Пётр сжимал крестик на груди, металл впивался в ладонь, но это было единственное, что держало его на земле. Слова отца больно отдавались в затылке, пульсировали в такт сердцу: «Как можно любить мужчину… ещё и настолько похожего на него?» Он не знал ответа. Знал только, что каждое утро просыпается с чужим именем на губах. И каждую ночь засыпает с мыслью о том, кто смотрит на него чужими, такими родными глазами.

Но «их» больше не существовало. Осталась только память — закоулок в голове Петра, куда он год даже не сворачивал. Боялся, что если зайдёт — не выйдет. А теперь пластинка заиграла сама. Или не пластинка. Или лёд под ногами оттаял ровно настолько, чтобы провалиться.