Клипирование

Ландо просидел в комнате отдыха ещё полчаса, пытаясь собрать мысли в кучу. Мысли не собирались. Они разбегались в разные стороны, как ртутные шарики из разбитого градусника, и сколько он ни пытался ухватить хотя бы одну, она ускользала и растворялась в темноте. Губы всё ещё горели. Он прикасался к ним пальцами, отдёргивал руку, снова прикасался, и каждый раз перед глазами всплывало лицо Оскара в тот момент, когда Ландо оттолкнул его. Это выражение полной, абсолютной потерянности впечаталось в память, как ожог. В половине седьмого он встал с дивана и отправился на поиски. Сначала он проверил ординаторскую. Пусто. Стол Оскара был в идеальном порядке, планшет лежал ровно параллельно краю столешницы, термос с зелёным чаем стоял на своём обычном месте. Ландо потрогал термос. Холодный. Значит, Оскар не возвращался сюда после ночной смены. Он провёл пальцами по гладкому металлу и почему-то вспомнил, как несколько недель назад впервые заметил, что Оскар пьёт зелёный чай, а не кофе, и как это маленькое открытие тогда показалось ему странно важным. Он заглянул в кафетерий, хотя знал, что Оскар там не ест, особенно в таком состоянии. В кафетерии было пусто, только повар за стойкой раскладывал утреннюю выпечку и насвистывал что-то себе под нос. Ландо зачем-то обошёл все столики, заглянул в дальний угол, где они с Оскаром пару раз обедали вместе, но никого не нашёл. Потом он проверил библиотеку, где Оскар никогда не сидел, предпочитая работать в ординаторской, и где сейчас горела только одна лампа над столом дежурного интерна. Потом в конференц-зал, где по утрам было пусто и темно, и длинный стол блестел полированной поверхностью в свете, падающем из окна. Нигде. На посту медсестёр он остановился и спросил у старшей медсестры, не видела ли она доктора Пиастри. Медсестра, пожилая женщина с усталыми глазами, которая работала в клинике дольше, чем Ландо жил на свете, покачала головой и сказала, что после ночной смены он не проходил. — Может, он в реанимации? — спросила она, поправляя очки. — Он часто там сидит после тяжёлых случаев. Я приношу ему чай иногда, но он не пьёт. Ландо кивнул и пошёл дальше. В реанимации Джордж всё ещё сидел за своим монитором, заполняя какие-то бумаги. Его ручка методично двигалась по странице, а на экране рядом с ним пульсировали кривые последнего пациента, который пока оставался под наблюдением. Когда Ландо вошёл, Джордж поднял голову и сразу всё понял по его лицу. Ему не нужно было задавать вопросы, он просто отложил ручку и приготовился слушать. — Ты не нашёл его. — Нет. Джордж откинулся на спинку стула, и стул тихо скрипнул под его весом. Он выглядел измотанным, но его взгляд был ясным и цепким, как всегда. Ландо знал этот взгляд. Так Джордж смотрел на мониторы во время операции, когда ситуация становилась критической и от его решений зависело, выживет пациент или нет. — Он ушёл из часовни больше часа назад. Я проверил операционные, предоперационные, служебные помещения на втором и третьем этажах. Там пусто. Я даже в мужской раздевалке посмотрел, хотя он вряд ли пошёл бы туда после разговора со мной. — Он мог уехать домой, — сказал Джордж, но в его голосе не было уверенности. — Он не уехал бы домой. Джордж чуть прищурился, и Ландо понял, что сболтнул лишнее. Пауза, которая последовала за его словами, была красноречивее любого вопроса, но Джордж не стал спрашивать. Он просто смотрел на Ландо несколько секунд, а потом сказал: — Проверь крышу. — Крышу? — Там есть выход на технический балкон. Его редко запирают, потому что сантехники туда ходят курить, а они народ ленивый и забывают закрывать за собой дверь. Я однажды видел там Пиастри ночью, после тяжёлой операции. Он стоял и смотрел на город. Было холодно, ветер пробирал до костей, а он стоял без куртки. Ландо уже шёл к двери, не дослушав последнюю фразу. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Технический балкон находился на шестом этаже, над операционным блоком. Чтобы туда попасть, нужно было подняться по пожарной лестнице до самого верха, минуя пятый этаж с его лабораториями и четвёртый с административными кабинетами. Ступени были железными и звонкими, и каждый шаг отдавался эхом в бетонном колодце лестничной клетки. На самом верху Ландо прошёл через тяжёлую металлическую дверь с табличкой «Только для технического персонала», которая была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить человека. Джордж был прав, сантехники никогда её не запирали. Ландо толкнул дверь и вышел на балкон. Утренний воздух был холодным и влажным. Солнце только начало подниматься над городом, окрашивая небо в бледно-розовый цвет, который медленно переходил в серый у горизонта. Ветра не было, и тишина стояла такая глубокая, что Ландо слышал собственное дыхание и стук сердца в ушах. Он прошёл вдоль стены, обходя вентиляционные короба, выкрашенные серой краской, и какие-то трубы, на которых висели капли конденсата. За третьим коробом он увидел Оскара. Оскар стоял у самого края балкона, опершись локтями на перила. На нём всё ещё был хирургический костюм, поверх которого он накинул тонкую куртку, явно недостаточную для такого холода. Его спина была напряжена, плечи подняты, а пальцы, сжимавшие металл перил, побелели от холода. Он смотрел на город, раскинувшийся внизу, на серые прямоугольники зданий и чёрные нити улиц, и не оборачивался, хотя наверняка слышал шаги Ландо по бетонному полу. Ландо подошёл и встал рядом, положив ладони на холодный металл перил. Оскар молчал. Ландо тоже. Они стояли плечом к плечу и смотрели, как солнце медленно поднимается над крышами, заливая золотом окна домов и стеклянные фасады офисных зданий. Где-то далеко загудел первый поезд метро, выходящий из депо, и этот звук был таким далёким, что казался частью другого мира. Город просыпался, шумел первыми машинами, но здесь, на высоте шестого этажа, было тихо. Ландо не знал, сколько прошло времени. Минут десять, а может, пятнадцать. Молчание затягивалось, становилось плотным и осязаемым, как туман. Оскар нарушил его первым, и его голос прозвучал глухо, безжизненно. — Как ты меня нашёл? — Джордж подсказал. Он видел тебя здесь однажды. Оскар хмыкнул, и это был звук без улыбки. Короткий выдох, который мог означать что угодно. — Конечно Джордж. Он всегда всё видит. Даже то, что никто не должен видеть. Он замолчал и поёжился, то ли от холода, то ли от чего-то другого. Ландо заметил, что его пальцы на перилах побелели и дрожат, а губы посинели от ветра. — Я должен извиниться, — сказал Оскар, и его голос звучал глухо, как будто он говорил не с Ландо, а с городом внизу. — За то, что случилось в часовне. Я не должен был этого делать. Это было неуместно, непрофессионально и непрошено. Ты пришёл, чтобы поддержать меня, а я повёл себя как последний идиот. Ландо открыл рот, но Оскар не дал ему сказать. Он повернул голову и посмотрел на Ландо, и в его глазах была та же пустота, которую Ландо видел в операционной после разрыва аневризмы. Только теперь к ней добавилась усталость, глубокая и безнадёжная, как у человека, который перестал ждать хороших новостей и просто пытается дожить до конца дня. — Я не жду, что ты примешь это или ответишь, — продолжал он. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты пришёл поддержать коллегу, который только что потерял пациентку, а коллега схватил тебя и полез целоваться. Это отвратительно. Ты имеешь полное право злиться. — Я не злюсь, — сказал Ландо, но Оскар будто не слышал его. — Я обещаю, что этого больше не повторится. Мы можем забыть об этом и работать дальше, как работали до сегодняшнего утра. Я справлюсь. Он сказал это и снова отвернулся к городу, и в этом движении было столько одиночества, что Ландо физически ощутил его тяжесть. Оскар стоял на краю балкона, продрогший и разбитый, и обещал справиться в одиночку. Он всегда так делал. Потерял пациентку, которую не мог спасти, пережил разбор, который едва не сломал его, поцеловал человека, которого боялся потерять, и был оттолкнут. И теперь он стоял здесь и обещал справиться сам, потому что не умел просить о помощи и не верил, что кто-то захочет её дать. Ландо сунул руку в карман и нащупал пачку сигарет. Он достал её, повертел в пальцах и открыл. — Будешь? Оскар повернул голову и уставился на пачку с таким выражением, будто Ландо достал не сигареты, а что-то совершенно неожиданное. — Ты куришь? — спросил он. — Иногда. — Ландо вытащил одну сигарету и сунул её в рот, прикуривая от дешёвой зажигалки, которую всегда носил в кармане. Огонёк вспыхнул и погас, оставив после себя запах газа. — Только когда очень плохо или когда очень хорошо. Сейчас я ещё не понял, какой из этих двух случаев. Оскар смотрел на него, и в его глазах медленно проступало что-то похожее на удивление. — Ты никогда не курил при мне. — Я же сказал, это бывает редко. Последний раз я курил, когда мы сделали ту гибридную операцию с базилярной аневризмой. Помнишь? Когда всё прошло идеально, и ты впервые сказал мне «хорошая работа». — Я помню, — сказал Оскар, и его голос чуть дрогнул. — Я тогда подумал, что у тебя дрожат руки, и испугался, что ты перебрал с кофе. — Руки дрожали, потому что я был счастлив, — сказал Ландо и сделал затяжку. Дым растворился в холодном воздухе, и ветер унёс его куда-то в сторону города. — А сейчас я не знаю, что чувствую. Всё смешалось. Он смотрел на его профиль, на острый подбородок, на тёмные круги под глазами, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в перила так, будто это была единственная опора, и чувствовал, как в груди что-то медленно и мучительно переворачивается. Не жалость. Что-то другое, чему он только сейчас начинал подбирать название. Оскар поцеловал его, потому что не знал, как иначе выразить то, что чувствовал. Потому что слова у него закончились, а боль осталась. И Ландо был единственным, кому он мог показать эту боль и не бояться, что его осудят. А Ландо его оттолкнул. — Я не хочу забывать, — сказал он. Оскар медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло недоверие, смешанное со страхом надежды, которая не должна была появляться. — Что? Ландо выпрямился, затянулся в последний раз и затушил сигарету о холодный металл перил, оставив на нём крошечное тёмное пятнышко. Ветер растрепал его волосы, но он этого даже не заметил. — Я не хочу забывать и делать вид, что ничего не было. Ты поцеловал меня, и я оттолкнул тебя не потому что мне было всё равно. А потому что мне было не всё равно. Понимаешь? Оскар смотрел на него, и его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли внутри. Ландо видел, как на его лице сменяются эмоции. Недоверие, потом осознание. — Ты оттолкнул меня, — повторил он, будто пробуя эти слова на вкус и не понимая, горькие они или нет. — Я испугался, да, ты застал меня врасплох. И я вообще не думал о тебе в таком смысле. Ты был просто коллегой, который меня бесит, потом коллегой, с которым можно работать бок о бок и не хотеть убить, потом... я не знаю. Я не анализировал это и не позволял себе анализировать. Оскар оторвал руки от перил и развернулся к нему всем корпусом. Теперь они стояли лицом к лицу, и между ними было расстояние в полшага. Ландо чувствовал холод, идущий от металлических перил, и тепло, идущее от Оскара, и эти два ощущения смешивались в одно, странное и будоражащее. — А сейчас? — спросил Оскар, и его голос был хриплым и низким, как тогда в ординаторской, когда они спорили. — Сейчас ты анализируешь? Ландо покачал головой. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо коснулся пальцами щеки Оскара. Кожа была холодной от ветра, но под ней чувствовалось живое тепло, и Оскар замер и перестал дышать. — Сейчас я просто чувствую, — сказал Ландо. — Но я не готов. Понимаешь? Я даже не думал о тебе так до сегодняшнего дня. Ты был занозой в моей заднице, Пиастри. Ты бесил меня каждую минуту и спорил со мной, ты критиковал мои снимки. Я не готов просто взять и переключиться на это. Мне нужно время. Он убрал руку и отступил на полшага назад, увеличивая расстояние между ними. Оскар не двинулся с места, но в его глазах что-то погасло. Не обида. Скорее принятие. — Я понимаю, — сказал он. — Правда понимаешь? — Правда. — Оскар сунул руки в карманы куртки и повернулся к городу. Солнце поднялось выше, и теперь его лучи отражались в окнах высоток, разбрызгивая золото по серому утреннему небу. — Ты не обязан. Ничего не изменилось. Мы всё ещё коллеги и работаем вместе. Я не буду давить. Ландо выдохнул и почувствовал, как из груди уходит что-то тяжёлое и пришло осознание того, что его услышали и не стали спорить. — Я не говорю нет, — сказал он тихо. — Я говорю не сейчас. Мне нужно время, чтобы понять, что это вообще такое. Ты, я, всё это. Я никогда не думал о тебе в романтическом плане, Оскар. Ни разу. А теперь мне кажется, что я просто не замечал того, что было прямо перед носом, и это меня пугает до чёртиков. Оскар повернул голову и посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах больше не было пустоты, которая пугала Ландо в часовне. На его месте прявилось спокойное, уверенное терпение человека, который привык ждать сложных операций и долгих восстановлений. — Время, — сказал он. — Это я могу. Время у нас есть. Ландо кивнул и снова подошёл к перилам, встав рядом с Оскаром, но не касаясь его. Они стояли плечом к плечу и смотрели, как город просыпается под утренним солнцем. Ветер трепал волосы Ландо и забирался под тонкую куртку Оскара, но никто из них не двигался с места. — Ты замёрзнешь, — сказал Ландо, заметив, как Оскар снова поёжился. — Знаю, — сказал Оскар. — Но я пока не хочу уходить. Они простояли так ещё несколько минут, пока солнце не поднялось достаточно высоко, чтобы осветить весь балкон. Потом Оскар оторвался от перил и развернулся к двери. — Мне нужно написать заключение по ночной смене, — сказал он. — И принять душ. И, наверное, поесть. — Я проверю твой термос, — сказал Ландо. — Если он пустой, я принесу тебе чай. Оскар посмотрел на него, и на его губах мелькнула та самая почти-улыбка, которую Ландо научился распознавать за последние недели. — Зелёный, без сахара, — сказал он. — Я знаю. Они спустились по пожарной лестнице и вошли в отделение через служебный вход. В коридоре им встретился Кими Антонелли, который куда-то спешил с кипой бумаг, прижимая их к груди. Он посмотрел на них, перевёл взгляд с лица Ландо на лицо Оскара, потом снова на Ландо, и на его губах медленно расползлась улыбка, которую он явно пытался сдержать и не мог. — Вы оба выглядите... — начал он и осёкся, видимо, не зная, как закончить фразу, чтобы не получить выговор. — Мы оба выглядим как люди, которые не спали четверо суток, — сказал Оскар ледяным тоном, который, впрочем, совсем не испугал Кими. — Иди работай, Антонелли. Кими кивнул и исчез за поворотом, но Ландо успел заметить, что он продолжает улыбаться. Ландо проводил его взглядом и повернулся к Оскару. — К обеду всё отделение будет знать, что мы вместе поднялись с технического этажа. — Пусть, — сказал Оскар. — Мы ничего не нарушили. Ландо посмотрел на него и вдруг понял, что Оскар прав. Они ничего не нарушили. Они просто стояли на балконе и говорили, и Ландо курил, а Оскар на него смотрел, и между ними не было ничего, кроме холодного ветра и взаимного решения не торопиться. Это было странно, но это было правильно. Так же правильно, как зелёный чай без сахара, который он сейчас принесёт Оскару в ординаторскую. Следующие две недели прошли в режиме, который Ландо про себя называл «профессиональным перемирием». Они с Оскаром продолжали работать вместе, пересекались на консилиумах, обсуждали пациентов и даже пару раз вместе обедали в кафетерии. Ландо заметил, что Оскар стал есть больше и регулярнее, и однажды поймал себя на мысли, что радуется этому факту, как личной победе. Никто из них не заговаривал о том, что случилось в часовне и на балконе. Это было их молчаливым соглашением. Они оба понимали, что между ними что-то изменилось, и оба согласились не торопиться, дать этому изменению время укорениться. Но Ландо чувствовал, как внутри него самого что-то медленно и мучительно перестраивается. Он ловил себя на том, что смотрит на Оскара дольше, чем нужно, и отводит глаза только тогда, когда Оскар начинает замечать. Он замечал вещи, которых не замечал раньше, и каждая из этих вещей отзывалась в нём странным теплом. Как Оскар поправляет волосы, когда задумывается, одним точным движением отбрасывая чёлку со лба. Как он хмурится, читая историю болезни, и как его губы беззвучно проговаривают ключевые слова, будто он пробует их на вкус. Как он благодарит медсестёр после каждой операции, коротко и сдержанно, но всегда искренне, и как медсёстры после этого улыбаются. Это сводило с ума. Оскар, со своей стороны, держал дистанцию ровно на том уровне, который установил Ландо. Он не пытался прикоснуться, не искал встреч вне работы, не говорил ничего, что можно было бы истолковать как давление, но Ландо видел его взгляды. Иногда, поднимая голову от монитора, он ловил на себе тёмный, сосредоточенный взгляд Оскара, который тот тут же отводил, делая вид, что читает какие-то бумаги. И каждый раз от этого взгляда по спине пробегало горячее чувство, и сердце начинало биться быстрее. Напряжение росло. Не между ними, а внутри Ландо. Он чувствовал его физически: в груди, в кончиках пальцев, в том, как сердце ускорялось каждый раз, когда Оскар входил в ординаторскую или просто проходил мимо него в коридоре. Он всё ещё не был готов назвать это чувство словом, но оно уже имело над ним власть, и с каждым днём эта власть становилась сильнее. Всё изменилось в четверг, когда Макс объявил, что клиника проводит ежегодный благотворительный приём. Каждый год нейрохирургическое отделение устраивало формальный ужин для спонсоров, попечительского совета и ведущих врачей клиники. Присутствие было обязательным для всех старших ординаторов и аттендингов, а дресс-код требовал отказаться от больничных халатов в пользу вечерних костюмов. Макс зачитал объявление на консилиуме, и по комнате прокатился смешанный гул: кто-то застонал, кто-то начал обсуждать, где брать костюм, а Кими Антонелли громко заявил, что наденет самое красивое, что у него есть. Ландо терпеть не мог эти мероприятия. Ему приходилось вылезать из удобного хирургического костюма, надевать рубашку, которая давила на шею, и изображать светскую беседу с людьми, которые не отличали МРТ от КТ. Но в этом году всё было иначе. В этом году на приёме будет Оскар, прошлые года он пропускал то по причине операций, то по другим делам. В этом году наконец-то он будет не в больничном халате или хирургическом костюме, а в вечернем костюме. И эта мысль заставляла Ландо третий день подряд пересматривать свой гардероб с придирчивостью, которую он обычно приберегал для анализа ангиограмм. День приёма выпал на пятницу, и к вечеру отделение напоминало растревоженный улей. Все, у кого не было срочных операций, разбежались по домам готовиться, и Ландо тоже уехал в свою квартиру с твёрдым намерением не нервничать. Он трижды переоделся, отверг две рубашки, потому что одна была слишком мятой, а вторая слишком тесной в плечах, отгладил ту, которая казалась наименее удушающей, и в итоге всё равно опоздал к началу. Банкетный зал, который клиника арендовала для приёма, находился в десяти минутах ходьбы от больницы. Это был старый особняк с высокими потолками, хрустальными люстрами и паркетом, который скрипел под ногами, несмотря на явную дороговизну ремонта. Когда Ландо вошёл, приём уже был в разгаре. Врачи и спонсоры стояли группами, официанты в белых перчатках разносили шампанское на серебряных подносах, где-то в углу негромко играл струнный квартет, и музыка была достаточно тихой, чтобы не мешать разговорам, но достаточно живой, чтобы создавать атмосферу. Воздух пах духами, цветочными композициями и лёгким волнением, которое всегда сопровождает официальные мероприятия. Ландо взял бокал с подноса, поправил воротник рубашки и начал высматривать знакомые лица. Джорджа он заметил почти сразу: тот стоял у колонны с бокалом минеральной воды и смотрел на происходящее с выражением доброжелательного скепсиса. На Джордже был безупречно сидящий серый костюм и галстук цвета мокрого асфальта, и Ландо в очередной раз поразился тому, как бета-анестезиолог умудряется выглядеть так, будто только что сошёл со страниц журнала, даже когда всю ночь перед этим провёл в операционной, а утром участвовал в разборе неблагоприятного исхода. — Ты опоздал, — сказал Джордж вместо приветствия, и в его голосе не было ни упрёка, ни удивления. — Я не мог выбрать рубашку. — Ты не мог выбрать рубашку, потому что нервничаешь. — Джордж сделал глоток шампанского и посмотрел на Ландо поверх бокала с тем самым выражением, которое всегда заставляло Ландо чувствовать себя прочитанным. — Он ещё не пришёл. — Кто? — спросил Ландо и тут же понял, что вопрос звучит глупо, а его уши, кажется, уже начали краснеть. Джордж улыбнулся той самой улыбкой, от которой Ландо всегда хотелось одновременно ударить его и обнять, и сказал: — Пиастри. Он всё ещё в клинике, заканчивает какую-то срочную консультацию с Максом по новому пациенту. Будет через полчаса. Ландо кивнул и пригубил стакан с соком, стараясь не подавать виду, что сердце только что пропустило удар. Он не видел Оскара вне больничных стен ни разу с момента их разговора на балконе. Он вообще плохо представлял себе, как Оскар выглядит без хирургического костюма. И эта мысль заставляла его нервничать гораздо сильнее, чем он был готов признать даже самому себе. Полчаса растянулись в вечность. Ландо поговорил с Шарлем, который пришёл без Макса, потому что Макс задерживался на той же консультации, что и Оскар. Шарль был в тёмно-синем костюме и выглядел так, будто всю жизнь провёл на светских раутах, хотя Ландо знал, что на самом деле он предпочёл бы провести вечер дома с Максом и Маттиа. Они обсудили последние новости педиатрического отделения, и Шарль рассказал, что Эмма, та самая девочка с мальформацией, полностью восстановилась и теперь занимается плаванием. Ландо слушал, кивал и время от времени бросал взгляды на дверь. Потом он поговорил с Кими Антонелли, который влетел в зал в тёмно-синем костюме, сияя так, будто это был его личный праздник. Кими немедленно направился к столу с закусками и начал дегустировать всё подряд, громко комментируя каждое блюдо. — Доктор Норрис, там мини-тарталетки с лососем, Вы должены попробовать, и ещё какие-то штуки с козьим сыром, я съел уже четыре штуки, и если меня спросят что-нибудь про нейрохирургию, я не смогу ответить, потому что весь мой мозг занят козьим сыром, — выпалил он. Ландо усмехнулся и взял тарталетку, чтобы Кими успокоился. Он стоял у стола с закусками и жевал, крайне неуклюже, потому что крошки сыпались на рубашку, когда входная дверь особняка открылась и вошёл Оскар. На секунду Ландо забыл, как жевать. Потом забыл, как дышать. Потом вспомнил, что стоит с набитым ртом посреди банкетного зала, и судорожно сглотнул, едва не подавившись. Оскар был в чёрном костюме, который сидел на нём так, будто его шили на заказ. Белая рубашка, тёмный галстук, запонки, которые поблёскивали в свете люстр. Он был гладко выбрит, волосы уложены аккуратнее обычного, а на лице застыло то самое выражение спокойной собранности, которое Ландо видел у него перед началом сложной операции. Только теперь эта собранность была направлена не на пациента, а на толпу незнакомых людей, и Ландо вдруг понял, что Оскар тоже нервничает. Не показывает — он никогда не показывал — но нервничает. Оскар прошёл в зал, поздоровался с кем-то из попечительского совета, пожал протянутую руку, взял бокал с подноса у проходящего официанта. Его взгляд скользнул по собравшимся, пересёк зал и наткнулся на Ландо. Мир остановился. По крайней мере, Ландо показалось, что мир остановился. Оскар смотрел на него, и Ландо смотрел на Оскара, и между ними было расстояние в ползала, но Ландо чувствовал этот взгляд так же явственно, как если бы Оскар стоял вплотную и касался его плечом. В этом взгляде не было ничего непрофессионального или что нарушало бы их молчаливое соглашение не торопиться. Оскар отвёл глаза первым и продолжил разговор со спонсором. Ландо выдохнул и понял, что всё это время держал воздух в лёгких. Кими, стоявший рядом, проследил за направлением его взгляда и тихо присвистнул, не переставая жевать. — Ого, — сказал он. — Пиастри в костюме. Я думал, он спит в хирургическом, и у него в шкафу только три пары одинаковых штанов. — Заткнись, Антонелли, — сказал Ландо беззлобно, всё ещё глядя в ту сторону, где только что стоял Оскар. Кими ухмыльнулся и взял пятую тарталетку. Ландо отошёл от стола с закусками и направился в другой конец зала, пытаясь занять себя чем-нибудь. Он заговорил с заведующим кардиологией, который оказался на удивление скучным собеседником и рассказывал о своих пациентах с таким монотонным голосом, что у Ландо начали слипаться глаза. Он обсудил с Джорджем перспективы новой анестезиологической аппаратуры, которую клиника собиралась закупать в следующем квартале, и Джордж неожиданно оживился и начал показывать на телефоне фотографии каких-то датчиков. Он даже попытался заговорить с одним из спонсоров о фантомных болях после ампутации, но спонсор побледнел, извинился и быстро ретировался к бару. Всё это время он чувствовал присутствие Оскара в зале. Не видел, но чувствовал, как чувствуют приближение грозы по тому, как меняется воздух. Это было похоже на слабое электрическое поле, которое накрывало его каждый раз, когда Оскар проходил мимо или оказывался в той же части зала. Один раз Оскар прошёл буквально в метре от него, направляясь к группе хирургов из травматологии, и Ландо почувствовал едва уловимый запах хвои, смешанный с запахом дорогого одеколона, и у него слегка закружилась голова. Оскар не остановился и даже не посмотрел в его сторону, но Ландо готов был поклясться, что он сделал это намеренно. А может, и нет. Может, Ландо просто сходил с ума. К девяти вечера официальная часть закончилась, и гости разбились на небольшие группы. Спонсоры, устав от медицинских разговоров, уехали, музыканты сделали перерыв и вышли покурить, и атмосфера стала менее формальной. Кто-то уже снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, кто-то перешёл с шампанского на виски, а Кими Антонелли уговорил одного из интернов станцевать с ним что-то, отдалённо напоминающее медленный фокстрот, хотя на самом деле это было нечто среднее между вальсом и попыткой не упасть. Ландо стоял у окна с бокалом апельсинового сока и наблюдал за танцполом, чувствуя себя на удивление спокойно. Интерн, которого мучил Кими, путался в ногах и постоянно извинялся. Кими смеялся и показывал движения заново, и весь этот спектакль был гораздо интереснее, чем разговоры спонсоров о налоговых вычетах за благотворительность. — Развлекаешься? Ландо обернулся. Оскар стоял в полушаге от него, держа в руке бокал с чем-то прозрачным и газированным, и смотрел на танцпол с тем же выражением, с каким обычно смотрел на снимки МРТ. Ландо не слышал, как он подошёл, и теперь почувствовал лёгкую досаду от того, что Оскар застал его врасплох. — Антонелли сегодня в ударе, — сказал он, кивая в сторону танцпола. — Он уже съел половину шведского стола и теперь сжигает калории. Боюсь, к концу вечера он уговорит танцевать кого-нибудь из попечительского совета. Оскар проследил за его взглядом и чуть приподнял бровь. — Я бы на это посмотрел. Особенно на лицо миссис Харрисон, когда Кими попытается прокрутить её под рукой. Ландо фыркнул и чуть не поперхнулся соком. Он представил пожилую миссис Харрисон, главу попечительского совета, которую энергичный Кими раскручивает в танце, и эта картина была настолько абсурдной, что он не сдержал смех. — Миссис Харрисон, кажется, весит вдвое больше Кими. Если он попытается её прокрутить, она улетит в оркестровую яму, а Кими получит растяжение запястья и не сможет ассистировать неделю. — Я напишу ему больничный, — сказал Оскар, и в его голосе послышалась та самая сухая ирония, которую Ландо раньше принимал за холодность. — Диагноз: острая недостаточность чувства самосохранения. Ландо улыбнулся и отпил ещё сока. Стоять рядом с Оскаром было странно легко. В больнице между ними всегда висело рабочее напряжение, даже когда они перестали спорить и начали нормально общаться, и это напряжение никуда не уходило, оно просто меняло форму. Здесь, в банкетном зале Оскар казался другим. Просто человеком в хорошо сидящем костюме. — Кстати, о костюмах, — сказал Ландо и склонил голову набок, разглядывая Оскара с нарочитым вниманием. — Ты что, нанял стилиста? Или у тебя в шкафу просто лежит парадный выход для случаев, когда нужно впечатлить спонсоров? Оскар опустил взгляд на свой пиджак, провёл ладонью по лацкану и снова посмотрел на Ландо. В его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. — Это костюм моего отца. Он надевал его на свадьбу, а потом отдал мне. Я перешил рукава, потому что у отца руки длиннее. Ландо присвистнул. — Ты перешил костюм сам? — Я умею обращаться с иголкой. Это не сильно отличается от наложения швов на сосуды. — Конечно, — Ландо кивнул с серьёзным лицом, хотя внутри у него всё смеялось. — Наложение швов на брючный ремень и наложение швов на мозговую артерию. Примерно одно и то же. Дай угадаю, ты и запонки себе сам сделал? Из старых хирургических зажимов? — Нет, запонки подарила мама, — сказал Оскар, и его голос стал чуть мягче, утратив обычную сухость. — На выпускной из медицинской школы. Она сказала, что если я собираюсь всю жизнь провести в операционной, то хотя бы на выпускном я должен выглядеть так, будто у меня есть личная жизнь. Ландо улыбнулся и покачал головой. Он представил Оскара двадцати с чем-то лет, получающего запонки от мамы и обещающего, что личная жизнь у него будет. Интересно, думал ли он тогда, что через десять лет будет стоять на благотворительном приёме и обсуждать костюм с коллегой, которого поцеловал в часовне на рассвете. — Моя мама подарила мне галстук, — сказал он. — На первое собеседование в эту клинику. Он был ужасного оранжевого цвета, такой яркий, что его, наверное, было видно из космоса, и я его ни разу не надел. Но она до сих пор спрашивает, почему я не ношу его на все важные встречи. — Потому что ты не хочешь, чтобы тебя видели в оранжевом галстуке? — Потому что я не хочу, чтобы меня путали со светофором, — уточнил Ландо. — А теперь представь, я вхожу в операционную в оранжевом галстуке, и Джордж говорит: «Норрис, пациент под наркозом, можно начинать», а я говорю: «Подожди, сначала галстук поправлю, он сигнализирует о готовности к операции». Оскар издал короткий смешок и покачал головой. Ландо вдруг понял, что слышал его смех всего несколько раз за всё время знакомства, и каждый раз это было похоже на редкое природное явление. — Кстати, о галстуке, — сказал Оскар. — Твой галстук сидит криво. Ландо опустил глаза и потрогал узел. Галстук действительно перекосился, и сколько бы он ни поправлял его за вечер, тот всё равно сползал влево. — Я ненавижу галстуки, — признался он. — Надеваю их раз в год и каждый раз чувствую себя так, будто меня душат. — Иди сюда, — сказал Оскар. Он отставил свой бокал на подоконник, взял Ландо за плечи и развернул к себе. Его пальцы ловко взялись за узел галстука и начали его поправлять. Ландо замер. Оскар стоял очень близко, ближе, чем полагалось коллегам на официальном мероприятии. Его руки двигались аккуратно и точно, как во время операции, и Ландо чувствовал это движение через ткань рубашки, каждое прикосновение пальцев к шее и лёгкое касание. Он чувствовал запах хвои и дорогого одеколона. — Ты пользуешься моментом, — сказал он негромко и тут же пожалел, потому что голос прозвучал ниже обычного. — Я поправляю тебе галстук, — сказал Оскар, не отрываясь от своего занятия. — Ты стоишь в пяти сантиметрах от моего лица и делаешь это уже значительно дольше, чем требуется для поправления галстука. — Галстук сложный, — сказал Оскар без тени смущения. — У него трудный узел. И ткань скользит. — Да неужели. Оскар наконец закончил и разгладил галстук ладонью. Потом он опустил руки, но не отошёл, и Ландо понял, что отступать он не собирается. Они стояли лицом к лицу, и между ними было расстояние, которое явно нарушало все нормы коллегиального общения на официальных приёмах. — Так лучше, — сказал Оскар, и его голос был тихим, почти интимным. — Теперь ты похож на человека, который умеет завязывать галстук. — Я не умею, это ты мне его поправил. Это мошенничество. — Я сохраню твой секрет, — сказал Оскар. — При одном условии. — Каком? — Ты потанцуешь со мной. Прямо сейчас. Ландо моргнул и перевёл взгляд на танцпол, где Кими всё ещё кружил интерна, а к ним присоединились ещё несколько пар. Струнный квартет заиграл что-то медленное и ненавязчивое. — Ты же сказал, что не танцуешь. — Я соврал, танцую. Просто я не хотел танцевать ни с кем из присутствующих. — А со мной хочешь? — Очевидно. Ландо выдохнул и поставил свой бокал рядом с бокалом Оскара. — Ладно, Пиастри. Пойдём, но если ты начнёшь комментировать мои движения, я уйду. — Я никогда не комментирую чужие движения на танцполе. — Ну-ну. — Это профессиональная деформация, но на танцполе я выключаю внутреннего хирурга. Они вышли на танцпол, и оркестр как раз взял первые аккорды медленной мелодии. Оскар положил одну руку на талию Ландо, и ладонь легла уверенно и естественно, а вторую взял его ладонь, переплетая пальцы. Ландо положил свободную руку на плечо Оскара и почувствовал, как под его ладонью напряжены мышцы. — Ты нервничаешь, — сказал он, и это был не вопрос. — Нет. — Врёшь, у тебя плечо как деревянное. Оскар на секунду прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Мышцы под ладонью Ландо чуть расслабились. — Я не танцевал с тех пор, как... — он запнулся, подбирая слово. — Давно. Очень давно. — Так расслабься. Это же не операция. От тебя не требуется идеальной статистики, никто не будет оценивать твои движения. — От меня всегда требуется статистика, — сказал Оскар, но в его голосе уже не было напряжения. — Это проклятие. — Тогда давай так, — Ландо чуть сжал его плечо. — Ты ведёшь, я следую. Если я наступаю тебе на ногу, это моя ошибка. Если мы врезаемся в другую пару, это тоже моя ошибка. Ты чист. Абсолютная невиновность. — Ты серьёзно предлагаешь мне списать все возможные ошибки на тебя? — Да. Оскар посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах медленно разгоралось что-то тёплое, что-то, что Ландо не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Это самое романтичное, что мне когда-либо предлагали, — сказал он. — Но нет, если мы врежемся, я беру половину вины. — Пятьдесят на пятьдесят? — Сорок на шестьдесят. Ты младше по званию, с тебя спрос меньше. — Ах так, — Ландо усмехнулся и качнулся в такт музыке. — Тогда, если мы врежемся в миссис Харрисон, сто процентов вины на тебе. — Справедливо. Они двигались медленно, и Ландо заметил, что Оскар действительно умеет танцевать. Он вёл уверенно, но не давил, и его рука на талии Ландо лежала легко и естественно, как будто всегда там была. Ландо перестал смотреть на свои ноги и поднял глаза. — Ты кого-нибудь пригласишь на танец после меня? — спросил он и тут же понял, что вопрос прозвучал более ревниво, чем он рассчитывал. — Зачем? Ты единственный, с кем я хотел танцевать. Ландо споткнулся о собственную ногу. Оскар придержал его за талию и помог восстановить равновесие. — Ты в порядке? — Ты сказал это специально, — выдохнул Ландо, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. — Сказал что? — Что я единственный, с кем ты хотел танцевать, чтобы я споткнулся. Это была ловушка. — Это не была ловушка, я просто сказал как есть. Ландо покачал головой и почувствовал, как уши становятся горячими. Оскар явно заметил это, потому что уголок его губ снова дрогнул в почти-улыбке. — Ты ужасный человек, — сказал Ландо. — Ты стоишь здесь, в костюме своего отца, поправляешь мне галстук, а потом говоришь такие вещи и делаешь вид, что это просто... Как с тобой вообще можно работать? — Мы работаем вместе уже почти пять лет, — напомнил Оскар. — Как-то справлялись. — Это потому что я раньше не знал, что ты умеешь флиртовать. Я думал, что ты просто ледяной мудак с идеальной статистикой. — Я ледяной мудак с идеальной статистикой, который умеет флиртовать, — поправил Оскар. — Это разные компетенции. Ландо рассмеялся в голос, и несколько пар вокруг обернулись на них. Кими с танцпола помахал рукой, заметив, что они танцуют вместе, и Ландо заметил, как интерн, танцующий с Кими, что-то шепчет ему на ухо, явно обсуждая новую пару в центре зала. — О нас уже сплетничают, — сказал он. — Пусть, — сказал Оскар. — Мы ничего не нарушили, просто танцуем. — Мы флиртуем. — Флирт не запрещён корпоративными правилами. Я проверял. Ландо снова рассмеялся и покачал головой. — Конечно, ты проверял. Ты наверняка распечатал правила и подчеркнул нужные пункты маркером. — Жёлтым маркером, — уточнил Оскар. — Красный я использую только для критических замечаний. Танец закончился, и музыка сменилась на что-то более быстрое и ритмичное. Кими немедленно оживился и начал показывать интерну новые движения. Ландо и Оскар отошли с танцпола и вернулись к окну, где оставили свои бокалы. Ландо взял свой сок и сделал большой глоток, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся быстрее обычного. Ему было жарко, хотя в зале работали кондиционеры, и он подумал, что этот танец стоил всех неудобных рубашек и официальных приёмов вместе взятых. — Так, — сказал он, отдышавшись. — Это было весело. — Да, — сказал Оскар. — Я тоже так думаю. — Ты умеешь танцевать. Кто бы мог подумать. — Я многому научился в медицинской школе. Танцы не входили в программу, но я брал частные уроки. — Ты брал частные уроки танцев? — Ландо уставился на него, и Оскар пожал плечами так, будто это было само собой разумеющимся. — Я не люблю делать вещи плохо. Если уж танцевать, то правильно. — Ты невыносим. — Ты говоришь это уже в пятый раз за вечер. — Потому что это правда. Ты невыносим, и я не понимаю, почему я до сих пор стою здесь с тобой. Оскар повернулся к нему, и на его лице было то самое выражение, которое Ландо видел во время их споров в ординаторской. — Может быть, потому что тебе нравится со мной стоять? Ландо открыл рот, закрыл и снова открыл, но слова не приходили. Оскар ждал, и в его глазах плясали искорки, которые Ландо раньше принимал за отражение люстр, но теперь не был в этом уверен. — Может быть, — сказал он наконец. Оскар кивнул, как будто получил подтверждение какого-то внутреннего расчёта, и взял свой бокал. — Хорошо. Тогда, когда в следующий раз будет благотворительный приём, я снова поправлю тебе галстук. — Он снова будет кривой? — Я на это надеюсь.