Странная, но семья

Ким Сокджин, 1992 года рождения, сидит на полу, прислонившись спиной к зеркалу. Ему двадцать два, он старший в этой дурацкой комнате, и он понятия не имеет, как разговаривать с человеком, который на два года младше, но ведёт себя так, будто ему все тут должны. Ким Намджун, 1994 года, сидит напротив, поджав под себя ноги, и что-то строчит в блокноте. Сейчас он должен обращаться к Сокджину на «хён», но не обращается. И это бесит сильнее всего. — Ты почему до сих пор здесь? — спрашивает Намджун, не поднимая головы. Сокджин лениво листает ленту в телефоне. — Во-первых, я старше. Во-вторых, это ты мне скажи, почему ты не ушёл? Ты тут уже четыре часа. Репетиция кончилась три часа назад. — Занимаюсь. — Чем? — Мыслями. Сокджин закатывает глаза. Театрально, с чувством. Учился этому три месяца перед зеркалом, и теперь его закатывание — произведение искусства. — Ты такой пафосный, — вздыхает он. — Прямо выносит. Намджун наконец поднимает голову. Взгляд тяжёлый, исподлобья — из-за постоянной привычки смотреть поверх очков. — А ты такой… везде, — отвечает он. — Как ты помещаешь свою энергетику в одну комнату с другими людьми? Это незаконно. Сокджин не понимает, комплимент это или оскорбление. Решает, что третье. — Ты, кстати, хён, — замечает Намджун с кривой улыбкой. — Мог бы приказать мне уйти. Или сделать что-то ещё. Как старший. Сокджин чувствует подвох. Они оба знают, что Сокджин — старший, но Намджун — лидер. Продюсер поставил его во главе группы. И это создаёт странную иерархию: по возрасту главнее Сокджин, по статусу — Намджун. И они оба ненавидят эту двусмысленность. — Хён, — медленно произносит Сокджин, пробуя слово на вкус. — Знаешь, когда ты так говоришь, звучит как насмешка. — А ты не хочешь, чтобы я тебя так называл? — искренне удивляется Намджун. Ему действительно любопытно. Он привык, что все хотят уважения по возрасту. А Сокджин всегда делает не как все. — Не хочу, — отрезает Сокджин. — Не затем я здесь. Если тебе нужен кто-то, кто будет напоминать тебе о твоём месте — найди другого хёна. А мне плевать. Намджун прислоняется спиной к стене. Теперь они оба смотрят в потолок, где одна плитка вечно держится на честном слове и скотче. — А зачем ты здесь? — спрашивает Намджун тихо. — Серьёзно. Не потому, что я хочу тебя задеть. Мне правда интересно. Ты из богатой семьи, мог бы не работать вообще. У тебя внешность айдола. Тебя бы в любую группу взяли без стажировки. Так зачем ты здесь — с нами, в этом подвале, в группе, у которой даже названия нормального нет? Сокджин долго молчит. Так долго, что Намджун уже думает — не ответит. — Дома скандал, — говорит наконец Сокджин. — Отец сказал, что я позорю фамилию. Что старший сын Кима должен управлять бизнесом, а не прыгать на сцене в обтягивающих штанах. — Он усмехается горько. — Мать молчала, потому что всегда молчит, когда он злой. Намджун перестаёт дышать, слушая. Это больше, чем он ожидал услышать. — И ты решил… что? — Что я докажу всем, — Сокджин поворачивает голову, смотрит на Намджуна в упор. — Что старший сын Кима может делать что захочет. И что он не номер в списке активов. Намджун открывает было рот, но Сокджин его перебивает. — И не надо меня жалеть, ладно? — голос жёсткий, почти злой. — Я не ради этого рассказывал. Ты спросил — я ответил. Завяли тему. Намджун закрывает рот. Кивает. — Понял. Не жалею. Отмечаю факт. — Какой факт? — Что у нас обоих отцы — козлы. Сокджин смотрит на него несколько секунд. Потом вдруг смеётся — по-настоящему, отрывисто, как будто у него внутри что-то треснуло и выпустило пар. — Ты невыносим, — говорит он сквозь смех. — Просто невыносим. — Я знаю, — кивает Намджун, и на его лице впервые за вечер появляется настоящая улыбка — с ямочками на щеках, которые он терпеть не может. — Это часть моего очарования. — В твоём очаровании дыра размером с твоё эго. — Зато у меня эго адекватное, — парирует Намджун. — В отличие от твоего. Твоё эго — это отдельный персонаж. Сокджин швыряет в него подушкой, которая вечно валяется в углу. Намджун ловит, смеясь. — Ты вообще обращаешься со старшим, как с ровесником! — А ты ведёшь себя как ровесник! — кричит Намджун в ответ, уже отползая подальше. — Если бы ты вёл себя как хён, я бы обращался как к хёну! — Я веду себя как хён! — Ты только что кинул в меня подушкой! Какие хёны кидаются подушками? — Хёны с чувством юмора! Они смотрят друг на друга, тяжело дыша после этой внезапной борьбы. Сокджин сидит, растрёпанный, со съехавшей набок толстовкой. Намджун — с выпавшим из кармана блокнотом и идиотским счастьем на лице. — Чёрт, — выдыхает Сокджин. — Мне тридцать по корейскому счёту. Я слишком стар для этого. — Тебе двадцать два. — Двадцать два по международному, а по корейскому — двадцать три. И я чувствую все сорок. Намджун подползает обратно, забирает блокнот. — Сокджин-хён, — говорит он медленно, пробуя обращение на вкус. Оно звучит непривычно, странно, но почему-то не фальшиво. Сокджин вздрагивает. — Ты серьёзно? — Я могу называть тебя хёном, если ты этого хочешь. — Я не этого хочу. Я хочу, чтобы ты делал это естественно, а не как будто конспект лекции читаешь. — А я не умею естественно. — Я заметил. Намджун вздыхает. Достаёт из рюкзака пачку печенья, протягивает Сокджину. — Мир? Сокджин смотрит на печенье. Потом на Намджуна. — Ты серьёзно предлагаешь мне печенье за три сотни вон в качестве мирного договора? — Дороже нет, — разводит руками Намджун. — Я бедный, помнишь? Сокджин берёт печенье. Открывает пачку. Делит пополам. — Ладно. Но если ты снова начнёшь читать мне лекции о том, как «дышать на сцене», я сделаю так, что твоя карьера закончится, так и не начавшись. — Договорились, — кивает Намджун и откусывает свою половину. Сокджин смотрит на него. И — впервые за очень долгое время — чувствует, что одиночество в этой комнате стало чуть меньше. За дверью Чонгук (1997 года рождения, самый младший, который даже не лезет в их разборки, потому что жив инстинкт самосохранения) тихонько отползает от щели. Он ничего не понял. Но слышал слово «хён» и мирное печенье. Значит, всё хорошо. Он уходит есть свои чипсы, оставляя двух Кимов наедине с их странным перемирием, которое никто из них не признает завтра утром. Но которое, чёрт возьми, существует.