Клипирование

Ландо допил сок, поставил бокал на подоконник и повернулся к Оскару. В зале снова заиграла музыка, кто-то из гостей двинулся к танцполу, а Кими Антонелли где-то на другом конце зала громко рассказывал историю, судя по жестам, явно связанную с его итальянским детством. Вокруг него собралась небольшая группа интернов, которые слушали с открытыми ртами, периодически взрываясь смехом. Ландо сунул руку в карман пиджака и нащупал пачку сигарет. Он не курил уже пару недель, но сейчас, после танца, после этого разговора, после того как Оскар поправлял ему галстук и смотрел на него так, будто решал уравнение с единственно правильным ответом, ему вдруг захотелось выйти на воздух. Он вытащил пачку и повертел её в пальцах. — Я выйду на балкон, — сказал он. — Покурить. Он посмотрел на Оскара и чуть приподнял пачку. — Пойдёшь со мной? Оскар перевёл взгляд с пачки на лицо Ландо. — Пойду, — сказал Оскар и отставил свой бокал. Они прошли через зал, обогнули танцпол и вышли через боковую дверь на открытую террасу. Особняк, в котором проходил приём, был старым, с широкими балконами и коваными перилами, и терраса выходила прямо в небольшой сад, который сейчас тонул в темноте. Фонари вдоль дорожек горели тусклым жёлтым светом, и где-то в кустах шуршал ветер. С террасы доносился приглушённый шум приёма, смех и обрывки музыки. Ландо достал сигарету, закурил и облокотился на перила. Первая затяжка обожгла горло, и он на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как никотин медленно разливается по телу. Он курил редко и только в двух случаях. Когда было очень хорошо или когда было очень плохо. Сейчас он не мог точно сказать, какой из этих двух случаев применим к происходящему. Всё смешалось: тепло от танца, волнение от близости Оскара, лёгкое головокружение от выпитого сока и чужого одеколона. Оскар встал рядом, облокотившись на перила, и посмотрел в темноту сада. На нём всё ещё был пиджак, и Ландо заметил, что он не замёрз, хотя ночной воздух был прохладным. Альфы вообще мёрзли реже. Или, может, Оскар просто не подавал виду. — Ты не куришь, — сказал Ландо, выпуская дым в сторону. — Нет, но мне нравится запах. Ландо повернул голову и посмотрел на него. — Запах сигарет? — Не знаю, может быть. — Оскар помолчал. — Может быть, мне нравится, что ты куришь только когда тебе хорошо или когда тебе плохо. Это как индикатор и я сразу понимаю, в каком ты состоянии, ещё до того, как ты откроешь рот. Ландо усмехнулся и стряхнул пепел в темноту. — Ты и это проанализировал. — Ты сам сказал в прошлый раз на нашем балконе, в клинике. — Оскар на секунду запнулся, и Ландо понял, что он только что назвал технический балкон «нашим», и от этого слова внутри что-то потеплело. — Я всегда запоминаю то, что ты говоришь. Ландо сделал ещё одну затяжку и медленно выдохнул дым. Тот растворился в холодном воздухе. — В тот раз было плохо, у тебя пациентка умерла, а я не знал, как тебе помочь. — А сейчас? Ландо посмотрел на кончик сигареты, на оранжевый огонёк, который разгорался и гас, и на тлеющий пепел, который осыпался вниз. — Сейчас хорошо. Странно, но хорошо. Я танцевал с тобой, и это было... — Он не закончил фразу и вместо этого снова затянулся. Оскар не торопил его. Он стоял и ждал, и это ожидание было спокойным и терпеливым, как всё, что он делал. Ландо вдруг подумал, что Оскар вообще никогда его не торопил. Даже когда спорил на консилиумах, даже когда давил и требовал, он никогда не пытался заставить Ландо быть быстрее, чем тот мог. — Ты удивительный человек, Пиастри, — сказал он, глядя в темноту. — Ты бесишь меня, но ты удивительный. — Я тоже так думаю про тебя, — сказал Оскар. — Ты бесишь меня, но ты удивительный. Ландо хмыкнул и сделал последнюю затяжку перед тем, как затушить сигарету о перила и выбросить окурок в урну, стоявшую у стены. Он повернулся к Оскару и опёрся спиной о перила, скрестив руки на груди. — Спасибо, что вышел со мной, я не люблю курить один. — Я знаю, — сказал Оскар. — Поэтому ты меня позвал. Ландо покачал головой и улыбнулся. Оскар всегда всё понимал. Всегда. И это раздражало, и восхищало одновременно. Он смотрел на Оскара, на его чёткий профиль в свете фонарей, на то, как ветер шевелит его волосы, и чувствовал, что сегодняшний вечер что-то изменил. Не сильно, не окончательно, но ощутимо, как будто они перешли ещё одну невидимую черту и оказались ближе, чем были до начала танца. — Нам, наверное, пора возвращаться, — сказал он, не двигаясь с места. — Наверное, — согласился Оскар и тоже не двинулся с места. Они постояли так ещё несколько минут, слушая шум ветра в кустах и далёкую музыку, доносившуюся из зала. Потом Ландо оторвался от перил и направился к двери, и Оскар пошёл за ним, и никто из них не сказал больше ни слова. Слова были не нужны. Внутри, в тепле и шуме банкетного зала, Оскар снова взял бокал с подноса у проходящего официанта. Ландо заметил это краем глаза, но не придал значения. Оскар выпил шампанское быстро, почти залпом, и поставил пустой бокал на соседний столик. Через несколько минут он взял ещё один. Ландо, который в это время разговаривал с Джорджем о новой анестезиологической аппаратуре, заметил, что Оскар стоит у стойки бара и о чём-то беседует с барменом. Тот налил ему что-то прозрачное в высокий бокал. Оскар взял его и сделал глоток, и Ландо увидел, как его плечи слегка расслабились. Не так, как после танца, а по-другому, тяжелее. — Пиастри сегодня пьёт, — заметил Джордж, проследив за взглядом Ландо. — Я видел его у бара уже дважды или трижды. — Он говорил, что выпил два или три бокала за вечер. — За вечер возможно, но последние полчаса он пьёт чаще, чем обычно. Ты бы присмотрел за ним. Ландо кивнул и снова посмотрел на Оскара. Тот как раз допил свой бокал и поставил его на стойку. Его движения были всё ещё точными, но в них появилась какая-то замедленность, как у человека, который тщательно контролирует каждое своё действие. Ландо слишком хорошо знал этот признак. Так Оскар выглядел, когда пытался скрыть, что с ним что-то не так. После приёма гости начали расходиться около полуночи. Ландо попрощался с Джорджем, который уехал первым, сославшись на утреннюю смену, и с Кими, который всё ещё не растерял энтузиазма и обещал остаться до конца, даже если для этого придётся танцевать в одиночестве. Шарль ушёл раньше всех, получив сообщение от Макса и быстро собравшись, бросив на ходу, что Маттиа не хочет засыпать без него. Ландо уже собирался вызвать такси, когда заметил Оскара, стоящего у гардероба. Оскар держал в руке пустой бокал и смотрел на него так, будто пытался вспомнить, как он здесь оказался. Его галстук был чуть ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а на лице застыло выражение глубокой задумчивости, которое Ландо видел у него только в двух случаях: когда он изучал сложный снимок и когда он выпил лишнего. Сейчас был явно второй случай. — Пиастри, — позвал Ландо, подходя ближе. Оскар поднял голову и моргнул, фокусируя взгляд на Ландо. Этот процесс занял у него заметно больше времени, чем обычно. — Норрис, — сказал он и поставил бокал на стойку гардероба с такой осторожностью, будто бокал был хрупким хирургическим инструментом, который мог разбиться от неосторожного движения. — Ты всё ещё здесь. Я думал, ты уехал. — Я ещё здесь, а ты, кажется, перебрал шампанского. Оскар нахмурился и попытался выпрямиться, что ему почти удалось. — Я выпил два бокала, — сказал он. — Или три. И потом ещё что-то, что налил бармен. Он сказал, это джин. Я никогда не пил джин. Мне не понравилось. — Ты считал. — Я всегда считаю. Это профессиональная привычка. — Оскар запнулся и посмотрел на Ландо слегка расфокусированным взглядом. — Но после четвёртого я сбился. Кажется, их было пять. Или шесть. Я не уверен. Ландо усмехнулся и подхватил Оскара под локоть, когда тот чуть качнулся, пытаясь отойти от стойки. Оскар не отстранился. Его рука была тёплой, почти горячей, а запах хвои смешался с лёгким ароматом шампанского и чего-то ещё, вероятно, того самого джина, и Ландо на секунду задержал дыхание. Оскар опёрся на него тяжелее, чем ожидал Ландо, и пробормотал что-то неразборчивое про то, что пол в этом особняке неровный. — Ладно, гений счёта, — сказал Ландо, поправляя хватку на его локте. — Ты на машине? — Да, но я не сяду за руль. Я выпил два, или три, или пять, или шесть бокалов, а потом ещё джин. Я не знаю, сколько это в сумме. — Правильное решение. Я почти трезвый, так что я тебя отвезу. Оскар нахмурился и посмотрел на Ландо с искренним недоумением, которое на его обычно собранном лице выглядело почти комично. — Ты не пил? Совсем? — Я пил апельсиновый сок. — Весь вечер? — Весь вечер. Оскар кивнул с очень серьёзным видом, как будто Ландо только что сообщил ему важный клинический факт, требующий немедленного осмысления. Потом он полез в карман пиджака, долго возился с подкладкой и наконец достал ключи от машины. — Держи, только осторожно. У неё очень чувствительное сцепление. Если нажмёшь слишком резко, она заглохнет. Я не хочу, чтобы она заглохла. Она хорошая машина. Я её люблю. Ландо взял ключи и подхватил Оскара под руку. Они вышли из особняка и направились к парковке. Оскар шагал рядом, и его плечо то и дело прижималось к плечу Ландо, и Ландо уже не сомневался, что это не случайно. — Ты тёплый, — сказал Оскар, когда они шли через парковку. — И пахнешь апельсинами и сигаретами. И ещё чем-то. Чем-то твоим. Мне нравится, как ты пахнешь. — Спасибо, Пиастри. Ты тоже пахнешь. Джином. Оскар нахмурился и, кажется, обиделся. — Джин был плохой идеей, я больше никогда не буду пить джин. Запомни это. — Непременно запишу в твою медицинскую карту. «Непереносимость джина, выражающаяся в потере способности считать выпитые бокалы». Машина Оскара оказалась тёмно-синим седаном, припаркованным в дальнем конце стоянки, под старым платаном, с которого на капот нападали жёлтые листья. Ландо усадил Оскара на пассажирское сиденье, обошёл машину и сел за руль. В салоне пахло кожей и хвоей, тем самым запахом, который он теперь узнал бы из тысячи. Он завёл двигатель, настроил зеркала и выехал с парковки. — Адрес? — спросил он. Оскар назвал улицу, и Ландо кивнул. Он знал этот район, тихий и зелёный, с невысокими домами и старыми деревьями вдоль тротуаров. До него было минут пятнадцать езды. Первые пять минут прошли в тишине. Оскар сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в окно на проплывающие мимо фонари. Его рука лежала на подлокотнике, и иногда его пальцы шевелились, как будто он что-то считал про себя. Потом он вдруг заговорил, не поворачивая головы. — Ты очень красиво танцуешь, я не ожидал. Ты двигаешься так, будто музыка у тебя внутри. Ландо бросил на него короткий взгляд. — Спасибо. Ты тоже. Хотя ты сказал, что не танцуешь, а потом оказалось, что ты брал частные уроки и вообще умеешь это делать. — Я не хотел хвастаться, вообще не люблю хвастаться. Но мне нравилось танцевать с тобой. Мне было хорошо. Давно мне не было так хорошо. Оскар повернул голову и посмотрел на Ландо. Его взгляд был расфокусированным, но очень серьёзным. — Ты очень красивый, — сказал он. — Я хотел сказать тебе это весь вечер, но не знал как. Ты красивый, и у тебя руки не дрожали, когда ты танцевал. Ландо чуть сильнее сжал руль и заставил себя смотреть на дорогу. — Оскар, ты пьян. Очень пьян. — Это не отменяет того факта, что ты красивый. Я пьян, но я не слепой. Ты красивый, Ландо. Очень. — Ты поправлял мне галстук и рассказывал про жёлтый маркер. — Я пытался отвлечься. Если бы я не отвлекался, я бы поцеловал тебя прямо там, у окна, при всех. А это было бы нарушением протокола. Ландо выдохнул и свернул на нужную улицу. Оскар тем временем перестал смотреть в окно и теперь смотрел только на Ландо, и Ландо чувствовал этот взгляд кожей. — Ты пахнешь апельсиновым соком и сигаретами, — повторил Оскар, но теперь его голос звучал тише, интимнее. — И ещё чем-то. Чем-то, что есть только у тебя. Я чувствую это даже сейчас, сквозь джин. Твой запах. — Оскар, мы почти приехали. Давай ты выйдешь из машины и ляжешь спать. — Я не хочу спать. Я хочу смотреть на тебя. Можно? Я просто буду смотреть. Ландо припарковался у дома Оскара и заглушил двигатель. Наступившая тишина была почти оглушительной. Ночной район спал, фонари горели через один, и в их жёлтом свете мокрый после недавнего дождя асфальт блестел, как чёрное стекло. Он повернулся к Оскару, чтобы сказать, что они на месте, и замер. Оскар смотрел на него. Не так, как смотрят на коллегу после совместной поездки. Совсем не так. Его глаза были тёмными, почти чёрными, с расширенными зрачками, и в них горело что-то, от чего у Ландо перехватило дыхание. Оскар смотрел на него так, будто они всё ещё танцевали в банкетном зале, будто между ними всё ещё звучала музыка, будто он ждал этого момента весь вечер и теперь не собирался упускать. — Оскар, мы приехали, — сказал Ландо, но его голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Я знаю, — сказал Оскар и не двинулся с места. Он отстегнул ремень безопасности и повернулся в своём кресле, подаваясь ближе. Медленно, но без колебаний. Его рука легла на спинку водительского сиденья, пальцы почти касались плеча Ландо, и Ландо почувствовал тепло, исходящее от его ладони, даже сквозь ткань пиджака. Оскар наклонился, и свет уличного фонаря упал на его лицо, и Ландо увидел каждую ресницу и крошечную родинку на скуле, которую он никогда раньше не замечал, а так же чёрточку губ, которые приближались к его собственным. — Оскар, — повторил Ландо, но это прозвучало уже не как предупреждение, а как вопрос, на который он сам не знал ответа. Оскар преодолел оставшиеся сантиметры и поцеловал его. Медленный, настойчивый, глубокий поцелуй и в нём чувствовался не только голод, но и нежность, которую Оскар не умел выражать словами. Его ладонь скользнула с сиденья на плечо Ландо, потом на шею, и пальцы запутались в волосах на затылке, легко поглаживая кожу. От него пахло шампанским, джином и хвоей. Губы Оскара двигались не торопясь, но очень уверенно, и Ландо на секунду потерялся в этом ощущении. Его собственная рука сама собой легла на грудь Оскара, и он почувствовал, как под его ладонью бьётся чужое сердце. Быстро-быстро. А потом он вспомнил. Два бокала. Или три. Или пять. Или шесть. И джин, который Оскар поклялся больше никогда не пить. Он упёрся ладонью в грудь Оскара и надавил, разрывая поцелуй. Оскар замер в нескольких сантиметрах от его лица, тяжело дыша, и его глаза были такими тёмными, что зрачок почти полностью поглотил радужку. Он выглядел ошеломлённым и голодным одновременно, как человек, которого только что оторвали от чего-то жизненно важного. — Стоп, — сказал Ландо. — Оскар, стоп. Ты пьян. Оскар моргнул, и на его лице появилось выражение, которого Ландо никогда раньше не видел. Обида, почти детская. — Я не настолько пьян, — сказал он, и его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой. — Я знаю, что я делаю, очень хорошо. Я хочу тебя поцеловать и хотел этого весь вечер. Весь месяц. Всю жизнь, кажется. — Ты выпил шампанского и джина. Ты сам сказал, что сбился со счёта и не в том состоянии, чтобы принимать такие решения. Оскар отодвинулся, но только для того, чтобы снова податься вперёд. Его ладонь всё ещё лежала на плече Ландо, и пальцы чуть сжались, будто он боялся, что Ландо исчезнет прямо сейчас. — Я хотел тебя поцеловать ещё до шампанского, — сказал он, и его голос был полон отчаянной искренности. — Весь вечер. Когда ты стоял у окна с этим дурацким апельсиновым соком. Когда ты смеялся над Кими и чуть не подавился. Когда я поправлял этот галстук, который всё равно сползал набок, как бы я ни старался. Я хотел тебя поцеловать каждую минуту этого вечера, и я не сделал этого только потому, что обещал тебе не давить, но сейчас я не давлю. Я просто... — Он запнулся и прижался лбом к виску Ландо, и его дыхание было горячим и частым, а голос дрожал. — Пожалуйста… Не отталкивай меня. Только не сейчас. Ландо закрыл глаза и почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой ком. Голос Оскара, обычно ровный и сдержанный, сейчас звучал как просьба, на которую у него не было правильных слов. Он не требовал, а просил, и от этого было только тяжелее. — Оскар, я не отталкиваю тебя, — сказал он тихо. — Я останавливаю тебя, потому что ты слишком много выпил, и не хочу, чтобы завтра ты проснулся и жалел. — Мне не будет жаль, — сказал Оскар, и его голос стал настойчивее. — Мне никогда не будет жаль. Я хочу тебя, уже несколько недель. Может, месяцев. Может, с того самого первого консилиума, когда ты сел напротив меня и начал спорить про эмболизацию, как будто я был твоим личным врагом. И я знаю, что хочу тебя поцеловать. Это единственное, в чём я уверен. Ландо открыл глаза и посмотрел на него. Оскар сидел, прижавшись лбом к его виску, и его пальцы всё ещё сжимали плечо Ландо, как будто он держался за единственную опору в мире. Его волосы растрепались, галстук болтался на одной петле, и он был пьян, очень пьян, но каждое его слово было правдой. — Ты правда этого хочешь? — спросил Ландо. — Да. — Ты хочешь этого прямо сейчас, пьяный, в машине, в половине первого ночи? — Я хочу этого где угодно и когда угодно, но ты прав. Сейчас неправильно. Я понимаю это умом. — Он убрал руку с плеча Ландо и прижал ладонь к своему виску. — Но всем остальным я просто хочу, чтобы ты остался. Пожалуйста, Ландо. Не уходи. Ландо выдохнул и собирался ответить что-то разумное, что-то про завтрашний день и трезвую голову, но воздух в машине вдруг стал гуще. Запах хвои, который до этого был просто приятным фоном, внезапно усилился и обволок его со всех сторон. Тёплый, терпкий, обволакивающий. Ландо почувствовал, как внутри что-то отзывается на этот запах, глубокое и древнее, что не имело никакого отношения к разумным решениям и обещаниям подождать до завтра. Он забыл выпить подавители. Эта мысль вспыхнула где-то на задворках сознания и тут же погасла, потому что думать было трудно. Последний раз он принимал таблетки шесть часов назад, перед началом приёма, а потом был апельсиновый сок, и танец, и разговоры на балконе, и он просто забыл. Забыл, потому что был занят тем, что смотрел на Оскара и пытался понять, что между ними происходит. А теперь его организм, лишённый химической защиты, впитывал феромоны альфы, который сидел в полуметре от него и смотрел так, будто Ландо был единственным человеком в мире. Ландо почувствовал, как по телу разливается жар. Медленно и неумолимо, как контрастное вещество на ангиограмме, заполняя каждый сосуд, каждую клетку. Запах Оскара стал острее и ближе, и Ландо вдруг осознал, что всё ещё держит его за руку, и что пальцы Оскара горячие и чуть дрожат, и что кожа у него сухая и очень тёплая. Он посмотрел на их переплетённые пальцы и почувствовал, как живот сводит сладкой судорогой. — Оскар, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло и низко. — Я забыл выпить подавители. Последний раз было шесть часов назад, перед самым приёмом. Я просто... забыл. Он не закончил. Оскар поднял голову и посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Понимание, смешанное с голодом. Альфа в нём почувствовал омегу, который перестал блокировать свою природу. Оскар медленно, очень медленно поднёс руку Ландо к своему лицу и прижался губами к запястью, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Прикосновение обожгло, как разряд тока, и Ландо судорожно втянул воздух. — Ты пахнешь иначе, — сказал Оскар, и его голос стал глубже, в нём появились низкие вибрирующие ноты, которых Ландо никогда раньше не слышал. — Ты пахнешь... Боже, Ландо. Твой запах. Я чувствую его даже сквозь джин. Я не могу думать ни о чём другом. Ландо не ответил, потому что думать он тоже не мог. Всё, что он мог, это чувствовать. Жар в груди, слабость в коленях, пульсацию в кончиках пальцев и этот запах, хвойный и густой, который заставлял его подаваться вперёд, сокращая расстояние между ними. Оскар отпустил его запястье и потянулся к его лицу, и ладонь легла на щёку Ландо, большая и тёплая, и большой палец провёл по скуле с нежностью, которая странно контрастировала с голодом в его глазах. — Я всё ещё пьян, — сказал Оскар, и в его голосе слышалась мука. — Ты заслуживаешь не такого, а чтобы всё было правильно, чтобы я был трезв и помнил каждую секунду. — Чёрт, я уже не хочу правильно, — услышал Ландо собственный голос. — Я хочу тебя. Сейчас.. Пожалуйста, Оскар. Слово «пожалуйста» сломало в Оскаре что-то последнее. Он притянул Ландо к себе через центральную консоль, и их губы встретились. Ландо запустил пальцы в волосы Оскара и притянул его ещё ближе, и Оскар застонал ему в губы, низко и глубоко, и этот звук отозвался в животе Ландо горячей волной. Ландо перебрался на заднее сиденье первым, потянув Оскара за собой. Оскар замешкался на секунду, ударился плечом о дверной косяк и пробормотал что-то неразборчивое, кажется, про чёртову машину, которая не рассчитана на такие манёвры, но Ландо уже тянул его за ворот рубашки, и Оскар поддался, падая на сиденье рядом с ним. В салоне было тесно, колени упирались в спинку переднего кресла, локоть Ландо задел подголовник, и он рассмеялся, потому что всё это было ужасно нелепо и ужасно правильно одновременно. — У тебя машина не рассчитана на такие манёвры, Пиастри, — сказал он, пытаясь устроиться так, чтобы не задеть ручку двери. — Ты когда выбирал модель, вообще не думал, что на заднем сиденье может понадобиться дополнительное пространство? Оскар, который как раз пытался стянуть пиджак и запутался в рукаве, замер и посмотрел на Ландо с выражением оскорблённого достоинства. — Я выбирал эту машину за топливную экономичность и рейтинг безопасности. Заднее сиденье было не главным критерием. Я не думал, что мне придётся... делать это в машине. — А зря… Рейтинг безопасности важен, но практичность тоже имеет значение. — Ландо наконец выпростал ноги из-под Оскара и откинулся на спинку. Его галстук болтался на одной петле, рубашка наполовину вылезла из брюк, и он точно знал, что пахнет сигаретами и своими проявляющимися феромонами. Оскар смотрел на него, и его взгляд медленно скользил по расстёгнутому воротнику, по спутанным волосам, по губам, которые всё ещё горели после поцелуя. — Ты много говоришь, — сказал Оскар и подался вперёд с грацией, которую несколько бокалов шампанского и джин почти не испортили. — Я всегда много говорю, это не новость. Ты просто раньше не обращал внимания, потому что был занят тем, что бесился на меня, а теперь у тебя другие приоритеты. — Ландо потянул его за рубашку, и Оскар навис над ним, упираясь руками в сиденье по обе стороны от его головы. В тусклом свете уличного фонаря его лицо было наполовину в тени, наполовину в золоте, и Ландо на секунду забыл, что хотел сказать дальше. Оскар наклонился и поцеловал его в уголок рта, потом в челюсть, потом в шею под ухом. Его губы были горячими и влажными, и Ландо почувствовал, как по телу разливается жар, который уже не имел никакого отношения к пропущенным подавителям. — Я никогда тебя не ненавидел, — сказал Оскар, и его голос вибрировал у самой кожи Ландо. — Ты меня бесил, а это совсем другое. — Ты уже говорил на балконе, но я не против послушать ещё раз, особенно если ты продолжишь делать это. — Ландо запустил пальцы в волосы Оскара и чуть сжал их, направляя его голову ниже. Оскар послушно двинулся вниз, целуя ключицы, потом ямочку между ними, потом провёл языком по грудине, и Ландо зашипел сквозь зубы, выгибаясь навстречу. Оскар поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были почти чёрными, дыхание сбилось, и он выглядел так, будто балансировал на грани контроля, которая становилась всё тоньше. Ландо знал этот взгляд. Так Оскар смотрел на сложный доступ, когда нужно было принять решение за долю секунды. Только сейчас под его руками был не пациент. Под его руками был Ландо. — Ты всё ещё можешь меня остановить, — сказал Оскар, и его голос был низким и хриплым. — Если ты скажешь нет, я остановлюсь. Обещаю. — Я знаю, но я не хочу. Продолжай. Оскар выдохнул с облегчением и снова наклонился к нему. Ландо закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Пальцы Оскара расстёгивали пуговицы на его рубашке медленно и методично, одну за другой, и эта медлительность сводила с ума. Когда рубашка наконец распахнулась, Оскар провёл ладонями по его груди, по рёбрам, по животу, и Ландо выгнулся навстречу этому прикосновению. — Ты жилистый, — сказал Оскар с ноткой удивления в голосе. — Меньше меня, но мышцы есть. Я не ожидал. Я думал, ты будешь... мягче. — Ты думал, я прячу под халатом скелет? — Ландо приподнялся на локтях и посмотрел на Оскара. — Я стою по шесть часов за ангиографом, Пиастри. Это нагрузка. Плюс я бегаю по лестницам, потому что лифт в нашем отделении вечно занят. И я ем нормальную еду, что бы там Джордж ни говорил. — Джордж говорит, что ты питаешься кофе и круассанами. — Джордж преувеличивает, иногда я ем салат. Оскар фыркнул и снова поцеловал его, и Ландо ответил с готовностью. Теснота салона перестала иметь значение. Колени, упирающиеся в спинку сиденья, перестали иметь значение. Имели значение только руки Оскара, которые скользили по его телу, и губы, которые оставляли влажные дорожки на коже, и запах, хвойный и тёплый, который заполнил весь салон. Ландо потянул рубашку Оскара вверх, и Оскар помог ему, стягивая её через голову. Теперь Ландо мог видеть его целиком. Широкие плечи, которые всегда казались такими внушительными под хирургическим халатом, оказались ещё шире без него. Мышцы на груди и животе были рельефными и чёткими, и Ландо провёл по ним ладонями, чувствуя тепло и упругость. — Ты вообще не похож на человека, который целыми днями стоит у операционного стола, — сказал он, ощупывая бицепс Оскара. — У тебя режим тренировок? Или ты просто таскаешь пациентов? — Я плаваю по утрам, — сказал Оскар, чуть нахмурившись. — И делаю упражнения с собственным весом. Отжимания, подтягивания. Ничего особенного. — Ничего особенного, боже. — Ландо покачал головой и провёл большим пальцем по ключице Оскара. — Ты как минимум на пять килограммов тяжелее меня, и всё это мышцы. Я рядом с тобой выгляжу как твой младший брат. — Ты не выглядишь как младший брат. — Оскар наклонился и поцеловал его плечо, потом ключицу, потом грудь, спускаясь всё ниже. Его язык оставил влажную дорожку на животе Ландо, и Ландо вцепился пальцами в спинку сиденья. — Ты делаешь это так, будто у тебя есть пошаговая инструкция, — выдохнул он. Оскар поднял голову, и на его лице было выражение, которое Ландо мог описать только как профессиональный интерес плюс алкогольное любопытство. — Я изучаю твою реакцию, у каждого свои триггерные точки. Твои, кажется, здесь, — он провёл языком по нижней части живота, — и здесь, — поцеловал внутреннюю сторону бедра через ткань брюк, — и вот здесь, — легонько прикусил кожу у тазовой косточки. Ландо застонал и закрыл лицо ладонями. — Ты невозможен, даже в постели ведёшь себя как хирург. — Я не в постели, а на заднем сиденье машины. Постель была бы удобнее, но ты сказал, что не хочешь ждать, а я не мог ждать. — Оскар на секунду задумался. — Но в следующий раз я хочу, чтобы была постель и нормальное освещение. Я хочу видеть тебя. Ландо убрал руки от лица и посмотрел на Оскара. Тот стоял на коленях между его ног, полураздетый, с взлохмаченными волосами и припухшими губами, и выглядел при этом так, будто делал важнейшую операцию в своей жизни. — Ладно, доктор Пиастри, — сказал Ландо. — Раз уж ты так дотошен, может, применишь свои исследовательские навыки и поможешь мне снять брюки? А то они начинают быть проблемой. Оскар посмотрел на него, и в его глазах мелькнул тот самый опасный блеск. — С удовольствием, — сказал он и взялся за ремень Ландо. Его пальцы работали быстро и точно, несмотря на выпитое, и через несколько секунд брюки полетели на пол вслед за пиджаком и рубашками. Ландо остался в одном белье, и прохладный воздух из кондиционера коснулся его разгорячённой кожи. Оскар стянул с него бельё и отбросил его в сторону, и теперь смотрел на Ландо так, как смотрел на операционное поле. Сосредоточенно. Внимательно. Оценивая каждый изгиб и каждую линию. — Ты пялишься, — сказал Ландо. — Ты тоже. — Ладони Оскара легли на бёдра Ландо и медленно прошлись вверх, к талии, большими пальцами надавливая на мышцы. — Ты очень красивый. Я, кажется, уже говорил, но повторю. Оскар опустил голову, и Ландо перестал дышать. Губы Оскара коснулись внутренней стороны его бедра, легко и невесомо, потом прошлись выше, и Ландо откинулся на спину. Язык провёл дорожку от колена вверх, зубы легонько прикусили кожу у паха, и Ландо зашипел и вцепился пальцами в спинку сиденья. — У тебя очень чувствительная кожа, — сказал Оскар, и его голос звучал так, будто он делал научное наблюдение. — Здесь особенно. — Он провёл языком по складке между бедром и тазом, и Ландо выгнулся дугой. — Ты можешь просто сделать это и не комментировать? — выдохнул он. — Могу, но тебе же нравится, когда я комментирую. Твоё дыхание учащается каждый раз, когда я говорю. Ландо хотел возразить, но Оскар накрыл губами головку члена, и все слова исчезли. Он действовал не торопясь, размеренно, и Ландо чувствовал каждый сантиметр, каждое движение языка и лёгкое касание зубов. Оскар изучал его реакцию, то ускоряясь, то замедляясь, то отстраняясь и проводя языком по стволу, то снова погружая его в тепло своего рта. Одна его рука лежала на бедре Ландо, прижимая его к сиденью, а вторая скользнула ниже. Ландо запустил пальцы в волосы Оскара и намотал пряди на кулак, не надавливая, просто держась. — Боже, Оскар, — выдохнул он, и его голос сорвался на стон. Оскар не ответил, он был занят, но его пальцы сжали бедро Ландо чуть сильнее, и в этом жесте было что-то собственническое. Он продолжал двигаться, и Ландо чувствовал, как удовольствие нарастает волнами. Свободная рука Оскара скользнула выше, нашла сосок Ландо и слегка сжала его, и Ландо вскрикнул. Оскар тут же оторвался и поднял голову. — Слишком? — Нет. Продолжай… Пожалуйста. Оскар кивнул и снова опустился, и Ландо почувствовал, как его губы смыкаются вокруг члена. Он больше не сдерживал звуки. Мир сузился до этого тесного салона, до горячего рта, до хвойного запаха, который смешивался с запахом их тел. — Я сейчас кончу, — выдохнул он. — Оскар, я сейчас... Оскар не отстранился. Он ускорился, и Ландо кончил ему в рот с глухим криком, выгибаясь дугой на сиденье. Оскар сглотнул и продолжал держать его во рту, пока Ландо не перестал вздрагивать, и только потом отстранился и вытер губы тыльной стороной ладони. Ландо лежал и смотрел в потолок машины, пытаясь собрать себя заново. Оскар сидел рядом, и на его лице было выражение абсолютного удовлетворения, смешанного с алкогольной расслабленностью. — Ты проглотил, — сказал Ландо, когда к нему вернулась способность говорить. — Да. — Это было... у меня нет слов. — Не описывай. Ландо повернул голову и посмотрел на Оскара. Тот всё ещё был в брюках, которые теперь явно стали ему тесны, и его грудь блестела от пота. Ландо протянул руку и провёл ладонью по его животу. — Иди сюда, — сказал он. Оскар подался вперёд, и Ландо помог ему снять брюки. Теперь они были обнажены полностью, и Ландо на секунду замер, разглядывая его. Широкоплечий, мускулистый, с чётким рельефом, Оскар был прекрасен в тусклом свете фонаря, и его член, твёрдый и влажный, упирался в живот. — Потрись об меня, — сказал Ландо. — Я хочу чувствовать тебя. Оскар наклонился и поцеловал его, и Ландо ответил, чувствуя вкус себя на его губах. Оскар устроился сверху, опираясь на локти, и Ландо обхватил ногами его талию. Оскар начал двигаться, прижимаясь к Ландо всем телом, и каждое движение заставляло их обоих стонать. Кожа к коже, жар к жару, и между ними не было ничего, только пот и смазка. — Ты такой твёрдый, — прошептал Ландо, проводя ладонями по спине Оскара. — Ты весь как скала. Я не могу... Боже, Оскар. Оскар ускорился, его движения стали рваными, и он уткнулся лицом в шею Ландо. Его запах стал гуще и слаще, и Ландо почувствовал, как волна жара накрывает его с головой. Он вцепился в плечи Оскара, оставляя на коже следы от ногтей. — Давай, — шептал он. — Давай, я здесь. Оскар кончил с глухим стоном, и Ландо чувствовал, как его член пульсирует, как горячая влага разливается между их телами. Оскар несколько раз толкнулся, продлевая оргазм, и потом замер, обессиленный. Его сердце колотилось так громко, что Ландо слышал его биение. Они лежали, переплетённые, мокрые и удовлетворённые, и никто не хотел двигаться. Ландо провёл пальцами по спине Оскара, от лопаток до поясницы, и почувствовал, как тот вздрагивает. — Это было... — начал он и замолчал. — Да, — сказал Оскар в его шею. — Это было и я ни о чём не жалею.