Любили всегда. Но больше всех тебя буду любить я. И тогда он вонзил клыки ему в шею. Чан позволил ему сделать лишь один глоток, прежде чем резко оттащил за шиворот. — Хорошо. Достаточно. Ты молодец, Минхо, — мягко похвалил он, наблюдая, как Минхо прокусывает собственную ладонь. Чан осторожно поддержал голову Джисона, игнорируя зияющую рану на затылке. Сейчас имело значение другое — он раскрыл ему челюсть. Сынмин без колебаний навалился на спину Минхо, удерживая его за локти. — На обращение уходит примерно половина твоей крови. Когда потеряешь четверть, инстинкты начнут ломать тебя изнутри. Минхо застыл. — Не дай мне остановиться. — Конечно нет. — Мы все здесь, хён, — сказал Чонин, крепче перехватывая ноги Джисона. Феликс тоже кивнул, перебирая пальцами волосы брата. — Сейчас, — велел Чан. Минхо поднёс окровавленную ладонь к губам Джисона, глубже впиваясь когтями в собственную кожу, чтобы рана не закрывалась. Тёмная кровь медленно стекала в рот Джисона. Чан придерживал его челюсть, заставляя глотать, а затем снова приложил пальцы к его сердцу. И тут у него вырвалось ругательство — он едва мог уловить хоть малейшее движение. — Чёрт! Минхо мгновенно вскинул голову. — Феликс, отвернись! — резко приказал Чан, разрывая остатки рубашки Джисона и вонзая пальцы ему в грудь. Одним острым когтем он вспорол кожу, раздвигая плоть и кости, пока не обнажил сердце. Без предупреждения он схватил вторую руку Минхо и прокусил её насквозь, разрывая ладонь так, что кровь хлынула ему в рот. Чан выплюнул её прямо на сердце Джисона и прижал руку Минхо к открытой груди. — Сынмин, держи его! Чонин, помогай! У Минхо вырвался испуганный всхлип, но Чан знал: он не дрогнет. Минхо отдал бы всю свою кровь без остатка, если бы это позволило Джисону жить. Именно на это Чан и рассчитывал, когда начал сжимать сердце Джисона рукой Минхо, заставляя его биться. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее Минхо начинал сопротивляться. Чан слишком хорошо помнил это чувство — когда вампирская сущность пыталась взять верх, стоило потере крови стать слишком большой. Инстинкты сталкивались: самосохранение против продолжения рода. Именно поэтому большинство вампиров терпели неудачу, пытаясь обратить другого. Создание нового вампира было насилием над самой природой — даже над собственной. Но Минхо не провалится. Чан этого не допустит. Где-то рядом тихо всхлипывал Феликс, но Чан не мог позволить себе отвлечься. Он должен был помочь Минхо. Это были Джисон и Минхо. Это был его клан. Его дом. Он не потеряет никого из них. — Чан… — простонал Минхо. Его глаза окончательно залило красным, тело дёргалось от напряжения. И именно в тот момент, когда Феликс выкрикнул: — Минхо! — мир вдруг замер. А потом в горле Джисона что-то дрогнуло. Не движение, вызванное ими. Настоящее. Следом по его телу прошла судорога. Его челюсть приоткрылась, спина выгнулась дугой, когда он сделал глубокий, рвущий лёгкие вдох. В тот же миг глаза распахнулись — и Чан увидел, как карий цвет радужки медленно выжигается алым. Так же внезапно, как ожил, Джисон снова обмяк. Глаза закрылись. И Чан знал: теперь они не откроются, пока обращение не завершится полностью. Пусть пока просто дышит, подумал он, чувствуя, как к горлу подступает почти истерический смех. Но он не позволил ему вырваться наружу. Затаив дыхание, Чан медленно вытащил руку — свою и Минхо — из груди Джисона. Он следил так пристально, будто мог силой взгляда удержать жизнь внутри него. Сердце Джисона дрогнуло. Один удар. Потом ещё один. Слишком медленно для человека. Но Джисон больше не был человеком. Словно вспышка солнечного света, словно золотая нить расплавленного металла, протянувшаяся прямо к его сознанию, Чан почувствовал его. Ощущение было приглушённым, далёким — таким же, как когда он чувствовал Чонина. Но Джисон был там. В его голове. В его сердце. В его клане. Он был жив. Всё, что Чан сдерживал внутри, вырвалось наружу приглушённым, сорванным звуком — и остальные члены клана эхом откликнулись на него. Феликс плакал. Дышать стало легче, когда Феликс сорвался со своего места у головы Джисона и прижался к спине Чана, уткнувшись лицом ему в плечо. Сквозь рыдания слова звучали невнятно, но Чан понимал: Феликс ругается сквозь слёзы. Минхо лихорадочно кусал собственную руку, заливая грудь Джисона своей кровью, чтобы та начала заживать. Сынмин помогал ему, направлял его движения и следил, чтобы Минхо всё-таки отстранился от Джисона, когда стал бледнее, чем должен быть даже вампир. Чан позволил себе вдохнуть. Потом ещё раз. И только после этого произнёс: — Ему нужна кровь. Человеческая кровь. Прижавшийся к его спине Феликс тут же вскинул голову. — Я могу— — Ни за что, солнышко. Ты и так сделал достаточно. — Чан поймал взгляд Сынмина. — Отведи Джисона и Минхо в гнездо. Отправь Чонина в банк крови. Когда Джисон очнётся, ему будет уже не до предпочтений — ему просто понадобится очень много крови. И Минхо тоже покорми. Минхо никак не отреагировал на его слова. Он был полностью погружён в свой собственный мир, прижимая Джисона к себе. Его руки дрожали, когда он касался волос Джисона, его лица, груди, снова и снова возвращая ладонь к его грудной клетке — лишь бы убедиться, что сердце Джисона всё ещё бьётся. Чан видел это по его лицу — всю ту любовь и благодарность, которые тот испытывал. — Спасибо, что вернулся ко мне. — Минхо прижался лбом к его лбу, выглядя удивительно умиротворённым, несмотря на боль, что отзывалась в нём эхом через связь. Чан не мог избавить его от этого. Тело Джисона подёргивалось: нервные окончания реагировали на яд, даже пока он был без сознания. Чан лишь надеялся, что Джисон останется в отключке большую часть превращения. Это был мучительно болезненный процесс, а Джисон и так уже натерпелся. — Отведи их домой, — снова сказал Чан Сынмину, поднимаясь на ноги. Феликс поднялся вместе с ним, и Чан позволил себе чуть повернуться, чтобы на миг крепко прижать его к груди. — А что насчёт Хонджуна и его клана? — Сынмин посмотрел в другой конец зала. — Я с этим покончу. — Чан даже не обернулся. Вместо этого он посмотрел туда, где Хёнджин всё ещё держал тело Чанбина на руках. Он так и не отпустил его — ангел-хранитель мёртвого. — Мы покончим с этим. Чонин и Сынмин помогли Минхо подняться. Тот ни за что не хотел отпускать Джисона даже на секунду. Лишившись половины своей силы, Минхо слегка покачнулся на ногах, но Чан знал — он не упадёт, пока держит Джисона. Он повернулся к Феликсу. — Полагаю, уговорить тебя уйти с ними у меня не получится? Феликс улыбнулся ему. — Ни единого шанса. Чан вздохнул и кивнул. Не убирая руку с плеч Феликса, он снял с пальца золотое кольцо и надел его на безымянный палец Феликса. Феликс мгновенно покраснел — от шеи до самых кончиков ушей. — О, Чан… но тебе не кажется, что сейчас не совсем подходящее время? Чан моргнул. — В смысле? Феликс заёрзал. Чан даже успел подумать, не нужно ли тому в туалет. — Ну, знаешь… Чан внимательно посмотрел, как Феликс избегает его взгляда, как нервно крутит кольцо на пальце, и фыркнул. — Я не делаю тебе предложение, солнышко. — Т-ты не делаешь?.. Чан закатил глаза. — Это кольцо-обещание, но романтики тут немного. Скорее знак сделки. Кольцо символизирует настоящее обещание, как подписанный договор. — А… — Феликс покраснел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Прокашлявшись, он выскользнул из-под руки Чана. — Понял. Круто. Чан не смог сдержать улыбку и тут же догнал его, снова заключая в объятия. — А ты бы согласился? — Нет. — Ты же знаешь, я всегда понимаю, когда ты врёшь, солнышко. — Да я лучше умру, чем выйду за тебя замуж! Чан притворно схватился за сердце. — Как жестоко. А знаешь, я бы женился. Феликс резко застыл. — Женился бы?.. Чан улыбнулся, приближая их лица так близко, что мог пересчитать каждую веснушку на этом прекрасном, прекрасном лице. — Мне не нужно кольцо, потому что я уже оставил на тебе метку куда более постоянную, чем какая-то красивая побрякушка, солнышко. Но если тебе хочется бриллиантов, я могу порыться на чердаке гнезда и найти тебе что-нибудь красивое. У Феликса перехватило дыхание, а потом он надулся, словно рыба. — Мне не нужно кольцо! Тем более от тебя! — Тогда от кого? Я сегодня ещё никого не убил — с удовольствием бы выпустил пар. Феликс сердито уставился на него, и Чан обожал то, как сердце его человека начинало биться быстрее, как вспыхивали щёки. Он был готов сражаться вечно, лишь бы видеть это — эти тонкие, неопровержимые признаки того, что Феликс жив. — Это не смешно. Это и правда не было смешно. Но Чану это было необходимо. Ему нужен был Феликс, их глупая, нелепая перепалка — иначе он бы действительно кого-нибудь убил, кого не следовало. — Ты, конечно, прав. Феликс проигнорировал его и присел рядом с братом — и в тот же миг момент закончился. Чан опустился на одно колено рядом с Хёнджином, убирая волосы с лица своего потомка. Хёнджин лишь наполовину открыл глаза, глядя на него. Его лицо было измучено усталостью. — Хён… — Эй, Хёнджин-а. Похоже, Хёнджин ещё не до конца выплакал все слёзы. — Он сам попросил меня сделать это, хён. Я бы никогда… но он заставил меня пообещать. — Я знаю, Джинни, знаю. — Чан стёр грязь и слёзы с его щеки. — Ты сделал то, что должен был. Хёнджин кивнул. Несмотря на изнеможение, он всё ещё крепко держал Чанбина за челюсть. Позвоночник Чанбина уже восстановился — Чан видел это по тому, что тело больше не изгибалось неестественно, — но шея не могла встать на место, пока Хёнджин удерживал его голову. Чан мягко улыбнулся своему потомку. — Всё хорошо, Хёнджин-а. Теперь можешь отпустить. Хёнджин покачал головой. — Если я отпущу, он попытается навредить тебе. — Не попытается. Уже нет. — Ты уверен? — Уверен. Хёнджин судорожно вдохнул, выдохнул вместе с Чаном — и ослабил хватку. Прошла секунда, и шея Чанбина с жутким хрустом встала на место. Феликс тихо всхлипнул, пытаясь потянуться к нему. Чан тут же шагнул так, чтобы оказаться между Чанбином и Феликсом. Он сомневался, что приказ Сонхвы убить Феликса всё ещё действует после смерти Чанбина, но рисковать точно не собирался. Именно крик Сонхвы подсказал ему, что Чанбин вернулся, ещё до того, как тот открыл глаза. Пальцы Феликса впились в его плечо, тёплое тело прижалось к спине Чана. Чан удерживал их обоих на месте, внимательно следя за малейшим признаком надвигающегося насилия, пока Чанбин медленно моргал — раз, другой. Глаза новообращённого были полностью алыми, когда он поднял взгляд. И тут же остановился на лице Хёнджина. — Чанбин… — прошептал Хёнджин сорванным голосом. Чанбин снова моргнул. Медленно поднял руку, и его когти укоротились, превращаясь в тупые ногти, когда он поймал слёзы, стекавшие по лицу Хёнджина. Между его бровей мелькнула крошечная складка, но исчезла, стоило Хёнджину коснуться его лица. Чанбин смотрел на него долго-долго, пока на его губах не появилась улыбка. Удлинённые клыки делали его почти чудовищным, но краснота уже уходила из глаз. — Ты такой красивый, ангел. Я так счастлив снова тебя видеть. Хёнджин издал тихий, захлёбывающийся звук — и наклонился к нему. Чанбин одновременно приподнялся навстречу, улыбаясь прямо в поцелуй, который Хёнджин прижал к его губам. — Какого чёрта?.. — прошептал Феликс, уткнувшись носом в плечо Чана, будто сам не понимал, хочет ли спрятаться или продолжать смотреть. Чан повернул голову и скользнул губами по его щеке. — Если твой брат когда-нибудь начнёт доставать тебя из-за меня, скажи ему идти к чёрту. Феликс покачал головой, всё ещё явно не веря происходящему. — Ты знал об этом? — Узнал всего пару часов назад. Феликс кивнул, и Чан почувствовал в нём огромную растерянность, смешанную со страхом и печалью, прежде чем тот всё это спрятал глубоко внутри. Чан нахмурился. — Ты имеешь право злиться из-за этого, Феликс. Феликс покачал головой, заставляя себя улыбнуться. — У Чанбина наверняка были причины. У них обоих. Чан хотел бы поговорить об этом подробнее, но времени не было. Это придётся оставить на потом. Звука собственного имени оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Чанбина. Он наконец сумел оторваться от Хёнджина. Его взгляд потемнел, когда он увидел Феликса, буквально прилипшего к спине Чана. Он бросил на Чана тяжёлый взгляд, но даже сам, похоже, понимал, что сейчас не время и не место для выяснения отношений. Хёнджину пришлось помочь Чанбину подняться на ноги, но в итоге все четверо стояли рядом. Чан посмотрел на Хёнджина. — Он сможет идти? Иначе я понесу его. — Я сам могу идти! Чанбин выглядел так, будто каждый шаг причинял ему невыносимую боль, но ноги всё же держали его, и Чан не стал вмешиваться. Ему совсем не нравилось, как Феликс прилип к брату, хлопоча над ним, но сделать с этим он всё равно ничего не мог. Чан первым двинулся к странникам. До этого они сидели тесной кучкой, но стоило им приблизиться, как Хонджун сразу поднялся на ноги. Чан взял Феликса за руку, показывая кольцо на его пальце. — Ты дал обещание, Хонджун. Тот кивнул. Сонхва уже поднимался, не сводя глаз с Чанбина, но Хонжун удержал его. Чан видел, как его друг словно стёр все эмоции с лица — и из собственного сердца тоже, — прежде чем взять Сонхву за руку. Вторую ладонь Хонджун положил ему под подбородок, заставляя смотреть только на себя. Сначала Сондхва пытался вырваться, но стоило их взглядам встретиться, как он затих и даже улыбнулся Хонджуну. — Привет, Джун. Хонджун коротко погладил его по щеке. В его взгляде было столько нежности и сожаления, что от этого становилось больно. — Пора, Хва. Ты должен отпустить Чанбина. — Что?! Нет! — Сондхва снова попытался вырваться, но Хонджун не отпустил его. — Джун, нет… нет! Я создал его. Я создал его! Он выжил, Джун! Посмотри на него! Хонджун не посмотрел. Он вообще смотрел только на Сондхву — и позволял Сондхве смотреть только на себя. — Освободи его, Хва. В глазах Сондхвы выступили чёрные слёзы. — Не заставляй меня делать это, Джун, пожалуйста… пожалуйста. Я сделаю всё, что ты захочешь. Он для тебя, для нас! Не надо… он единственный, кто выжил! Чан невольно восхитился тем, что Хонджун не поддался отчаянию в голосе Сондхвы, тому чистому ужасу, который в нём звучал. Если бы Чан не знал друга так хорошо, он бы и не заметил лёгкую дрожь второй руки, которой тот осторожно удерживал лицо Сондхвы. Но в голосе Хонджуна не дрогнуло ничего. — Я знаю, что ты хочешь потомка больше всего на свете, Хва, и я дам тебе это. Но не Чанбина, любовь моя. Ты должен отпустить его. Всхлипывая, Сондхва покачал головой. — Джун… Хонджун снова закрыл глаза. Лицо его стало совершенно пустым, без единой эмоции. Когда он открыл глаза вновь, голос его прозвучал жёстко и неотвратимо: — Освободи его. И на этот раз приказу невозможно было сопротивляться. Сондхва издал звук, будто Хонджун только что пронзил его колом. Он попытался посмотреть в сторону — на Чанбина, — и в этот раз Хонджун позволил ему. Когда Сондхва сделал шаг вперёд, Хонджун двинулся вместе с ним: одна рука обнимала его за талию, другая лежала на шее. Он позволил Сондхве сделать несколько шагов вперёд и поверх его плеча кивнул Чану. Чан без колебаний схватил Чанбина за шиворот и опустил его на колени перед Сондхвой. Чанбин подчинился удивительно легко — его взгляд был прикован к создателю так же сильно, как взгляд Сондхвы к нему. Руки Сондхвы дрожали, когда он потянулся к лицу Чанбина, кончиками пальцев проводя по его чертам. — Я создал тебя, — прошептал он. — Я создал тебя, и ты совершенен. В голосе Чанбина не было ни злости, ни насмешки, ни ненависти. Только печаль. — Надеюсь, ты сможешь быть счастлив. Сондхва покачал головой. — Больше не моя кровь, — он задыхался на каждом слове, — и больше не мой потомок. Ты больше не часть моего вечного «я». Я отпускаю тебя. Пусть мы встретимся снова как чужие. В ту секунду, когда последние слова сорвались с его губ, Сондхва будто сломался изнутри. Но Хонджун уже был рядом. И весь его клан тоже — окружая его, пока скорбь начиналась заново. Чанбин начал задыхаться ещё на середине речи Сондхвы, а затем рухнул вперёд, хватаясь за грудь. Чан видел, как тот пытается дышать сквозь боль разрыва связи, сквозь экзистенциальный ужас от осознания, что нить, привязывавшая его к ночи, больше не существует. Хёнджин двигался быстрее, чем кто-либо из них успел бы среагировать. Он подхватил Чанбина в объятия так, чтобы их сердца соприкасались. Чанбин вцепился в него, уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался. — Связь с создателем разорвана, но ты не остался один, — прошептал Хёнджин ему в волосы. — Ты всё ещё принадлежишь мне. Чан не расслышал, что ответил Чанбин. Он почти был уверен, что тот просто вцепился зубами в плечо Хёнджина. Чан видел, как Феликс хочет подойти к ним — он не мог спокойно смотреть, как страдает его брат, — но Чан удержал его. — Дай им пару минут. Феликс выглядел так, будто хотел возразить, но промолчал, когда Чан добавил: — Пожалуйста. Подожди, пока я не буду уверен, что это безопасно. Что-то в взгляде Феликса смягчилось, и он кивнул. Чан притянул его ближе к себе. Усталость тянула ломотой кости, напоминая, что до рассвета осталось меньше часа. Им скоро придётся уходить. Похоже, Хонджун понял это тоже, потому что поднялся из тесного круга своего клана и направился к ним. Чан сглотнул желание раздражённо зашипеть, когда Хонджун подошёл прямиком к Феликсу. Хонджун низко поклонился — совсем не так, как кланялся бы пират. И уж точно не их король. — Похоже, в конце концов наши роли поменялись местами. Сам того не зная, я украл у тебя раньше, чем ты успел украсть у меня. — На миг взгляд Хонджуна скользнул к Чанбину, а затем снова остановился на Феликсе. — Надеюсь, теперь это можно простить, раз твой брат вернулся к тебе. Улыбка Феликса была сплошь из зубов. — Едва ли. Хонджун кивнул. Опустив взгляд, он снова снял с пальцев золото. — Всё, что я могу предложить тебе в ответ за причинённую боль, — это услугу. Если однажды тебе что-нибудь понадобится, верни мне это кольцо, и я дам тебе то, чего ты пожелаешь. — Мне не нужна услуга от тебя. Чан почувствовал себя почти человеком от того, как подпрыгнуло его сердце, когда Феликс прижался к его боку и добавил: — У меня есть собственный клан, у которого я могу попросить всё, что захочу. Спасибо. Хонджун усмехнулся, принимая отказ Феликса лёгким наклоном головы. — Как пожелаешь. Всегда хорошо иметь друга в море, но я могу принять, что нами мы не станем. По крайней мере, не в этой жизни. Впереди ведь целая вечность. Феликс фыркнул. — Вечно живут только вампиры. Взгляд Хонджуна переместился на Чана. — Именно. Чан оскалил клыки, безмолвно приказывая ему прекратить. Хонджун улыбнулся ему, но почти сразу его лицо стало серьёзным. Он протянул второе золотое кольцо — одно из тех, что Чан уже видел раньше. — А это для мальчишки, как и было обещано. Чан взял кольцо. — Не могу обещать, что Минхо этого хватит. Возможно, Джонхо лучше не показываться вам на глаза во время следующего визита. Хонджун кивнул. — Мы сможем обсудить это позже, когда его пара переживёт худшую часть. Чан сильно сомневался, что Минхо вообще захочет разговаривать с ними, если снова увидит Джонхо, но спорить с Хонджуном не стал. В конце концов Минхо всё равно будет делать то, чего захочет Джисон, а до того момента, когда Джисон снова сможет связно мыслить о чём-то, кроме крови, пройдут месяцы. Эту ночь можно было оставить позади — то немногое, что от неё ещё оставалось. На губах Хонджуна мелькнула тень улыбки. Теперь, когда они больше не пытались вырвать друг другу глотки, Чан наконец заметил следы усталости на его лице. — Вам нужно укрытие? — спросил Чан, и он действительно это имел в виду. Хонджун покачал головой. — Мы останемся здесь. Тут есть подвал, которым пользовался Сонхва. Для остальных сойдёт. Чан кивнул. Больше слов между ними не требовалось. Им ещё многое предстояло обсудить, но это могло подождать. Подождать, пока пройдёт солнце. На мгновение он прислушался к остаткам насилия, всё ещё бурлившим в его крови, — к желанию убить всё, что могло причинить вред кому-то из его близких, к желанию уничтожить то, что уже причинило им боль. Чан не поддастся этому. Это было не то, чего он хотел. Он хотел держать своего человека в объятиях, пока тот проваливается в сон без сновидений. Хотел, чтобы весь его клан был рядом, окружал его, и знать, что они все здесь — живые и невредимые. — Давайте закончим на этом, — решил он. Хонджун улыбнулся. — Да. Давайте закончим это сейчас, пока оно не стало бесконечным. Ещё раз театрально поклонившись, он развернулся и пошёл обратно к своему клану. Чана не обманула его расслабленная походка. Он знал: как и сам Чан, Хонджун никогда по-настоящему не расслабится, пока другой клан не исчезнет из виду. — Чёртов пират, — пробормотал Феликс, и у Чана появилось отчётливое ощущение, что тот сказал это нарочно вслух, чтобы Хонджун обязательно услышал. Это заставило его рассмеяться — не потому, что было смешно, а потому что он просто не знал, что ещё делать с теми переполняющими его эмоциями. На короткий миг ему показалось, что тысяча лет тьмы стоили того, чтобы в итоге обрести Феликса. Он притянул своего прекрасного, вспыльчивого человека ближе и жадно поцеловал его в губы, прежде чем заставил себя отстраниться. Только тогда он позволил себе заметить грязь на лице Феликса, тёмные круги под глазами и дрожь, пробирающую его до костей. Сегодня ночью Феликс был невероятен, но это не значило, что выглядел он лучше остальных — такой же выжатый до предела. И Чан от этого только сильнее им гордился. — Ты молодец, солнышко. Спасибо, что дождался меня. Спасибо, что был сильным. Спасибо, что не умер. Феликс тихо промычал, его веки тоже тяжело опускались. — Я хочу домой. — Домой? — В гнездо. — Феликс вяло ткнул его кулаком в грудь. — Не задавай тупых вопросов. Чан улыбнулся. Я просто хотел услышать, как ты это скажешь. Он закинул руку Феликса себе на талию и повёл его к воротам. Хёнджин уже ждал их там. Чанбин рядом с ним выглядел так, словно ещё один вдох — и он просто рухнет. Чан предположил, что именно так и чувствует себя тот, кто умер и потерял своего создателя в одну и ту же ночь. Чанбин заметно оживился, когда увидел приближающегося Феликса. На этот раз — пусть это и шло против всех инстинктов Чана — он отпустил его. Ради той улыбки, что вспыхнула на лице Феликса, когда он бросился брату в объятия, а Чанбин поймал его. Они все слишком многое пережили. Пусть Чанбин побудет с ним сейчас. Всё равно до восхода солнца Феликс вернётся в его объятия. Чан погнал их наружу из заводского цеха, чувствуя, как кожу начинает покалывать приближающийся рассвет. Им и правда пора было уходить. — А что насчёт них? — спросил Хёнджин. Чан даже не обернулся. Ему это было не нужно. — Их лидер рядом с ними. С ними всё будет в порядке. Хёнджин кивнул и, кажется, с удовольствием взял Чанбина за одну руку, а Феликса — за другую, уводя их прочь из этого ужасного, ужасного места. Феликс на секунду выглядел так, будто не хотел уходить, но потом, похоже, тоже решил, что для выяснения отношений будет ещё одна ночь. Чан развернулся и взялся за ворота завода. Колёса пронзительно заскрипели, когда он начал закрывать их. Последнее, что он увидел, — это Сондхва, сидящий на полу, пока его клан окружал его со всех сторон. Уён сидел прямо перед ним, а Ёсан — у него на коленях. Хонджун присел рядом со своей парой, улыбнулся и взял руку Сондхвы, осторожно положив её на голову Ёсана. Сондхва посмотрел на Хонджуна, и в его взгляде читалась неуверенность. Она исчезла, когда Хонджун кивнул. Прошла секунда — и Сондхва тоже улыбнулся. Мягко, осторожно он начал гладить Ёсана по волосам. Чан закрыл ворота.