Клипирование

Прошла неделя после инцидента с Харрисом, и жизнь в клинике постепенно вошла в новое русло. Сплетни не утихли полностью, но изменили тон. Теперь, когда Оскар публично заявил о своих чувствах, а Харрис получил публичную выволочку, медсёстры перешёптывались не о том, что Пиастри бросит Норриса, а о том, что они на удивление хорошо смотрятся вместе. Ландо всё ещё ловил на себе взгляды в коридорах и в кафетерии, но теперь в них было меньше осуждения и больше жадного любопытства. Он привыкал. Медленно конечно, но привыкал. Сами отношения развивались ровно и спокойно. Они всё так же работали вместе, пересекаясь на консилиумах, в операционных и в ординаторской, но теперь Оскар иногда задерживал руку на плече Ландо, когда проходил мимо его стула, а Ландо приносил ему зелёный чай без сахара ровно в то время, когда у Оскара заканчивалась предыдущая кружка. Они пару раз ночевали друг у друга после долгих смен, но дальше поцелуев и объятий не заходило. Оскар не давил, он вообще никогда не давил, а Ландо не торопился. Воспоминания о той ночи в машине были горячими и яркими, но Ландо чувствовал, что хочет, чтобы их первый настоящий, полностью осознанный раз случился не на заднем сиденье и не под воздействием пропущенных подавителей. Он хотел, чтобы это было осознанно, трезво и правильно. Четверг начался с катастрофы, как и большинство худших дней в нейрохирургии. В отделение поступил экстренный пациент, мужчина пятидесяти лет с разрывом аневризмы средней мозговой артерии. Его доставили из другого госпиталя, потому что их сосудистый хирург был в отпуске, и счёт шёл на часы. Макс бросил в операционную Оскара, Кими на ассистенцию, и вызвал Ландо для срочной интраоперационной ангиографии. Ландо прибежал из кафетерия, бросив на столе недоеденный сэндвич и остывший кофе, и встал за ангиографическую стойку, даже не успев толком отдышаться. Операция шла тяжело с самого начала. Аневризма оказалась сложной формы, с широкой шейкой и кальцинированными стенками, которые крошились под зажимом, как яичная скорлупа. Оскар работал молча, в своём обычном режиме полной концентрации, только иногда бросая короткие команды Кими, и Ландо видел на экране ангиографа, как спазмируются сосуды вокруг операционного поля, как сужается просвет артерий и кровоток перестраивается, пытаясь компенсировать вмешательство. На третьем часу операции, когда Оскар уже почти наложил клипсу и Ландо готовился вводить контрольный контраст, случилось кровотечение. Небольшое, но в крайне неудобном месте, прямо у основания клипсы. Оскар остановил его за четыре минуты, работая с ювелирной точностью, но напряжение в операционной зашкаливало так, что у Ландо звенело в ушах. Когда операция наконец закончилась и пациента увезли в реанимацию в стабильном состоянии, Ландо вышел в предоперационную и стянул перчатки. Руки дрожали от усталости, от трёхчасового стояния у монитора и постоянного напряжения, а в висках стучало так, будто он сам только что перенёс сосудистый спазм. Он устал, а ещё ужасно голоден, и он знал, что впереди ещё как минимум два часа писанины. Оскар вышел следом, сдёрнул хирургическую шапочку и швырнул её в урну для отходов. Его лицо было мрачным, брови сведены к переносице, а губы сжаты в тонкую линию. — Ты опоздал с контрастом на второй фазе, — сказал он, и его голос был резче, чем обычно и чем когда-либо за последние недели. — Я просил ввести ровно в тот момент, когда накладываю клипсу, а ты задержался на сорок секунд. Мне пришлось работать практически вслепую, без визуализации. Ландо повернулся к нему и почувствовал, как внутри мгновенно закипает раздражение. — Я задержался, потому что твой ассистент перекрыл мне обзор, — сказал он, стараясь говорить ровно, но получалось плохо. — Антонелли случайно задел стойку локтем, когда поворачивался за зажимом, и мне пришлось перекалибровывать изображение. Это заняло сорок секунд. — Ты мог предупредить меня голосом, я бы подождал. — Ты бы подождал? — Ландо невесело усмехнулся. — Ты орал на всю операционную, чтобы я вводил контраст немедленно. Кричал «Норрис, контраст, сейчас!», и я ввёл, как только смог! Оскар сжал челюсти так, что на скулах заиграли мышцы, и провёл рукой по волосам, взлохмачивая их ещё больше. — Я не орал, а говорил громко, потому что у пациента падало давление и счёт шёл на секунды. Это была критическая фаза операции. — Ты говорил громко, потому что ты не умеешь контролировать свой тон, когда нервничаешь, но это не моя вина, что аневризма оказалась сложнее, чем мы думали. — Ландо скрестил руки на груди и посмотрел на Оскара в упор. — Ты всегда так делаешь. Когда что-то идёт не по плану, ты начинаешь искать виноватого. Сегодня виноватым оказался я. В прошлый раз был Кими, и ты на него так же орал. Кто будет следующим? Джордж? Макс? Оскар сделал шаг к нему, сокращая расстояние, и Ландо почувствовал волну хвойного запаха, густого и резкого. Альфа внутри Оскара реагировал на конфликт, его феромоны заполнили предоперационную за считанные секунды, и Ландо ощутил, как внутри что-то отзывается. Его собственный запах, задавленный подавителями, попытался пробиться наружу, и он сдержал его усилием воли, но это стоило ему заметного напряжения. — Я не ищу виноватых, просто констатирую факты, — сказал Оскар, и его голос понизился на полтона, стал ниже и опаснее. — Ты опоздал с контрастом, так ведь и было. Я не говорю, что ты плохой специалист, никогда такого не говорил. Я.. агрх я имею в виду, что этот конкретный момент можно было отработать лучше. — Может, тебе нужен ассистент, который не задевает стойки? Или операционная, где оборудование не стоит прямо на проходе? Когда мы переезжаем в новое крыло, кстати? Ты не в курсе, Макс говорил что-нибудь на последнем административном собрании? — Это не относится к делу. — Это прямо относится к делу! — Ландо тоже повысил голос, и его запах, пробившийся сквозь подавители, вырвался наружу и смешался с запахом Оскара. Предоперационная наполнилась сложным коктейлем из хвои и чего-то сладковатого, собственного аромата Ландо, который он так старательно глушил таблетками все эти годы. — Ты требуешь от меня идеальной работы в условиях, которые далеки от идеальных. Я не могу телепортировать контраст в сосуды силой мысли, Пиастри. Мне нужно время, и мне нужно, чтобы никто не пинал стойку с оборудованием, пока я работаю. Но это случайности, так ведь бывает. Оскар открыл рот, чтобы ответить, но осёкся на полуслове. Его ноздри дрогнули, и Ландо увидел, как расширились его зрачки. Запах. Оскар почувствовал его запах, пробившийся сквозь химический барьер. — Ты... — начал он и замолчал. Ландо тоже почувствовал. Воздух в предоперационной стал гуще, плотнее, и злость, которая кипела в нём минуту назад, начала трансформироваться во что-то другое. — Что я? — спросил он, хотя уже знал ответ. Оскар шагнул к нему и прижал к стене. Его руки легли на плечи Ландо, вдавливая его в холодный кафель, а глаза горели тем самым тёмным огнём, который Ландо видел в машине. — Твой запах, я чувствую его даже сквозь подавители. Ты злишься, и он пробивается, я… впервые чувствую его так чётко. Ландо смотрел на него, и его сердце колотилось где-то в горле. Он всё ещё злился, но это уже не имело значения. Единственное, что имело значение, это руки Оскара на его плечах и запах, который обволакивал его со всех сторон. — Я всё ещё злюсь на тебя, — сказал он, но его голос прозвучал ниже обычного. — Я знаю, — сказал Оскар. — Я тоже злюсь, но и хочу тебя… Ландо облизал пересохшие губы и быстро посмотрел на дверь предоперационной. — Мы в больнице, здесь могут пройти в любой момент. — Пациента увезли, бригада уже ушла и дверь закрыта… и заперта. Я запер её, когда вошёл. — Оскар наклонился и провёл губами по его шее, от уха до ключицы, и Ландо задохнулся от этого прикосновения. — Скажи нет, и я остановлюсь. Скажи да, и я возьму тебя прямо здесь. Ландо посмотрел на него, на его горящие глаза, на приоткрытые губы, на капельку пота, стекающую по виску, и выдохнул. — У тебя есть презерватив? Оскар моргнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на смущение. — Вообще-то да. Я ношу с собой с тех пор, как мы... ну, с той ночи в машине. На всякий случай. Ландо уставился на него и вдруг рассмеялся, хотя ситуация была совершенно не смешная. — Ты носишь с собой презервативы на работу? В клинику? Ты, Оскар Пиастри, король протоколов, профессиональной этики и стерильности, таскаешь презервативы в кармане халата? — Не в кармане халата, а во внутреннем кармане пиджака, который висит в моём шкафчике в раздевалке, парочку в кармане с собой. Я же не идиот, храню их в стерильных условиях. — Оскар осёкся и посмотрел на Ландо с выражением, которое можно было назвать оборонительным. — Ты будешь смеяться или мы займёмся делом? Ландо взял его за ворот хирургического костюма и притянул к себе. — И то, и другое, но сначала дело. Оскар прижал Ландо к стене всем телом и поцеловал его, жёстко и требовательно, и Ландо ответил с той же злостью, которая всё ещё кипела в груди. Они только что кричали друг на друга из-за сорока секунд задержки контраста, а теперь вжимались губами в губы, пытаясь сбросить оставшееся напряжение единственным доступным способом. Ландо запустил пальцы в волосы Оскара и сжал их, возможно, сильнее, чем нужно, и Оскар низко зарычал ему в губы. Одежда полетела на пол. Хирургический костюм Оскара, рубашка Ландо, брюки, бельё. Всё это сдиралось в спешке, с рывками и тихими ругательствами, пока наконец они не остались стоять друг перед другом полностью обнажёнными в тесной предоперационной, освещённой только тусклой лампой над раковиной. Ландо скользнул взглядом по телу Оскара. Широкие плечи, рельефная грудь, мышцы живота, которые напрягались при каждом движении, член, уже твёрдый и влажный на кончике. Оскар был прекрасен, и Ландо хотел его так сильно, что у него подкашивались колени. Оскар снова прижал его к стене и начал целовать шею, плечи, ключицы, спускаясь всё ниже. Его руки скользили по телу Ландо, изучая его заново, но на этот раз без той методичной медлительности, которую он демонстрировал в машине. Сейчас он торопился, потому что оба они были на взводе после операции и ссоры, и времени на прелюдию не было. Ландо не возражал. Он сам был на таком же взводе. Оскар развернул его лицом к стене, и Ландо упёрся ладонями в холодный кафель. Он почувствовал, как пальцы Оскара скользят по спине… по позвоночнику, ниже, и дыхание перехватило. Оскар наклонился к его уху, и его голос был низким и хриплым. — Я всё ещё злюсь, — сказал он, но его руки двигались нежно, поглаживая бёдра Ландо, разводя их в стороны. — Но я не хочу сделать тебе больно. Скажи, если что-то не так. — Я тоже, — ответил Ландо и выгнул спину, прижимаясь ягодицами к паху Оскара. — Но если ты сейчас остановишься, я тебя убью. Оскар издал короткий смешок и потянулся к своему скинутому костюму, доставая маленькую упаковку из кармана штанов. Ландо услышал, как он рвёт упаковку презерватива, и оглянулся через плечо. Оскар раскатывал латекс по члену, и его пальцы двигались быстро и точно, как во время операции. Ландо не удержался от комментария. — Ты даже презерватив надеваешь как хирург, отработанно. Оскар поднял голову и посмотрел на него с тем самым выражением, которое Ландо видел в операционной, когда что-то шло не по плану. — Ты хочешь комментировать мою технику или хочешь, чтобы я тебя трахнул? Ландо открыл рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное, но Оскар уже прижался к нему сзади, и его член скользнул между ягодиц Ландо. Естественная смазка омеги уже выступила у входа, влажная и горячая, и Оскар провёл по ней пальцами, проверяя готовность. Ландо застонал и упёрся лбом в холодный кафель. — Ты уже мокрый, — сказал Оскар, и в его голосе послышалось собственническое удовлетворение. — Твой запах... Ландо, твой запах. Даже сквозь подавители ты пахнешь так, что у меня кружится голова… Ландо не ответил, потому что в этот момент Оскар начал входить. Медленно, сантиметр за сантиметром, давая Ландо время привыкнуть. Смазка омеги делала процесс гладким, но Оскар был большим, и Ландо почувствовал, как растягиваются мышцы вокруг его члена. Он зашипел сквозь зубы и вцепился пальцами в стену. — Нормально? — спросил Оскар, останавливаясь на полпути. Его голос был напряжённым, и Ландо чувствовал, как дрожат его руки на его бёдрах. — Да, продолжай. Оскар вошёл до конца одним плавным движением и замер, давая им обоим время привыкнуть. Ландо чувствовал его внутри, то как пульсирует его член, и это ощущение было настолько интенсивным, что он на секунду забыл, как дышать. Потом Оскар начал двигаться. Первый толчок был медленным и глубоким. Второй быстрее. Третий заставил Ландо застонать в голос. Оскар наращивал ритм постепенно, но неумолимо, и вскоре уже вбивался в Ландо с такой силой, что тот едва удерживался на ногах. Кафельная стена была холодной, но Ландо не чувствовал холода. Он чувствовал только Оскара, его плоть внутри, пальцы, впивающиеся в бёдра, и горячее частое дыхание на своём затылке. — Ты такой тугой, — выдохнул Оскар, и его голос сорвался на стон. — Несмотря на смазку... Боже, Ландо... Ландо не ответил, потому что не мог говорить. Он только стонал и вжимался лицом в стену, пока Оскар брал его сзади, сильно и ритмично. Предоперационная наполнилась звуками: влажные шлепки кожи о кожу, сбитое дыхание, стоны, которые Ландо не мог сдержать. Хвойный запах Оскара смешивался с его собственным запахом, сладковатым и ярким, который прорвался сквозь подавители и заполнил всё помещение. Любой омега или альфа, проходящий мимо, сразу понял бы, что здесь происходит, но сейчас Ландо было всё равно. Оскар сменил угол и попал точно по простате, и Ландо вскрикнул, выгибаясь дугой. Оскар тут же сбавил темп и наклонился к его уху. — Слишком? — Нет, ещё. Пожалуйста, ещё… Оскар подхватил его под живот, прижимая к себе, и продолжил двигаться, целенаправленно задевая ту же точку при каждом толчке. Ландо чувствовал, как удовольствие нарастает волнами, мышцы живота сводит судорогой, а пальцы на ногах поджимаются сами собой. Оскар тоже ощущал его приближающийся оргазм по тому, как сжимались мышцы вокруг члена, и ускорился. — Давай, — шептал он ему в ухо. — Ландо… И Ландо сорвался. Оргазм накатил ослепляющей волной, и он кончил на стену и на пол, даже не прикасаясь к себе. Мышцы вокруг члена Оскара сжались в спазме, и Оскар застонал, делая последние глубокие толчки, прежде чем кончить самому. Ландо чувствовал, как член пульсирует внутри, и это ощущение продлило его собственный оргазм. Они замерли, тяжело дыша. Оскар всё ещё держал Ландо за бёдра, не давая ему упасть, и его лоб прижимался к затылку Ландо. Постепенно дыхание выровнялось, и тишина предоперационной нарушалась только тихим гулом вентиляции под потолком. Ландо оторвал лоб от стены, чувствуя, как холодный кафель остужает разгорячённую кожу, и хрипло рассмеялся. — Ты всё ещё злишься? Оскар издал смешок и поцеловал его в плечо. — Нет. А ты? — Я вообще забыл, из-за чего мы спорили. Оскар осторожно вышел из него и стянул презерватив. Ландо повернулся и прислонился к стене спиной, потому что ноги всё ещё не держали. Они смотрели друг на друга, мокрые, раскрасневшиеся, удовлетворённые, и в воздухе всё ещё витал смешанный запах хвои и чего-то сладкого. — Ты понимаешь, что теперь вся предоперационная пахнет нами? — сказал Ландо. — Понимаю, но мы ведь приберёмся. — Там, на стене, кажется, остались следы. Оскар проследил за его взглядом и пожал плечами. — У нас есть дезинфицирующие салфетки. Ландо рассмеялся и покачал головой. — Мы только что занимались сексом в больничной предоперационной, а ты уже думаешь о дезинфицирующих салфетках. — Кто-то должен о них думать. Мы же не хотим, чтобы санитарка завтра задавала вопросы. Ландо оторвался от стены и начал собирать свою одежду, разбросанную по полу. Оскар помог ему найти второй носок, который залетел под раковину, и встал на колени, чтобы достать его. Они одевались в тишине, но это была комфортная тишина. Когда Ландо накинул верх хирургического костюма, Оскар подошёл к нему и взял за руку. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда злюсь. Ландо улыбнулся и сжал его пальцы. — Я знаю, я тоже тебя люблю. Даже когда ты орёшь на меня из-за сорока секунд задержки контраста. — Я говорил громко. — Ну, не так важно, я прощаю тебя. Потому что секс был отличный. *** Прошло три месяца. Ландо стоял у окна в ординаторской и смотрел, как за стеклом медленно падает снег. Крупные хлопья кружились в свете уличных фонарей и ложились на карнизы и крыши припаркованных машин. В клинике было тихо, вечерняя смена только начиналась, и в коридорах почти никого не было. Ландо держал в руках стакан с чаем, и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за эти три месяца. Оскар вошёл в ординаторскую и остановился у двери, стряхивая снег с пальто. Он только что вернулся с консультации в педиатрическом отделении, которое находилось теперь в другом, новом корпусе, и всё ещё держал в руках планшет с историей болезни. Увидев Ландо у окна, он отложил планшет на свой стол и подошёл ближе. — Снег пошёл, — сказал он, вставая рядом. — Я вижу, как раз смотрел. Оскар обнял его со спины и положил подбородок на плечо Ландо. Ландо откинулся назад, прижимаясь спиной к его груди, и они вместе смотрели, как снежинки кружатся в свете фонарей. От Оскара пахло морозным воздухом, и Ландо в который раз подумал, что запах Оскара стал для него самым родным. — Макс подписал мой перевод, — сказал он негромко. Оскар замер на секунду, потом развернул Ландо к себе лицом. — В педиатрию? — В педиатрию. К Себастьяну. Я теперь детский нейрорадиолог. — Ландо усмехнулся и покачал головой. — Звучит как название должности, которую придумали специально для меня. — Потому что её и придумали для тебя. Ты лучший нейрорадиолог в этой клинике, и дети тебя любят. Эмма до сих пор спрашивает, когда дядя Ландо снова будет смотреть её сосуды. Ландо улыбнулся и вспомнил маленькую Эмму, которая после успешной эмболизации мальформации вернулась в клинику на контрольный осмотр. Она принесла ему рисунок, на котором были изображены два человечка с подписью «доктор Ландо и доктор Оскар», и гордо заявила, что они теперь её любимые врачи. Ландо, услышав это, вышел в коридор и несколько минут стоял, прижавшись лбом к стене, потому что в горле стоял ком. За эти три месяца многое изменилось. Ландо постепенно снизил дозу подавителей, и хотя тремор не прошёл полностью, он стал реже и слабее. Джордж сказал, что это прогресс, и потребовал, чтобы Ландо продолжал в том же духе. Оскар поддерживал его каждый день, напоминал о еде, следил, чтобы он спал хотя бы шесть часов, и ни разу не упрекнул его, когда что-то шло не так. Их отношения перестали быть тайной для отделения совсем, и они особо не сдерживали себя при коллегах. Оскар держал Ландо за руку в лифте, поправлял ему воротник перед консилиумами и однажды, когда кто-то из новых интернов позволил себе неосторожный комментарий про омег в нейрохирургии, он произнёс короткую речь, которая заставила интерна покраснеть до корней волос и извиниться. К удивлению Ландо, Макс и Шарль теперь иногда приглашали их на ужин. Для Оскара это приглашение стало настоящим потрясением. Он знал Макса много лет, работал с ним бок о бок в операционных и на консилиумах, но никогда даже не догадывался, что у заведующего нейрохирургией есть муж и ребёнок. Когда Ландо впервые сказал ему, что они приглашены на ужин к Максу и Шарлю, Оскар несколько секунд просто молчал, а потом переспросил, правильно ли он расслышал. Ландо пришлось объяснять, что они женаты уже много лет, что у них есть сын Маттиа, и что весь последний год Ландо хранил эту тайну, потому что пообещал Максу никому не рассказывать. Оскар выслушал всё это с каменным лицом, а потом сказал, что Макс Ферстаппен, оказывается, умеет скрывать вещи похлеще любых разведчиков. С Маттиа Оскар был знаком и раньше, потому что мальчик иногда появлялся в клинике с Шарлем и носился по коридорам с игрушечной машинкой. Оскар пару раз видел его у поста медсестёр и даже один раз помог ему починить колесо на игрушечном Ferrari, но он и предположить не мог, что этот ребёнок имеет какое-то отношение к Максу. Теперь, когда всё встало на свои места, Оскар чувствовал себя немного оглушённым, но принял приглашение с той спокойной серьёзностью, с какой принимал любые неожиданные повороты судьбы. Маттиа обожал Ландо за то, что тот умел рисовать гоночные машины с невероятной скоростью и каждый раз придумывал новую модель, и требовал новый рисунок при каждой встрече. Макс по-прежнему оставался жёстким заведующим, но Ландо замечал, что теперь он чаще улыбается и реже срывается на ординаторов. Шарль сказал как-то, что это заслуга Ландо и Оскара, потому что Макс видит в них то, что когда-то было у них с Шарлем, и это даёт ему надежду на будущее отделения. Что касается Себастьяна и Кими Райкконен, они стали для Ландо почти семьёй за время новых совместных случаев. Кими Райкконен по-прежнему говорил мало, но каждое его слово попадало в цель, а Себастьян делился историями о своих детях и о том, как они с Кими прошли через те же трудности, с которыми сейчас сталкивались Ландо и Оскар. Их трое детей относились к Ландо как к старшему брату, и он чувствовал себя в их доме так же уютно, как в своей квартире. Оскар поцеловал Ландо в висок и оторвал его от воспоминаний. — О чём думаешь? — Обо всём, как всё изменилось… — Ландо повернулся в его руках и посмотрел ему в лицо. — Знаешь, когда я пришёл в эту клинику шесть лет назад, я думал, что самое главное в моей жизни это работа. Что если я буду лучшим, то всё остальное приложится, а потом появился ты и разрушил все мои планы. Оскар приподнял бровь. — Разрушил? — Разрушил и построил новые. Лучше прежних. — Ландо положил ладонь на его щёку и провёл большим пальцем по скуле. — Ты изменил моё представление о том, что значит быть счастливым. Раньше я думал, что счастье это когда ты всё делаешь сам и ни от кого не зависишь. А теперь я думаю, что счастье это когда ты приходишь домой и там горит свет, и на кухне стоит термос с зелёным чаем, и кто-то ждёт тебя, даже если твоя смена закончилась в полночь. Оскар смотрел на него долгим взглядом, и в его глазах было то самое выражение, которое Ландо теперь мог назвать безошибочно. Любовь. Глубокая и спокойная, как океан. — Ты стал сентиментальным, — сказал он наконец, но его голос дрогнул. — Я омега, мне можно. А ты альфа, и ты сейчас заплачешь. — Я не заплачу. — У тебя глаза блестят. — Это снег, снежинка попала когда выходил. Ландо рассмеялся и поцеловал его. Снег за окном всё падал, заметая парковку и крыши машин, а в ординаторской горел тёплый свет, и двое людей стояли у окна, обнявшись, и думали о том, что иногда самые сложные уравнения имеют самые простые решения. Иногда то, что начинается с вражды и споров на консилиумах, заканчивается любовью, которая больше, чем карьера, и больше, чем страх. В коридоре раздались быстрые шаги, и в ординаторскую заглянул Кими Антонелли. Увидев Ландо и Оскара, он заулыбался и попятился назад. — Извините, я не хотел мешать! Я просто хотел сказать, что доктор Ферстаппен зовёт всех в конференц-зал на вечерний разбор. Но вы если хотите не торопитесь, я скажу, что вы заняты! Он исчез за дверью прежде, чем кто-либо успел ответить. Ландо вздохнул и отстранился от Оскара. — Нам пора. Макс будет орать, если мы опоздаем. — Разве это не его форма общения? — Оскар взял Ландо за руку и повёл к двери. — Пойдём. Я хочу занять места рядом до того, как Кими расскажет всему отделению, что мы обнимались в ординаторской. — Будто кто-то этого итак не знал бы. Оскар усмехнулся и открыл дверь. Они вышли в коридор вместе, держась за руки, и пошли к конференц-залу, где их уже ждали Макс, Шарль, Джордж, Кими и все остальные. За окнами падал снег, а в клинике горел свет, и впереди у них была целая жизнь.