Ариведерчи

Просыпаться он не любил. Не потому что сон был лучше — сон был хуже. Сон был серой ватой, спрессованной в лёгкие. Ни очертаний, ни красок, ни движения. Только тягучая муть, из которой не выбраться. Но это утро накрыло иначе: раньше звука пришла стужа. Холодный воздух — тот самый, с катка, с запахом озона и затёртого льда — ударил по лицу ещё до того, как он открыл глаза. А за стужей — туман. Не утренний, не нежный, а тот, что встаёт над ареной в час, когда зрители разошлись, лампы погасли, и ты остаёшься один под куполом. И в этой пустоте, в этом застывшем молоке тумана, где не видно ни бортов, ни трибун, ни даже коньков на ногах — только ты и холод, который помнит всё.  Музыка пришла не извне — изнутри. Сначала Петру показалось, что это ветер гудит в железных фермах крыши. Но нет. Старая пластинка, которую он не ставил почти год, — заиграла у него в груди, где-то за грудиной, там, где место всему, что он заколотил досками и объявил закрытым. Потому что эта песня была их частотой. Тем звуком, под который они въезжали на лёд вдвоем, под который он смотрел, как тот выписывает круг, не касаясь льда — только ребром, только дугой, только воздухом, который держал его лучше, чем любые руки. Но «их» больше не существовало. Осталась только память — закоулок в голове Петра, куда он год даже не сворачивал. Боялся, что если зайдёт — не выйдет. А теперь пластинка заиграла сама. Или не пластинка. Или лёд под ногами оттаял ровно настолько, чтобы провалиться. Он сел на кровати не сразу. Сначала просто слушал. Голос Земфиры плыл сквозь квартиру — тёплый, потрескивающий, живой. Как будто кто-то ночью снял иглу с молчавшей год пластинки и поставил на первую дорожку. Но Петя не вставал. Он спал. Тяжело, без снов — или с ними, но такими глубокими, безликими, что не за что зацепиться. Только серая вата до самого утра. Потом он встал. Босиком, в одних тренировочных штанах, пошёл на звук. Стеклянные раздвижные двери — те самые стеклоблоки, которые он выбирал с ним, потому что «Петь, ты представляешь, как красиво будет падать свет» — пропускали утреннюю муть, молочную и мутную, предрассветную. Петя раздвинул их, и музыка ударила в лицо, как льдом. Он стоял у проигрывателя. Спиной. И не оборачивался. Потому что уже знал. Пластинка крутилась та, которую он убрал в самый низ — под джаз, под старый рок, под всё, чем можно было засыпать дыру. Но дыра была не в стеллаже. Дыра была напротив. Там, где должен был сидеть на корточках и перебирать винил он, поправляя светлые волосы, сбивая дыхание после вечерней тренировки. Петя узнал его сразу. Как узнают запах дома, в который не возвращались годами. Как узнают шаги за спиной человека, которого больше никогда не услышишь. Он не оборачивался — потому что если обернуться и там окажется пустой проём двери, эта пластинка убьёт его окончательно. А если там кто-то есть — то он сойдёт с ума. Он стоял и слушал потрескивание. И где-то между вторым куплетом и припевом понял: это не имеет значения. Потому что человек, которого он любил, уже не вернётся на лёд. Не снимет коньки. Не скажет «Петь, блин, ну завязывай, мне завтра прыгать». Значит, осталось одно — поставить эту пластинку на повтор. И больше никогда не убирать. Даже если от каждой песни будет ломать рёбра изнутри. Светлые волосы, чуть небрежные, спутанные после сна — или после того, как Петя сам провёл по ним рукой, сотни раз, в те дни, когда это было возможно. Широкие плечи под белой футболкой, и эта футболка была знакомая — вся в мелкой кошачьей шерсти, которую Илья снимал полосками липкого валика каждое утро и снова собирал за день.  Он был чуть ниже Пети, и это всегда казалось правильным. Петя мог обнять его так, чтобы уткнуться носом в макушку, и Илья терпеть это не мог — ворчал, отпихивался, но никогда не убирал руки с его спины. Даже когда орал «Петь, ты душишь», пальцы скользили по лопаткам медленно, будто боялись потерять. — Илья, — сказал Петя, и голос его прозвучал как чужой. Словно не он сам, а кто-то другой открыл рот в этой тихой, затянутой паутиной утренней квартире. Илья не обернулся, но плечи его дрогнули — так дрожит лёд под коньком перед прыжком, когда назад уже нельзя, а вперёд страшно. Он стоял и смотрел на медленно вращающуюся пластинку, и Петя видел, как напряжены его лопатки под тонкой тканью. Как будто Илья тоже боялся обернуться. Как будто они оба боялись одного и того же — что этот морок рассеется, в комнате снова станет пусто, а пластинка все также будет в стеллаже.  Слово повисло в воздухе вместе с музыкой. Никто не обернулся. Петя стоял, боясь дышать. Потому что если это сон — а это сон, конечно, это сон, — то один шум может разрушить его. Один слишком резкий вдох. Одно движение. Ветер из форточки пошевелил светлые волосы, закружил их медленно, как в замедленной съёмке. И Петя не выдержал — нырнул в память, как в ледяную воду, с головой, без подготовки. Год до встречи. Почти триста дней, которые он мог пересчитать по минутам. Они переписывались — сначала случайно, через общих знакомых в фигурном катании, потом намеренно, потом так, что Петя ловил себя на том, что просыпается и первым делом тянется к телефону. Часовые пояса крали время, но не крали голос. Они созванивались, когда в Москве была глухая ночь, а в Америке только начинался вечер. Илья смеялся в трубку, записывал голосовые, где трещал на русском вперемешку с английским, и Петя переслушивал их по десять раз — в метро, перед сном, на тренировках, когда тренер орал на другом конце катка. Бесконечные минуты. Каждая на вес золота. Петя считал дни до встречи, как ребёнок считает до Нового года. Он знал расписание Ильи лучше своего. Знал, когда у того лёд, когда восстановление, когда он злой после неудачного прыжка, а когда смеётся так, что Петя забывает, как дышать. Он влюбился в голос, в паузы, в то, как Илья замолкал на полуслове, потому что кто-то рядом что-то крикнул, и в этом молчании было больше жизни, чем в любом разговоре. А потом самолёт. Океан. Чужая страна. Петя боялся лететь, боялся, что Илья покажется другим вне экрана, вне этих бесконечных созвонов. Боялся, что он сам не потянет — не сможет быть тем, кого Илья ждал все эти долгие месяцы. Он вышел из терминала, держась за ручку чемодана так, что побелели костяшки. Илья ждал у выхода — светлые волосы спутаны ветром, широкая улыбка, старая футболка. Он не сказал ничего особенного. Просто взял Петю за руку легко, будто они делали так всегда, и сказал: — Поехали, я тебе океан покажу. Они сидели на пляже в Санта-Монике до полуночи. Ветер трепал волосы Ильи точно так же, как сейчас. Никогда. Никогда ему не хотелось, чтобы это кончилось.  Он развернул его. Петя не помнил, как подошёл. Не помнил, как протянул руку. Просто вдруг Илья оказался перед ним — лицом к лицу — и солнечный свет ударил в его лицо, и ветер снова донёс запах океана, которого здесь не было, не могло быть, в питерской квартире, в феврале, утром. Кто-то спутал И поджёг меня, ариведерчи Красивый. Боже, какой же он был красивый всегда — Петя знал это с первой их встречи на сборах в Америке, когда они случайно оказались в одном отеле и разговорились в лаунже за полночь. Илья смеялся над тем, как Петя произносил английские слова, а Петя злился, но на самом деле готов был слушать его смех вечно. Светлые глаза смотрели на Петю спокойно, без удивления. Как будто Илья знал, что Петя придёт. Как будто ждал. Все эти месяцы — ждал. — Привет, — сказал Илья, и голос его был тихим, чуть хрипловатым, совсем как в те дни, когда они засиживались допоздна в его номере в Лейк-Плэсиде, пили колу и смотрели дурацкие фильмы, а Петя клал голову ему на плечо и чувствовал, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Надёжно. — Ты не приходил, — добавил Илья. Улыбнулся краем губ — той своей полуулыбкой, от которой у Пети всегда начинало щемить в груди. — Совсем. Петя не мог говорить. Потому что если он откроет рот, то заорёт. Или заплачет. Или то и другое вместе. Год. Почти год прошёл с того дня, когда его мир разделился на «до» и «после». Он не прощался. Они не прощались. Потому что никто не знал. Был обычный вечер. Серый питерский вечер, когда не поймёшь — то ли сумерки, то ли просто небо натянули низко, как старую простыню. Петя лежал на кровати в своей квартире на Петроградской. Смотрел в телефон. На экране был Илья — в спортивной кофте на молнии, с сумкой через плечо, из которой торчали лезвия коньков. Светлые волосы падали на лоб, он поправлял их привычным движением, нервным и быстрым. В Калифорнии было десять утра. Солнце било в окна его комнаты, делало кожу почти прозрачной. Они говорили о пустяках. О том, что поел. О том, что выспался. Ничего важного — только голос, только глаза, только как Илья отводил камеру в сторону и хмурился, проверяя время. «Перезвоню позже», — сказал он. Со своим акцентом, который въелся Пете под кожу за год созвонов. Тем акцентом, который дома никто не замечал, а Петя слышал каждую неправильную гласную, каждую смягчённую согласную и схватывал их как что-то бесконечно родное. Илья улыбнулся. Махнул рукой. И экран погас. Потом были часы молчания, которые Петя списал на тренировку. Потом день. Потом два. А потом он увидел новости. В телефоне, лёжа на той же кровати в Питере, под тем же серым небом. Экран светился словами, которые не складывались в смысл. Он перечитывал их раз за разом, как будто если повторить достаточно много раз, текст перестанет быть правдой. Через несколько дней он прилетел туда, где это случилось. Просто стоял. Без цветов, без слов, без свидетелей. Нашёл плиту с именем, которое никогда не научился бы произносить чужим. Стоял и смотрел на холодный камень, на даты, между которыми поместилась целая жизнь — и его тоже, хотя его имени там не было. С тех пор прошёл год. Он не прощался. Они не прощались. Просто однажды вечером экран погас, а утром человека, который на нём был, больше не существовало. И теперь этот человек стоял к нему спиной, в белой футболке с кошачьей шерстью, и слушал пластинку, которую Петя не решался включить триста шестьдесят пять дней. Не успел. Никогда не успевал.  Илья шагнул первым. Его сильные руки обхватили шею Пети, и он почувствовал тепло — то самое, которое не чувствовал почти год. Которое похоронил вместе с фотографиями, вещами, всеми сообщениями, которые не решался перечитывать. Которое оплакивал по ночам в пустой кровати, сворачиваясь калачиком и накрываясь одеялом с головой, чтобы никто не услышал. Петя не выдержал. Слёзы хлынули сами — негромко, без всхлипов, просто потекли по щекам горячими дорожками, и он не мог их остановить, не хотел останавливать. Он прижал Илью к себе так сильно, как только мог — вжал в грудную клетку, в рёбра, в сердце, будто хотел протолкнуть сквозь себя, чтобы они снова стали одним целым, как раньше, как в ту зиму, когда Пете казалось, что он никогда не будет один. Илья молчал. — Ты ушёл… — выдохнул Петя, и голос его сломался на середине слова.  Он почувствовал, как губы Ильи коснулись его шеи — лёгкий поцелуй, почти невесомый. — Я здесь, — повторил Илья.  И тогда Петя разрыдался. В полной тишине — пластинка кончилась, игла шипела впустую, — он стоял посреди своей московской квартиры, обнимая человека, которого похоронил год назад на другом конце земли. Стоял и плакал — навзрыд, по-детски, не скрываясь, не вытирая слёз, которые капали на светлые волосы Ильи, смешивались с ветром из форточки, с тем утренним светом, которого больше не будет никогда. Он целовал его макушку. Снова. И снова. И снова. — Не уходи, — прошептал Петя в волосы, пахнущие мятой и шоколадом — или ему только казалось, какая разница. — Пожалуйста. Ещё минуту. Ещё секунду. Ещё... Пластинка пела. Знакомые слова, что въелись под кожу больно резали грудь и саднили под ребрами. Обратный change на билет, Я буду ждать, ты звони... И резкий обрыв звука, казалось игла соскочила с виниловой дорожки в сторону. Петя проснулся на полу. Один. В пустой гостиной. В ковёр въелась пыль от его слёз — она пахла морем, той американской свободой, которой у них так и не случилось. Игла была поднята. На проигрывателе лежала пластинка, что и всегда — пыльная, с потёртым конвертом. Дурак. Он сел, обхватив колени руками. Светало. За окном просыпалась Петербург — шумный, равнодушный, живущий своей жизнью, в которой больше не было Ильи Малинина, «Ариведерчи» на проигрывателе и тёплых рук, обнимающих за шею. Петя закрыл глаза. Слёзы уже кончились. Осталась только глухая, ноющая пустота в груди — такая знакомая, такая родная, что он почти не замечал её уже год. — Я приду, — сказал он в пустоту. — Обещаю.