Странная, но семья

Ким Сокджин, старший сын из той самой семьи Ким, которая могла купить половину Сеула и не заметить, поднимает с пола свой лимитированный итальянский платок. Две секунды назад эта тряпка, стоимостью как подержанное авто, небрежно слетела с сумки, когда Ким Намджун, поправляя микрофонную стойку, задел её локтем. Сокджин эффектно встряхивает платок и смотрит на Намджуна сверху вниз. Буквально. У него ещё и рост позволяет. — Слушай, Ким, — голос сладкий, как патока, и такой же ядовитый. — Давай договоримся: ты следишь за своей вон той конечностью, а я не прошу тебя возмещать ущерб. Потому что этот кусочек шёлка стоит чуть дороже, чем всё твоё оборудование. Ну и твоя музыкальная теория туда же, за компанию. Намджун даже не поворачивается. Крутит какие-то регуляторы на пульте. — Ага, виноват, — бросает через плечо. А потом всё-таки оборачивается, и в его взгляде появляется этот его фирменный «интеллектуал-одуванчик-который-не-лопнет». — Хотя, знаешь, с дорогими вещами правда нужно быть аккуратнее. Особенно с теми, у которых за душой только ценник. В отличие от музыки, которую ты, с твоим-то вкусом, увы, не слышишь. Сокджин коротко усмехается. По-настоящему, без надрыва. — О, поверь, я слышу прекрасно. Например, как ты пихаешь свои «гениальные» аранжировки этим бедным пацанам, потому что сам на сцене — бревно бревном. Слушай, ты вообще зачем сюда пришёл? Ты не танцор, не певец, даже рэп у тебя — чтение вслух с выражением. Ты — парень с библиотечным абонементом, который случайно забрёл в комнату к красивым людям. Намджун медленно выпрямляется. И воздух между ними становится плотным, как кисель. — И тем не менее, — говорит он очень тихо, — я хотя бы не платил папиными деньгами, чтобы хён смотрел сквозь пальцы на мою растяжку. Сокджин делает шаг вперёд. Со стороны выглядит так, будто он собирается задушить Намджуна его же микрофонным кабелем. — Ах да, классика, — он картинно закатывает глаза. — «Богатый мальчик, папины деньги». Слушай сюда, гений из Кёнгидо. Я прямо сейчас звоню адвокату, и эта компания переписывается на меня. Серьёзно. Но я всё ещё стою здесь и слушаю, как какой-то парень, который два месяца назад спал на полу в чужой однушке, учит меня «дышать на сцене». Намджун улыбается. Плохая улыбка, знаете такая — когда человека уже пробило на принцип. — Знаешь, что смешно, Сокджин? Я реально не умею красиво вилять задницей, прости. — Он делает паузу, и каждое слово теперь падает, как камень. — Зато я знаю, какого это — когда дебют под вопросом, потому что денег нет даже на проезд до студии. А ты придёшь ко мне через пару лет и будешь завидовать. Потому что к тому времени я напишу трек, который люди запомнят дольше, чем твоё идеальное лицо. Оно, конечно, красивое. Но пустое. Они смотрят друг на друга. Кажется, сейчас начнут мерить… ну не знаю, что меряют отбитые рэперы и обиженные вижуалы. В дверях застывает Чон Чонгук с пачкой печенья. Глаза по пятьсот вон. — Боже, — шепчет он сам себе, медленно пятясь обратно в коридор. — Опять двадцать пять. Я… я сейчас приду. Не приду. Вообще не был здесь. Щелчок — дверь закрывается. В комнате снова только двое. И тишина. Искрящаяся, как оголённый провод. Они всё ещё смотрят друг на друга. Никто не хочет отступать первым. Сокджин нервно крутит платок в пальцах, хотя секунду назад клялся себе, что этот жест выдает его с головой. Намджун скрещивает руки на груди — поза закрытая, но в ней читается не защита, а вызов. — Знаешь что, — Сокджин первым нарушает молчание, и в его голосе прорезается усталость. — Ты реально думаешь, что я здесь ради папиных денег? Что мне больше нечем заняться, кроме как торчать в этом грязном подвале с кучей пацанов, которые меня бесят? — А разве не так? — Намджун приподнимает бровь. — Твоя семья владеет половиной Каннама. Ты мог бы моделировать, продавать люксовую косметику в инстаграме, жениться на какой-нибудь дочке чеболя. Но ты здесь. И я правда не понимаю — зачем? Сокджин вдруг смеётся. Сухо, без веселья. — А никто и не просит тебя понимать, — он отбрасывает платок обратно в сумку. — Но раз ты такой любопытный — я устал быть просто «сыном Кима». Я устал слышать «вам повезло родиться в той семье». Мне двадцать два, и за моей спиной — ничего. Совсем. Ноль. Голос — никакой, танцы — смех, даже на сцене я чувствую себя ряженым. — Он замолкает на секунду, будто сам испугался того, что сказал. — Так что заткнись про папины деньги, ладно? Они не научили меня быть артистом. Намджун хмурится. Он не ожидал такого. Никогда раньше Сокджин не говорил по-настоящему — только колкости, только улыбки через силу. А тут вдруг раскололся. — Ну… — Намджун мнётся, переминается с ноги на ногу. — А я не умею быть лидером. Вообще. Понятия не имею, как этих идиотов собрать в кучу. Хоран, который вечно спит, Юнги, который смотрит на меня как на говно, Чонгук — мальчишка, который уже лучше меня танцует. А я даже название группы придумать не могу нормальное. Bangtan? Это звучит как детский сад какой-то. Повисает пауза. Уже не враждебная, а какая-то странная — неуклюжая, почти смущённая. Сокджин смотрит в сторону, Намджун — в пол. — Ты хотя бы рэп пишешь, — тихо говорит Сокджин. — Нормальный. Про жизнь, про мечты. А я… я только мемы могу в зеркале корчить и надеяться, что это кого-то зацепит. Намджун поднимает голову. Их взгляды пересекаются — уже без ненависти, скорее с недоумением: «Какого чёрта мы вообще сцепились?» — Может… — Намджун начинает осторожно, как подбирается к пугливой кошке. — Может, не надо насмерть? Я не обещаю, что ты мне нравишься. Но если ты реально хочешь научиться, я… ну, не знаю. Могу помочь с подачей. Ты говоришь как робот, когда читаешь рэп. Как будто у тебя губы замёрзли. Сокджин фыркает. Впервые за вечер — почти искренне. — А ты двигаешься как утюг на колёсиках. Тоже, знаешь, зрелище. Намджун улыбается. Кривовато, но честно. — Ладно. Утюг на колёсиках и замороженные губы. — Он протягивает руку. — Перемирие? Хотя бы до конца репетиции. Сокджин смотрит на ладонь. Думает секунды три. Потом пожимает — коротко, как будто обжигается. — До конца репетиции, — соглашается он. — А потом снова ненавижу тебя. — Договорились. За дверью неловко топчется Чонгук, который всё это время подслушивал, прижав ухо к щели. Он отпрыгивает, когда из комнаты вылетает ручка — Сокджин случайно задел её локтем, засовывая платок в сумку. — Я ничего не слышал! — выпаливает Чонгук, влетая обратно с максимально невинным видом. — Правда. Я просто… печенье искал. Оно упало. В коридоре. Намджун и Сокджин переглядываются. Потом одновременно смотрят на Чонгука. — Иди сюда, — говорит Сокджин слишком ласковым голосом. — Печенье, говоришь? Упало? Чонгук медленно пятится к двери. — Я, кстати, слышал, что Ынхёк из Super Junior сегодня в здании. Пойду, возьму автограф. Пока. И сбегает. На этот раз окончательно. — Мы его достанем, — вздыхает Намджун. — Обязательно, — кивает Сокджин. — Но позже. У меня губы не разморожены ещё. — А я — утюг. Так что работаем. И они начинают репетицию. Впервые — не ненавидя друг друга на полную катушку, а просто… раздражённо-терпимо. Что для них двоих уже огромный прогресс. Чонгук, конечно, никуда не ушёл. Он просто затаился за углом с таким видом, будто участвует в миссии невероятной важности. Через щель приоткрытой двери ему видно, как Сокджин и Намджун всё ещё стоят в неловкой тишине, но уже не сверлят друг друга взглядами. — Ты правда поможешь мне с подачей? — спрашивает Сокджин, и по голосу понятно, что ему больно это произносить. Больно признавать, что в чём-то нуждается. От человека, которого он ещё двадцать минут назад готов был закопать под микрофонной стойкой. — А ты поможешь мне с танцами? — парирует Намджун, и в его тоне — вызов, но уже не агрессивный. Скорее неуверенный, как будто он предлагает сделку, в успех которой сам до конца не верит. Сокджин морщит нос. Он об этом не думал. — Я не хореограф. — А я не речевой терапевт, — Намджун усмехается. — Но мы как-то справимся. Ты хотя бы выглядишь красиво, пока двигаешься. А я просто похож на жирафа, которого ударили током. И это почти комплимент. Почти. Сокджин замечает, да. Но не подаёт вида. — Ладно, — нехотя кивает он. — Но если у тебя лопнет сухожилие — это не ко мне. — Если у тебя сведёт челюсть от моих рэпов — сам виноват. Они снова смотрят друг на друга. И — странное дело — в воздухе больше не искрит. Только сухая деловая тишина, какая бывает между людьми, которые договорились работать вместе. Без дружбы. Без «ты потрясающий». Просто — сделка. Тут в комнату врывается Хосок, сияющий как начищенный чайник. Он вообще не умеет входить тихо. И, кажется, не знает слова «контекст». — О, вы тут! — улыбается во весь рот. — А я искал Намджуна, чтобы спросить про бит для новой... — он запнулся, переведя взгляд с одного на другого. — Вы чего такие странные? Подрались? — Нет, — одновременно отвечают Сокджин и Намджун. Слишком быстро. Слишком синхронно. Хосок переводит взгляд с одного на другого. Улыбаться перестал. — Ага. Ясненько. — Он шумно вздыхает. — Ладно, я умею ждать. Но если кто-то умрёт — я первым не понесу труп. У меня спина болит. Он выходит, оставляя дверь открытой. Через десять секунд возвращается, забирает забытые наушники и снова исчезает. — У нас странная группа, — замечает Сокджин. — Очень, — соглашается Намджун. — И почему-то мне кажется, что это только начало. Он подходит к аудиосистеме, колдует над настройками. Сокджин всё ещё мнётся у сумки. — Намджун, — окликает он неожиданно. — М? — Тот платок… Он не «просто ценник». Мне мама подарила. Намджун замирает. Оборачивается медленно, внимательно смотрит на Сокджина. — Я не хотел, — говорит он тихо. — Задеть, то есть. Правда нечаянно задел. Сокджин кивает. Коротко, один раз. — Я знаю. — Пауза. — Просто иногда… не хочется, чтобы вещи, которые важны, терялись из-за чужой неловкости. Моей в том числе. Намджун не находит, что ответить. Вместо этого он просто подходит и протягивает наушники. — Давай попробуем твой куплет. Сначала я покажу, как надо дышать. Потом ты — как надо двигаться. Сокджин берёт наушники. Смотрит на них, крутит в руках. — Это мирный договор? — Это начало чего-то паршивого, — улыбается Намджун. — Но без этого паршивого мы не станем группой. Сокджин надевает наушники. Уголки его рта поднимаются — чуть-чуть, но достаточно, чтобы Намджун заметил. — Тогда поехали, мистер библиотечный абонемент. — Слушаюсь, мистер семейное серебро. Наушники включены. Бас ударяет по ушам. И в этой дурацкой комнате, залитой дешёвым неоном, впервые за долгое время пахнет не войной, а работой. Чонгук по ту сторону двери беззвучно выдыхает и наконец отклеивается от стены. Печенье он всё-таки съел. Ещё минуту назад оно было сладким. Теперь — каким-то особенно сладким. «Надеюсь, у них получится», — думает он, но вслух, конечно, ничего не говорит. Сказать это вслух — значит сглазить. А сглаживать такое нельзя.